Запахи и фотографии детства

Краснохолм – районный центр в Чкаловской (ныне Оренбургской) области. В Краснохолме я прожил с 3 до 6 лет. Этот деревенский период мог дать мне некий заряд долгожительства (помимо наследственности), т.к. среда была экологически явно чистая.
Жили мы в довольно большом одноэтажном доме (обычной русской избе), бывшем служебным жильём для работников ветлечебницы. Первые собственные воспоминания связаны с запахами. Вот изумительный запах деревенского хлеба, который пекла тётя Шура.
На фото того периода, стоящий на табуретке улыбчивый мальчик – это, как следует из надписи на фотографии, Вова Лисовский. И дата и место там же стоят - 16 июля 1950 года, село Краснохолм. Зачем в те годы мальчиков ставили на стулья и табуретки? Скорее всего, для удобства фотографирования, чтобы не снимать со штатива громоздкую фотокамеру.
Одет простенько, руки в карманах. Вряд ли штаны на лямках фабричного изготовления. Сандалики – это обувь всего моего детства.
На другой фотографии моя тётя Шура (фактически двоюродная бабушка) у ворот нашего дома в Краснохолме. Валенки – зимой куда без них, тёплая ватная телогрейка – это почти эквивалент современному пальто на синтепоне, а оренбургский пуховый платок – дань погоде и местной традиции. Иногда тётя Шура приносила, но, скорее всего, делала вид, что приносит извне, а на самом деле пекла сама, какие-то ароматные лепешки, вручала мне со словами – «А это тебе от зайчика. Я шла, а он подбегает и говорит эта лепёшечка для Вовочки». Можно не сомневаться, что «заячью» или лепешку от лисички я уплетал с преогромным удо-вольствием.
А ещё тётя Шура пекла иногда «жаворонков». Так называла она маленьких птичек, слепленных из теста, у которых глаза были из изюма. Аромат у них был необыкновенный. Очень мне эти нехитрые кулинарные изыски нравились.
Помнится запах выхлопа отцовского мотоцикла ИЖ-49. Может быть, в марке я и ошибаюсь, но с детства помнится именно 49. Отец сажал меня перед собой на бак и медленно катал по селу. Образ отца больше от фотографий, чем от каких-либо воспоминаний детства. Может быть оттого, что, по словам матери, меня он не ласкал, не играл, воспитание ребенка считал «бабским делом». Еще один серьезный запах – запах ветлечебницы, где мама работала ветеринарным врачом. Это было совсем рядом с домом. Мне кажется, что у дома, где мы жили, и у лечебницы был общий заборчик. И хотя мне не разрешалось туда ходить – «опасно, кони могут зашибить», но иногда мне по большой видно нужде нужно бывало найти маму и это искупало вину за непослушание. Запах был  сложный, терпкий; скорее всего это была смесь запаха лекарств, дезинфекционных средств (карболки), навоза и еще чего-то. Букет в других местах не встречающийся. Когда мама днем забегала на минутку-другую домой в дневное время, то от её халата пахло тем же, только слабее.
Четвертый запах – это скорее букет огородных запахов. Огород был слева от входа в дом. Там я «пасся» летом частенько. Ходить туда мне не возбранялось и я, то выдирал по собственному почину молоденькую морковку и грыз её, то любовался огурцами или арбузами на грядке, да и дыньки небольшие у нас росли. Да собственно было все, что родит земля и сажает хозяйка. Думаю, посадкой занималась тётя Шура, да и мама помогала. Отец вряд ли снизошёл бы до такой черной работы, а мне, скорее всего, это не доверялось по малолетству.
Мама мне рассказывала, что был период, когда я ел мел. Видимо организм требовал, и я каким-то образом понял, что его можно добывать, отколупывая густую побелку деревенской русской печи.
На летнем фото 1952 года я стою, гордо держа за руль 2-х колёсный велосипед - это чудо советской велосипедной промышленности. Кажется в моей жизни 3-х колесных велосипедов не случилось.
А ещё есть фотография, на которой группа детсадников сидит под портретом Сталина. И хотя мы были малы и глуповаты, но то, что это вождь всей страны, нам видимо успели внушить. Когда вождя в 1953 году не стало, то помнится, я испытывал чувство потери, хотя в этот момент я в садик уже не ходил. Хорошо помню газеты с портретами Сталина в черной траурной рамке.
Есть фотография, где я с бабушкой Таней – мама отца. Фотография сделана, скорее всего, моим отцом в тот период, когда бабушка приезжала в Краснохолм предположительно зимой 1951 - 52 года. Мама рассказывала, что именно этот визит и решил судьбу нашей семьи. Бабушка уговорила отца не прозябать в деревне, а ехать в «столичный» Сталинабад. Прошло полгода и отец реализовал эту идею. Вскоре моя мама среагировала на приглашение брата приехать в Норильск, где с работой нет проблемы, где платят вполне приличные деньги; во всяком случае, заметно больше, чем на «материке».
Летом 1952 года мы переехали к дедушке с бабушкой в Чкалов. Получается, что на моё деревенское детство приходится около 2,5 лет.
Чуть меньше года я жил в Чкалове, но воспоминаний об этом периоде даже меньше, что о более раннем детстве. Вскоре  мне предстояло проделать долгий путь вместе с мамой в далёкое Заполярье. Подобно тому, как Петербург долгое время служил “окном в Европу”, Чкалов (Оренбург) являлся “ключом и вратами в Азию”, но об этом я узнал намного позднее.
Более запомнился период жизни после 7 лет. К этому возрасту отец, побуждаемый своей матерью, уехал в Таджикистан и я не видел его более 20 лет.
Итак, отец уехал в Сталинабад, а мама улетела в Норильск. Им как бы суждено было прожить вместе счастливую и удачную жизнь, ведь они родились в разных концах страны, но в один год и в один день, но жизнь потекла по другому вероятностному рукаву/руслу, который сделал меня тем не менее, как я считаю, счастливым человеком.