Зов

Пикси, их ледяной проводник, к исходу дня словно растаяла. Её сияние поблёкло, острые крылья-ленты обвисли, и с тихим звуком, похожим на звон разбивающейся ледяной крошки, она нырнула в складку куртки Круассана и затихла, превратившись в едва тёплую, тусклую точку.

Путники остановились в относительно сухом месте — под нависом древней ели, чьи сплетённые корни образовывали естественную пещеру. Наступил вечер первого дня, и пора было устраивать лагерь.

Круассан, сбросив рюкзак, молча растворился в сумерках и вскоре вернулся с идеально подобранной охапкой сухого хвороста — удивительно ловко найденного даже в этом влажном лесу. Элмин, кивнув одобрительно, достал из недр своего плаща небольшой медный таз и несколько склянок. Щепотка серебряного порошка, капля эфирного масла… лёгкий хлопок, и над сосудом вспыхнуло ровное, почти бездымное пламя. Маленькое чудо походной алхимии.

— Старые рецепты ещё не всё утратили, — сдержанно улыбнулся старый хранитель, подкладывая под разгорающийся огонь хворост.

Торм тем временем занимался оленями. Его большие, грубые руки двигались с неожиданной нежностью: он проверял упряжь, натирал ноги животных согревающей мазью с запахом хвои, шептал им что-то успокаивающее. Олени, уставшие от долгого пути, фыркали и покорно принимали заботу.

Синнабон, разложив на импровизированном столе из плоского камня припасы, принялась за ужин. В небольшом котле на огне зашипел лук, поплыл плотный, согревающий душу аромат вяленой оленины и сушёных грибов. Она работала молча, но её движения были спокойными и уверенными — здесь, в лесу, у огня, она чувствовала себя не просто секретаршей, а хранительницей очага этой странной, но уже ставшей своей, экспедиции.

А рядом с костром, устанавливая палатку, Круассан завёл монолог. Точнее, он обращался к Торму, который, вбивая колышки, лишь изредка ворчал в ответ.

— …и после того, как я перестроил систему учёта писем, эффективность выросла на сорок процентов, — с гордостью в голосе говорил Круассан, натягивая брезент. — Санта лично отметил, что такого порядка не было со времён Великого Упорядочивания. Пришлось, конечно, ввести новые протоколы для почтовых эльфов. Беспорядок — путь к хаосу.

— М-м-м, — промычал Торм, проверяя натяжку верёвки.

— А в прошлом году, когда отказала навигация, — Круассан, закончив со своей палаткой, принялся помогать конюху, — это я предложил временное решение с магнитными сферами. До утра продержались. Без этого полёт в Сидней мог бы сорваться.

— Крепко держались, — согласился Торм, коротко глянув на него. — У Кометы тогда подкова отлетела, помнишь? Всю дорогу на трёх тянул.

— Я помню, — Круассан кивнул, и в его тоне вдруг появилась нехарактерная нота. — Ты тогда за два часа новую выковал у того кузнеца в Австралии. Из бушера. Это… было впечатляюще.

Он умолк, будто поймав себя на том, что отвлёкся от собственных заслуг. Тишину нарушал только треск костра, бульканье котла и мирное посапывание Брея, которого Элмин рассеянно гладил у огня, уставившись в пламя и видимо что-то обдумывая.

Вечер медленно опускался на лагерь, окутывая его тёплым, живым уютом среди безмолвной, тёмной чащи.

Когда густая похлёбка была готова и разлита по мискам, все расселись у костра. Тишину леса нарушали лишь приглушённые звуки еды да потрескивание поленьев.

— Превосходно, моя дорогая, просто превосходно! — Элмин смаковал каждую ложку, и его глаза за очками сияли искренним удовольствием. — Сочетание лесных грибов и тмина… это же отсылка к старинному рецепту северных следопытов!

— Верно, — кивнул Торм, аккуратно вылизывая свою миску дочиста. Его борода скрывала улыбку, но довольные морщинки у глаз выдавали его. — Сила в ней есть, правильная. Чтоб идти да идти. Талантливый эльф, ясное дело, талантлив во всём. И списки вести, и по лесу ходить, и накормить так, что душа поёт.

Синнабон покраснела от неожиданных похвал и уткнулась в свою миску, смущённо бормоча что-то о «просто обычной похлёбке».

Круассан ел молча. Но Синнабон заметила, что он, не глядя, протянул миску за добавкой. Это было красноречивее любых слов.

Ночь в лесу была тёмной и глубокой, но под убаюкивающим шорохом ветвей в кронах все спали крепко — усталость брала своё. Синнабон делила палатку с Бреем, который, свернувшись калачиком у её ног, тихо посапывал.

Утро настало не с рассветом — под пологом леса его почти не было видно, — а с внезапной, пронзительной тревогой. Из кармана куртки Круассана, висевшей на колышке, вырвалась, словно выпущенная из лука, Пикси. Она металась по палатке, её тело вибрировало, издавая высокий, нестерпимый звон, от которого сводило зубы. Она билась о полог, указывала в сторону глухой чащи, её синие огоньки горели яростно и безжалостно.

— Хорошо, хорошо, мы поняли! — рявкнул Круассан, выскакивая из спальника. — В путь. Немедленно.

Сборы были лихорадочными и почти безмолвными. Похлёбку наскоро разогрели на остатках алхимического пламени. Палатки свернули, оленей запрягли в считанные минуты. Даже Брей чувствовал лихорадочную спешку и не носился вокруг, а жался к ногам, настороженно поглядывая на мечущуюся пикси.

Она не давала им ни секунды передышки. Едва лагерь был свёрнут, она рванула вперёд, в самую, казалось бы, непролазную чащу. Она не летела по прямой, а металась между деревьями, как пойманная в ловушку молния, огибала замшелые валуны, ныряла в овраги. Путь был мучительно трудным, олени часто останавливались, обходя бурелом, а эльфам приходилось продираться сквозь колючий кустарник, оставляя на одежде клочья ткани. Пикси вела их не по тропе, а словно по невидимому, натянутому до предела энергетическому следу, всё глубже и глубже, в самое сердце Бескрайнего Леса. Воздух становился гуще и тяжелее, свет — призрачным и зыбким, а тишина — такой плотной и внимательной, что начинала давить на виски. Они двигались уже не просто по лесу. Они входили в самую плоть древней, спящей магии, на поиск второго ключа.