Кислород девяностых

Среди многих учителей, чьи мысли и откровения запомнились мне на всю жизнь, одним из первых наставников был Анатолий Ионович Ш. — начальник отдела в управлении метрологии, куда я попал по распределению после института.

Он был программистом по образованию и призванию, но глубоким психологом и ловцом человеческих душ. Разнообразие его интересов всегда поражало мое воображение. Благодаря ему в конце восьмидесятых я узнал о латиноамериканской литературе и ее классиках. От него услышал о распределении прозы по информативности содержания: если текст Маркеса — это водка, то рассказы Борхеса — это чистый спирт. Анатолий Ионович мог работать сутками, непрерывно курил «Беломор», но при этом всегда пребывал в благодушном настроении, улыбаясь, даже когда злился, правда, тогда в его гримасе таилась еще и злая ирония.

Во времена перестройки он забыл страх и порол «правду-матку» не стесняясь в выражениях на партсобраниях и производственных совещаниях, бравируя своей неуязвимостью, как главного программиста в управлении. Он был способен решать любые задачи по вычислению данных на технике класса mainframe. Персональные компьютеры тогда только входили в нашу жизнь и пределом мечтаний было иметь на своем столе ЕС-1841.

Людей он распознавал мгновенно, действуя по отработанному алгоритму. Главным критерием был «свой-чужой» — первых любил, от вторых дистанцировался. Переходов из одной категории в другую я не помню. Его никто не предавал. С недругами он ограничивался только служебными отношениями.

Довольно быстро после знакомства он признал меня своим. Мы вместе посещали киноуниверситет в кинотеатр «Спартак», где смотрели андеграундное кино из хранилища Госфильмофонда и слушали будущих классиков отечественной киноиндустрии — Ивана Дыховичного, Сергея Овчарова, Сергея Сельянова. Каждое посещение университета становилось праздником, а каждый показ — неожиданностью. Фильмы заставляли думать во время просмотра, а после него долго переосмысливать увиденное — Вернер Херцог, Вим Вендерс, Райнер Вернер Фассбиндер… После фильмов этих режиссеров смотреть массовое кино уже тогда не хотелось.
 
На работе Анатолия Ионовича чаще называли по фамилии, а «за глаза» быстро приклеилось чеховское - Ионыч. Однажды услышав, он не обиделся, но публично произносить его отчество в отрыве от имени никто не осмеливался.

Однажды я дал прочитать ему один из своих опусов, протянув в коридоре несколько машинописных листов. Уже на следующий день он увел меня в курилку, на площадку между четвертым и пятым этажом, и устроил горячий разбор моего текста рассказа. Он не выбирал выражений и сразу по своему стал трактовать сюжет и его концовку:
– Понимаешь, гитара должна сгореть, – его взгляд будто вспарывал предметы, попадающиеся ему на глаза, и мне стало не по себе.

– Как это сгореть? — Удивился я.

– Не знаю. Придумай что-нибудь. Стружка внутри должна воспламениться или еще что-то… Только не должна она больше жить, понимаешь. Иначе рассказа не получится! Стержня в нем не хватает и жирной точки в конце. — Он помолчал немного, а потом снова продолжил с той же горячностью. — Помнишь, я тебе Борхеса, Бёлля, Воннегута приносил читать? Знаешь, кого из них я больше всех люблю?

Я помотал головой:
— Нет.

— Как тебе объяснить… Вот есть водка и есть спирт. Так вот текст Борхеса — это девяносто шесть процентов информации! Сколько ни пробовал прочесть за один раз, а больше двух-трех рассказов – не получается. Потому что у него две страницы, как роман! Читаешь словно расшифровываешь! — Он прикурил новую папиросу, посмотрел в сквер за окном и продолжил:
— А ты пиши, пиши. Я раньше никак не мог в толк взять: вижу, человек ходит и что-то гложет его внутри. А открыться никому не хочет – для него это как к зубному идти. И пока не болит, а просто нарывает, он делает вид, что ничего не происходит — абсцесс-то внутри! Но когда уже флюс образовался и виден не только ему — тут какие-то меры нужно принимать... — Ионыч помолчал, а потом эмоционально продолжил. — Ты вскрой нарыв-то – не таись, легче будет!

Мимо нас по мраморной лестнице проходили служащие, не обращая внимания на двух мужиков, застрявших в середине рабочего дня на перекуре между этажами. А мы, увлеченно беседуя, вполоборота обратившись в окно, смотрели в парк Фонтанного дома, где у подножия деревьев, в окружении желтых стен и овалов клумб складывалась чья-то жизнь, но во всякое время по-разному, хоть и была у каждого своя судьба.

И «Беломор» между пальцев Ионыча давно потух, а он, не замечая, продолжал откровенничать, будто открыл во мне что-то новое, прочитав на страницах, отпечатанных кириллицей, что-то сокровенное, оставленное после легких нажатий юной машинистки.

А я слушал и чувствовал, будто что-то инородное никак не может войти внутрь меня, не говоря уж о том, чтобы я готов сжиться с ним. Потому как все, о чем говорил Ионыч, было для меня в тот момент чем-то чужим и далеким от того, что мне казалось нужно оставить в рассказе. Но остановить его я не мог, потому что никто так откровенно не говорил со мной о самом дорогом, составлявшем той весной главную надежду в моей жизни.

Я не мог представить, что этот разговор будет первым и последним на тему творчества. А через несколько месяцев Ионыч, не делая тайны из своего скорого отъезда, заключил контракт и уехал работать за океан. В конце восьмидесятых многие профессионалы программисты рвали со страной в поисках новых возможностей. Ионыч не стал исключением и в свои пятьдесят лет уехал в Бостон, покорять Америку.

Мы не виделись тринадцать лет и узнавали друг о друге лишь по обрывочным рассказам знакомых. Вернувшись на несколько дней в Петербург в 2006 году, Ионыч заглянул ко мне в кабинет и был очень удивлен, что я остался чиновником, не сменив свой профиль на предпринимательский. Он почти не изменился, только немного погрузнел. Взгляд через очки в тонкой оправе оставался по-прежнему цепким и внимательным к собеседнику. А в одежде он был все также небрежен.

Ионыч рассказал о том, как трижды становился в Америке долларовым миллионером и столько же раз терпел банкротство. Работал сутками, как умеют вкалывать только программисты из России, не считаясь ни со здоровьем, ни с обязательствами перед семьей, что, впрочем, и на родине для него не было ограничением. Вопросы дела для Ионыча всегда были на первом месте, как и для многих из нас.

Его приезд в город был связан с похоронами тещи и наследственными делами. Ночевать в Петербурге ему было негде, поэтому он передвигался по городу вместе с вещами, которые помещались в небольшом рюкзаке. Я в то время тоже был бездомным, ночуя у матери, и не смог предложить ему достойный ночлег.

Мы договорились созвониться, но, прощаясь, оба поняли по глазам, что скорее всего больше не увидимся. Так и случилось. Получасовая встреча не принесла ничего, кроме ощущения потерянной связи времен - истлевшей ткани, где некогда сплетались нити искренности и откровений, даря обоим то чувство полнокровности жизни, что рождается в таинстве отношений ученика и учителя. А раздавшийся звонок мобильника в пригородном автобусе от неизвестного абонента, который видимо принадлежал Ионычу, заставил меня очнуться от предвкушений поездки на дачу к новым друзьям и ненадолго перенестись в далекие девяностые.

2.05.2004 21:39 — 15.01.2026 22:40