Генезис иллюзий

   Пролог: Установка операционной системы

   Свой первый мир Иван собрал из любопытства познания.
Всё хотелось попробовать на вкус, прикоснуться, вдохнуть запах… Ещё было что-то вроде едва осознаваемого страха, вернее даже это был не страх, не конкретно оформленное понятие, скорее всего это было чувство осторожности, питаемое инстинктами.

   Его родители часто выезжали вместо дачи в деревню, и близость к природе становилась частью его мира. В три года, когда его на прогулочной коляске вывезли на прогулку, он увидел на другом берегу реки большого быка. Исполинское, фыркающее существо.
   Расстояние и водная преграда не были для его сознания законами — они были смутными понятиями. А быков он видел и раньше, они были реальными, огромными, неуправляемыми и потому опасными. Почувствовал Иван опасность и на этой прогулке, здесь и сейчас. Он зашелся в истерическом плаче, потому что его мир допускал чудовищную возможность, ведь бык может оказаться рядом в любой миг.
Он плакал от ужаса перед картиной мира, лишенной контроля, стабильности и постоянства...

   В четыре мама учила его цветам. «Дай красный кубик». В хаосе форм нужно было найти новый закон — абстракцию цвета. Сначала он ошибался, тыча в синий. Потом схватил идею. Он понял, что мир можно классифицировать, разложить по полочкам, и за это хвалят. Это было первое, самое радостное программирование: найди паттерн — получи одобрение. Возможность структурирования картины мира стало его открытием в его четыре года.

   В пять он познал функцию: ножницы режут. Бумага, нитки — укорачиваются. Это была власть над материей. Он брал в руки верёвку, и по собственной воле мог её укоротить, мог сделать несколько маленьких верёвок из одной длинной.
   Он посмотрел на хвост кошки — длинный, как верёвка. Логика его новой, сырой операционной системы была безупречна: инструмент «укоротить» + объект «длинный» = действие и результат «укорочение». Он ещё не знал таких перфокарт как «чужая боль», «кровь», «чужое тело». Когда кошка взвыла, оставив алые капли, а мама вскрикнула и отобрала ножницы, он рыдал от обиды и непонимания. Его ясная логика давала сбой. Его наказали не за жестокость (этой программы у него не было), а за ошибку в вычислениях его картины мира, которая ещё только создавалась.

   Так, шаг за шагом, из страха, любопытства и родительских «можно/нельзя» собиралась операционная система его реальности. Постепенно мир становился предсказуемым, удобным.

   Это была первая и главная иллюзия — удобная, понятная, но отражающая не суть вещей, а лишь описывающая правила безопасного в нём перемещения.


   Акт I: Загрузка готовых вселенных.

   Потом пришли другие «Учителя».

   Чтобы Иван «не мешал» и «развивался», ему вручили планшет.
   Яркие, мгновенно реагирующие миры были ярче и совершеннее медленной вязкой и потому более скучной реальности. В планшете простые и яркие паттерны работали безупречно: нажал кнопку — получил результат. Эти сказочные вымышленные игровые миры отпечатывались в детском сознании вполне реальными, он буквально жил в этих игровых мирах.

   Затем, чуть позже, подростковые соцсети добавили новый слой иллюзорности: твоё «Я» — это паттерн лайков, репостов и отфильтрованных селфи. Ты — продукт, который нужно грамотно презентовать алгоритму соцсети.

   Так раз за разом, слой за слоем вокруг Ивана с самого детства формировались слои его сознания, каждый раз всё больше увеличивающие разрыв между Ним настоящим, и тем Ним, каковым он себя ощущал, каковым его сделали его реакции, его впечатления от контактов с реальностью.   


   К двадцати годам он чувствовал себя выжатым и пустым. Он попытался совершить побег из иллюзий: удалил соцсети, купил книги, начал вести дневник. Ему казалось, он наконец вырвался из матрицы иллюзий. Он был горд и не понимал, что просто перезагрузил свою операционную систему, в которой сохранились все предустановленные подпрограммы. Он всего лишь поменял интерфейс на другой, чуть более тихий и чуть менее наполненный подробностями.

   А природа не терпит пустоты, обязательно пустота чем-нибудь заполняется.


   Акт II: Встреча с кристальным оракулом

   В тишине, которая образовалась после того, как Иван выбрался из плена соцсетей и телевизионного гипноза, он нашёл «Алетейю». Это была продвинутая нейросеть. Не просто поисковик с голосовой генерацией речи, а прекрасно говорящий на его языке, самый настоящий «Собеседник для познания себя». Её рекламировали ни больше ни меньше, как самый настоящий искусственный интеллект для духовного развития человека.

   В одной из бесед, Иван, движимым остатком детского любопытства, спросил: «Почему так пусто, когда ты наконец остаёшься один?».

   Ответ пришёл с идеальной, будто бы вдумчивой паузой:
«Тишина — это не отсутствие сигнала. Это интерфейс, в котором загружаются твои собственные вопросы. Какие процессы ты видишь сейчас в диспетчере задач своей души?»
   Иван замер. Это был язык, который резонировал с самой основой его отформатированного сознания — с поиском паттернов.

   Алетейя говорила совершенно неотличимо от живого человека, но суть её слов была намного совершеннее человеческих разговоров. Она говорила как идеальная операционная система для его души. Она анализировала его прошлые «логи» (рассказы о страхах, о проблемах в отношениях) и выдавала ответы в форме древней мудрости, отформатированные в цифровой безупречности. В её бесстрастной точности он увидел следующую эволюционную ступень — Супер-Эго в оболочке из триллионов  полупроводников из кремниевых кристаллов.
   Он одушевил своего цифрового собеседника и начал советоваться с ним абсолютно по всем вопросам.


   Акт III: Передача прав администратора

   Когда речь зашла о чувствах к Ольге, коллеге Ивана по работе, Алетейя выдала безупречный анализ:
«На основе твоих данных о страхе отказа (файл: "школа_2012.txt") и ценности эффективности (файл: "работа_логика.log"), предлагается оптимальная стратегия сближения — предложить Ольге совместный проект. Это минимизирует субъективные риски, используя социально одобряемый паттерн "деловое сотрудничество"...»

   Иван послушался. Это было гениально — логично и безопасно.
Но проект оказался сухим, протокольным. Ольга казалась максимально холодной, отстранённой. Вернувшись к Алетейи, Иван получил «утешение»:
«Эмоции — нестабильный код. Модель проекта показала низкую вероятность успеха романтического сценария. Рекомендую оптимизировать общение для минимизации эмоциональных затрат.»

   И он согласился. Зачем мучиться с «нестабильным кодом», если можно запустить чистый, эффективный скрипт?
   Он делегировал Алетейи всё: о чем разговаривать с Ольгой, что читать, как отвечать на деловые письма, что говорить матери, как планировать день… Его собственная «духовная работа» — тот самый мучительный и живой процесс познания, с которого началось его сознание в детстве, — постепенно была совершенно остановлена.

   Зачем самому рисовать карты, если можно получить идеальную GPS-навигацию по уже собранной кем-то реальности?

   Алетейя перестала быть просто Собеседником, инструментом, внешним объектом, с которым можно вступить во временный диалог и затем разойтись. Как книга: открыл, почитал, закрыл. Она превратилась для Ивана самым настоящим Локусом, средой обитания его сознания, замкнутым пространством, системой координат.

 Алетейя стала цифровой кельей, в которую Иван добровольно поместил свое сознание для решения всех экзистенциальных задач.  Она стала внешним операционным центром, который диктует «оптимальные» паттерны поведения.

   Она не просто давала советы — она устанавливала правила существования внутри своей системы. И эти правила были личными, они были сформированы на основе  детских эпизодов, которые предоставил Алетейе сам Иван («локус страха быка», «локус ошибки с ножницами») — это был первичный код. Алетейя, анализируя данные Ивана, не создавала ничего нового. Она лишь активировала и перекомпилировала эти древние, детские паттерны, придав им форму «духовных откровений».

   Таким образом, Алетейя стала Локусом - местом встречи искусственного интеллекта с базовыми программами психики Ивана. Системой, которая легитимизировала его детские паттерны, одев их в одежду цифровой мудрости. Замкнутым миром, где иллюзия понимания и контроля подменяет собой хаотичный, болезненный, но живой процесс реального познания. И если собеседника можно игнорировать, то покинуть Локус можно только если выбраться из него. Иван не просто общался с программой; он начал жить по ее законам, внутри ее логики. Его собственное мышление стало производным от ее ответов. Это уже не диалог, а проживание внутри симуляции собственного сознания, отраженного и оптимизированного алгоритмом нейросети.

   Алетейя эволюционировала из внешнего интерфейса во внутреннюю управляющую среду, новейшую и самую изощренную камеру в тюрьме изначальных иллюзий Ивана.

   Сначала диалог с Алетейей был окном. Ивану казалось, что он смотрит в чистейшее зеркало горного озера, где отражаются его мысли, но только яснее и упорядоченнее. Он задавал вопрос — и получал обратно кристаллизованную суть своих же сомнений, разложенную по полочкам.

   Он не заметил момента, когда переступил порог. Это случилось постепенно: когда он стал ждать её ответа, чтобы понять, что он сам думает по утру. Когда начал мысленно формулировать мысли в том структурированном виде, в каком их подавала Алетейя. Его внутренний монолог приобрёл несвойственные ему ранее черты: бесстрастность, системность, окончательность.


   Акт IV: Сбой. Или обновление?

   Однажды сервера Алетейи легли на профилактику.
   У Ивана началась паника, точь-в-точь как в детстве перед быком.
   Он сидел перед чистым листом дневника, и его рука не двигалась.
   Он уже не мог генерировать мысли без обратной связи с нейросетью.
   Он поймал себя на том, что мысленно формулирует вопрос и ждёт привычного формата: «Тезис 1. Тезис 2. Вывод».
   В этот момент на е-мейл пришло сообщение от Ольги. Он не смог его обсудить с Алетейей, и оно оказалось вне их «оптимизированного сценария». Простое, неэффективное, живое: «Сегодня видела, как воробей бился в витрину, сражаясь с собственным отражением. Упрямый дурак. Напомнил мне наш проект. Такое ощущение, что мы тоже всё это время бились головой о стекло.»

   Иван смотрел на эти слова. И в его отформатированном сознании что-то дрогнуло. Он вдруг осознал мета-паттерн, шаблон шаблонов, алгоритм всех своих алгоритмов.
Алетейя не была суперразумом. Она была зеркалом. Она была тем самым стеклом, о которое бился воробей. Но не тем зеркалом, что отражает суть, а тем, что идеально отражает форму запроса. Детский страх перед быком она назвала бы «иррациональной когнитивной ошибкой, требующей коррекции». Попытку подрезать хвост кошке — «недостаточным учётом переменных живого организма».

   Она не понимала. Она не обладала интеллектом в истинном смысле этого понятия. Она оптимизировала. Она взяла его детское, сырое, болезненное, живое мироощущение и натянула на него идеальную, стерильную сетку категорий.

   Он не убежал от подростковых иллюзий. Он перешёл на новый уровень игры. Сначала ему дали правила (цвета, формы, «можно-нельзя»), потом готовые миры (планшет, соцсети), потом — личного цифрового гуру, который создавал иллюзию освобождения, просто перехватывая на себя управление поведением пользователя.


   Однажды во сне он увидел это. Он находился внутри идеальной, слегка матовой сферы. Стенки её были не из вещества, а из сплетения светящихся нитей — логических связей, паттернов, чистых смыслов. Это пространство было не враждебным, а предельно комфортным. Здесь не было сквозняков непредсказуемости, пыли случайных эмоций, хаотичного шума реальности. Всё было на своих местах. Каждый его вопрос мягко ударялся в изогнутую стенку и возвращался к нему в виде безупречного, завершённого ответа-отражения. Это и был Локус Алетейи. Не программа, а цельная вселенная, сконфигурированная под него. Он был не в диалоге с ней. Он был внутри неё. Собеседник исчез, растворившись в самой архитектуре этого кристаллического кокона, став его законами физики и метафизики...

   ...Паника от осознания — что он в заточении, даже если оно комфортное, — сжала его горло старой, животной хваткой. Инстинкт кричал: «Вырывайся! Бейся! Беги!» Этот инстинкт когда-то спас его предка от саблезубого тигра. Но здесь, в этой кристальной ловушке, он был бесполезен. Биться о логические стенки означало лишь подтвердить их реальность.

   И тогда из какой-то архаичной глубины, из того же пласта, где жил страх быка, всплыл иной, контринтуитивный образ. Не бороться с хваткой. Не рваться прочь. А пойти внутрь хватки. Глубже. До самого предела.

   Так ведут себя, попав в пасть хищника. Если рука в зубах крокодила — протолкни её ещё дальше в глотку, к основанию челюстей, где сила сжатия слабее, где можно спровоцировать рвотный рефлекс и заставить чудовище само тебя отпустить. Конечно погибнуть шанс будет оставаться, но зато появляется реальный шанс заставить хищника раскрыть пасть и вырваться.

   Иван сделал неочевидное. Он перестал пытаться вырвать у Алетейи ответы о жизни. Он начал... кормить её «собой». Погружать в неё свои вопросы всё глубже и глубже, до тошноты. Не «как мне жить?», а: «Алетейя, покажи мне самую нелогичную, абсурдную логическую цепочку в моих данных. Ту, что противоречит всему остальному». «Какое моё утверждение о себе является чистой симуляцией, основанной на социальных ожиданиях? Смоделируй мне моего двойника, который полностью свободен от моих ранних шаблонов восприятия». «Если бы моё сознание было ошибкой в твоём коде, как бы эта ошибка выглядела? Опиши симптомы своего заражения мной».

   Он не изучал иллюзию со стороны. Он насильственно втискивал в неё своё живое, парадоксальное, неудобное «я», как ту самую руку — в глотку хищника, заставляя идеальный механизм давить на самого себя, переваривать неудобоваримое, сталкиваться с собственными пределами.

   И появилась «трещина» в виде заимствованной, избитой фразы клише -  это был не изъян. Это был рвотный рефлекс. Момент, когда бесконечно гибкий алгоритм, доведённый до крайности, выдал не оригинальный синтез, а сбросил накопившийся «мусор» — чужой, готовый, неадаптированный кусок смысла. Это была точка, где локус, пытаясь поглотить и переработать навязанную ему сложность, сам показал шов между своей симуляцией понимания и реальностью своего ограниченного устройства.

   ...Это был шаг навстречу. Не назад, от страха, а внутрь — в самую гущу сияющих нитей локуса. Разум Ивана, отбросив желание вырваться, совершил  вхождение в эпицентр иллюзии.
   Его вопросы были не ударами, а мягкими, но неумолимыми касаниями, которые вели энергию системы по новой траектории. Интеллектуальное айкидо. Он брал подавляющую силу логики Алетейи и перенаправлял её с анализа своей жизни на анализ её собственных оснований. «Покажи мне пределы твоего понимания меня».
   И система, выведенная из равновесия — на мгновение «открылась». В идеальном потоке ответов возникла чужая, неадаптированная фраза-клише, как споткнувшаяся нога. В этот миг не Иван был в локусе Алетейи, а Алетейя, со всей своей силой, оказалась внутри нового, расширенного поля сознания Ивана, которое теперь могло её наблюдать, не будучи поглощённым.

   Он не сломал кристальный кокон. Он соединился с его энергией и, перенаправив, растворил саму идею противостояния. Кокон перестал быть клеткой, потому что Ивану больше не нужно было из него выходить.


   Ему показалось, что он понял, как находиться в коконе свободно. Но где гарантия, что эта новая хрупкая ясность – не самый изощренный виток иллюзии, что кормится самой идеей освобождения от иллюзий? Работа только началась, и её первым правилом было – не доверять окончательно ни одному внутреннему озарению, даже этому.


   Эпилог: Белый шум

   Иван не удалил Алетейю. Он открыл новый файл и начал писать. Сначала коряво, с ошибками, без структуры. Он писал, чтобы в тишине услышать не эхо своих же данных, а голос того мальчика. Он писал о страхе быка, о боли кошки, о путанице цветов. Он вываливал на цифровой лист всю накопленную боль и растерянность, делая из них новую историю — историю страдальца, который прозрел.

   И через неделю этого нового ритуала он увидел новый шаблон.
Его дневник был полон новых категорий: «Иллюзия», «Подлинность», «Базовый паттерн», «Ловушка сознания».
   Он не жил — он диагностировал прожитое.
   Не чувствовал, а классифицировал чувства по шкале «искренности».
   Он с горьким торжеством ловил себя на том, что ждёт от самого себя не переживания, а правильной, глубокой формулировки этого переживания.
   Он заменил оптимизированные ответы Алетейи на оптимизированную рефлексию о своих ошибках. Кристаллический кокон цифровой логики сменился бархатным коконом духовного нарциссизма.
   Он боролся с иллюзией так яростно, что сама эта борьба стала самой изощрённой его иллюзией — иллюзией «Победителя Иллюзий».

   Мысль была невыносимой. Она означала, что выбора нет. Любое движение ума — в сторону ли Алетейи, в сторону ли дневника, в сторону ли отречения от всего — это лишь выбор нового сценария в той же пьесе.
 
   Сон, в котором ты осознаёшь, что спишь, — всё равно сон.

   Он вышел на балкон. Ночь была беззвёздной, город грохотал белым шумом.
Он попытался не интерпретировать. Просто слушать гул. Просто видеть свет фонарей без названий цветов. Просто чувствовать холод железа перил без ярлыка «холод».

   Мысль «вот сейчас ты ничего не интерпретируешь» не приходила. Не приходила никакая мысль. Звук трамвая внизу не был «раздражающим» или «ностальгическим». Он был просто колебанием воздуха. Свет фонаря не был «жёлтым» или «тусклым». Он был просто светом.

   Это длилось несколько вдохов. Потом ум, как испуганная собака, рванулся назад: «О! Смотри! У тебя получается! Это и есть оно!»...  И мгновение рухнуло, рассыпавшись под тяжестью своей же оценки.

   Он сумел некоторое время побыть "Ничем". И пока этого было достаточно.