Зайкин хлебушек

       Бабка Варя преставилась аккурат под Рождество Христово, то бишь, морозным утром Сочельника, Хорошо, не хорошо ли, но пожила без года век. С вечера ещё затеяла чеснок перебирать, да видать, приморилась. Посунулась к топчанчику, улеглась, накрылась лоскутным ватным одеялом, а поутру уже не поднялась. На полу остались две плетушки: в одной сорный чеснок, кое-где подопревший, в другой, заполненной на четверть, обработанный, крепкий и чистый.

     Картину оную обрисовала начавшему подтягиваться к хате деревенскому люду шустрая бабёнка Ленка Белобокова, местная хлопотушка, безвозмездно приглядывавшая за одинокими стариками. Сама инвалид второй группы, маленько сдвинутая головой, носилась по без малого на двести дворов деревне и обихаживала немощных односельчан. Писали люди по начальству, дабы положила власть Ленке какой-никакой оклад, да всё  впустую. Дескать, не положено со второй группой по психическому заболеванию работать вообще, а тем паче с людьми. А ну как подпалит кому дом, либо подушкой придушит старушку какую ни то! За свои действия, мол, не отвечает... Ну как же, за сорок лет никого не придушила, а тут - нате вам!..

       Бабу Варю обмыли, обрядили в посмертные обновки, уложили в невесть откуда взявшийся лакированный гроб с окошком в пояс, витыми  железными ручками и   защёлками. Гроб привезли на катафалке два серьёзных мужика, а от кого, так и не сказали. Выгрузили, занесли в хату, перекрестились в унисон на образа и, молча, укатили. Гадал народ, гадал, да так и не добрался до сути. Родни у бабы Вари не было, а ежели  кто из деревенских удумал почтить старушку домовиной, так ни у кого бы подобных сумашедших денег не нашлось...

       Приспела пора отпевать старушку, дать ей, так сказать, напутствие в дальнюю дорогу, в жизнь вечную. Пригласили батюшку из ближнего, что километров за полсотни, храма, да вот непруха - снегу-то за ночь намело по самое "не хочу", все пути в деревню перекрыло! Как тут быть? Бабы вскладчину несли уже в клуб поминальное: и холодное, и горячее - не съесть, не попить, и теперь лишь сокрушённо качали головами, глядя на изобильно уставленные питьем и закусью столы. Не в обратку же нести, право...

     И случилось чудо! Издалека в небе послышался сперва глуховатый, затем нарастающий, звонкий по морозу стрёкот, и показался на горизонте один, а за ним и другой вертолёт. Первый небольшой, а второй огромный, пузатый, каких над деревней отродясь не видали.

     Приземлились машины на лугу, перед хатой бабы Вари. Из меньшего вышел не просто батюшка, а важный седобородый священник при золочёном посохе и с двумя, помимо наперсного креста, панагиями на груди. Никак архимандрит, либо аж сам епископ. За ним - батюшки-святы! -  вывались из вертолётного чрева два таких из себя важных мужика в меховых дохах и песцовых ушанках, как две капли воды похожих один на другого.

       Деревня обомлела напрочь. Никак братья Макридины , Колька и Юрка? Точно, они! Колька нынче в соседней области губернаторствует, в Юрка и вовсе олигарх, коего и там, и тут в "ящике" крутят, в газетах пропечатывают как благотворителя и заступника!

       Тут старики-то и припомнили, как близнецы ещё в самом, что ни на есть, сопливом  возрасте постоянно из дома к бабе Варе сбегали, будто в её хатке и окрест мёдом намазано. Макридины жили не бедно. Отец близнецов трудился в колхозе главным зоотехником. а мать была главбухом и парторгом по совместительству. Чем уж там завлекала пацаняток баба Варя, у коей в хатке и было-то печь в полкомнаты, стол, две скамьи да топчан, застеленный ватным лоскутным одеялом. Ни телевизора тебе, ни радио, ни игрушек. Из живности во дворе три курицы, а в доме вечно спящая кошка.

       Похоже, братья Макридины сподобились отдать бабе Варе должок за какие-то её заслуги, а за какие - спросить не у кого уже было. Алексей Степанович Макридин, отец братьев, помер ещё лет десять назад, а маму Валентину Андреевну забрал к себе Юрка, который олигарх. Распрашивать же братьев не с руки. Не тот момент, да и вроде как не по чину.

       Меж тем из пузатого вертолёта церковные служки выгрузили блеснувший золотым отливом в лучах нечаянного солнышка, деревянный надгробный крест и шесть огромных корзин с живыми цветами. На памяти сельчан подобного роскошества на похоронах ещё не бывало. Ладно бы, какого предколхоза там, или знаменитого земляка провожали. Когда хоронили Героя Социалистического Труда Полину Петровну Лагутину, так всего-то два венка на холмик положили, а тут бабке-бобылихе вон какая честь!

       Управились к обеду. На поминках были все: и братья Макридины в том числе. Кстати, нормальными мужиками оказались, носы перед народом не драли. Николай Алексеевич, тот. что губернатор, ещё в прощальной речи на погосте развеял интригу. Рассказал, как бабушка Варя их с Юркой "заячьим хлебушком" потчевала. Достанет, бывало, с полочки под образами пару ломтиков чёрного хлеба, что в сельпо привозили, посыплет слегка солью и подаст ребятишкам с поклоном. Зайчик, мол, затемно ещё из леса принёс, чтобы Колька с Юркой ели, да здоровья и ума набирались, ни зверушек, ни людей не обижали и землю свою родную не хаяли.

       Такие вот дела. А Юрка-олигарх Ленке Белобоковой пожизненный оклад положил втрое больше её инвалидной пенсии. Некоторые завидовали, а Ленка за малой толикой весь тот оклад на стариков тратила. То конфеток им принесёт, то мандаринчиков каких. Ну, что с неё взять. Дурочка ведь поди...