Про Тоську. глава 1. Дятел. ч. 5

***

Таисия Матвеевна готовилась к репетиции. Ей нравилось руководить творческим процессом. Проверяя замечания баяниста насчет авторства песни, она порылась на полках школьной библиотеки и, к своему удивлению, нашла сборник стихов Фатьянова. А в нем – текст «народной» песни.
Да, песню они исполняли не совсем на его слова, а больше на свои. Но раз слова свои, значит песня – народная. Она всё правильно говорила! Логика у Таись Матвевны была безупречная.
Она с интересом полистала сборник, наткнулась на тексты песен, которые тоже считала народными...

Не скажется, не сбудется,
А скажется – забудется.
Когда проходит молодость,
То по-другому любится...

Таисия Матвеевна подошла к окну... «А как это по-другому? Любить можно родителей, ребенка, Родину… И одинаково – и в молодости, и в старости… А встречи с мужчиной в вечернем тумане… в лазурной тиши – это для романтичек!» – недовольно вспомнила она слова песни, что пела Антонида Екимовна: почему-то песня не забывалась и волновала ее: оттуда и недовольство.
Завуч еще немного постояла, у окна, потом с хлюпаньем утерла нос, поправила высокую прическу, одернула полы просторного пиджака и бодро вышла из библиотеки.

Оповестить баяниста о следующей репетиции, назначенной на пятницу, завуч поручила Антониде Екимовне. Петрович квартировал на самом краю деревни, «у деда». Старика все называли просто дед, без имени. Тоська выяснила, как найти его избу, и после уроков пошла.
Низкая дедова изба была занесена снегом. Во дворе носилась безобидная драная собачонка.
Путаясь у Тоськи в ногах, она запрыгнула на крыльцо, залаяла и заскребла лапами по двери. Дверь была не заперта. Тоська прошла через сенцы, постучала. Никто не отозвался.
– Есть кто дома? – Тоська приоткрыла дверь.
Раздались шаркающие шаги, вышел дед.
– А? Чо нада? Заходь, девка, а то избу выстудишь!
– Здрасте, дедушка, а постоялец ваш дома? – Тоська вошла и закрыла дверь.
– Это чья ж ты будешь?
– Я – учительница. А охотник дома? Ну Петрович который…
– А… Не, нету… На охоте… А можа, и не на охоте…
– Дедушка, а вы ему не передадите про ре-пе-ти-цию в пят-ни-цу, – раздельно проговорила Тоська бестолковому деду. Он всё равно не понял.
– Рятица? Это чо за рятица?
Собачонка весело крутилась вокруг Тоськи. Та беспомощно стояла перед дедом и не знала, что делать.
– Я записку напишу. Передадите?
– Чой-то?
– Письмо ему! Я сейчас напишу.
– А-а… давай, – согласился дед.
Тоська вздохнула, достала лист бумаги и карандаш. Подумала и почему-то печатными буквами написала: «РЕПЕТИЦИЯ КОНЦЕРТА В ПЯТНИЦУ В 19 ЧАСОВ».
Положила листок на стол.
– Это отдайте охотнику Петровичу! Отдайте, когда он придет!
– А вот ентова я не знаю, када захотит, тады и приходить! – сокрушенно ударил себя по бокам дед.
Тоська только махнула рукой и пошла из избы, так и не поняв, предупредила она баяниста о репетиции или нет.

Но он сам заглянул к ним.
– Ой, как хорошо! – обрадовалась Тоська, – а то я заходила, а тебя не было. А деду так и не смогла ничего объяснить. Он тебе записку-то передал?
– Я сам нашел. Он ее уже на самокрутки хотел приспособить. А почему – печатными буквами?
– Это, наверное, после разговора с ним, когда я слова печатала, чтобы он понял.
– Да, дед занятный! – Петрович, улыбнувшись, выразительно щелкнул пальцами по шее. – Посмотрите, что я вам принес! Сегодня в район ездил по делам. Вот заодно…
Петрович достал… настоящий абажур! Кремового цвета с белой бахромой!
– А то от этой бутылки как-то неуютно. Не против, если я его сейчас повешу? Пока не совсем темно!
– Что ты! Конечно, не против! Мы поможем!
– Нет-нет, я сам!
Он всё развинтил, снял бутылку, поставил ее в угол рядом с мусорным ведром и повесил абажур. Включил свет. В комнате стало светло и уютно, тени спрятались за печку и там затаились. Петрович улыбнулся. У него была хорошая улыбка.
– Но это еще не всё! – сказал он с видом фокусника. – Я печенье с вафлями принес. Чайку попьем? Вы заканчивайте свои дела, а я сам всё приготовлю.
– Петрович! Нет слов! Вот жена твоя счастливая!
– Счастье у кого-то впереди. В моих планах на жизнь! Я ишшо молодой, неженатый! Жених, одним словом, – балагурил он и хозяйничал: поставил чайник на плиту, нашел чашки, высыпал в хлебницу печенье, вафли.
Девчонки так и не ушли по своим делам. Сидели за столом, под абажуром, и смотрели на Петровича. На его красивые умелые руки, улыбку… Как всё ловко у него получается! С ним было уютно и спокойно. Стали пить чай.
– Юр, расскажи о себе!
– Да рассказывать-то особо нечего. Всё как у всех. Родился, учился, вот только не женился, а теперь работаю. Всё.
– А почему не женился?
– Не встретил пока никого, – ответил Петрович и почему-то посмотрел на Тоську.
– А – лауреат конкурса?
– Подумаешь, лауреат! Что здесь интересного! –  пожал он плечами. – Расскажите, лучше, вы еще что-нибудь про свою жизнь в деревне. У вас здесь интересно!
– Может, про тот случай с водкой? – переглянулись между собой девчонки. – Детективный случай! Рассказать?
– Обязательно!
– Ну так вот… – начала Тоська. – Это случилось, когда мы втроем: я, Василиса и Полина – снимали «угол» у тетки Насти с дядь Лёней. «Углом» служил прямоугольный такой закуток без двери, рядом с кухней. Дверной проем загораживала ситцевая занавеска. В закутке помещались две кровати и стол у окна. Кровати с шишечками, между ними – узкий проход к столу.
– С шишечками и пружинным матрасом!
– Если бы! Вместо пружин была фанера. А на фанеру тетка Настя положила длинные мешки с пуховыми перьями. «Девки на пуховиках спят!» – знали в деревне. Но спать на этой пуховой перине было невозможно. Перья в середине не держались, а сбивались к краям и лежать приходилось на жесткой фанере. Не хватало только гвоздей! Но мы-то не Рахметовы! Свитера подкладывали под себя…
– Как в пословице: «Мягко стелет, да жестко спать»! Не в фигуральном, а в буквально смысле!
– Точно так!
– Ты не подумай, что мы жалуемся, наговариваем! Тетка Настя – женщина хорошая. Мы когда пришли к ней первый раз, она нас, как родных, приняла, горячих щей налила... – на всякий случай объяснила Тоська.
– А что же тогда ушли от нее? – с улыбкой спросил Петрович.
– Она как-то узнала, что баба Клава девок, у нее квартирующих, одной мороженой рыбой кормит, а платят они ей столько же, сколько и мы. Ей обидно стало! Несправедливо показалось! Нам-то по утрам она гуся тушеного исть дает и спим на ее пуховиках! Подняла плату! Ну мы и ушли! 
– Не стоил того тушеный гусь и пуховики!
– Закуток на трех человек того не стоил!
– А как же вы втроем на двух кроватях?
– Я спала одна, как королева, а девчонки вдвоем, валетом. Не роптали. С нами в избе жила еще хозяйская доча Гала со своим мужем…
– У них еще одна доча есть. Старшая. Любаня. Прибыла на днях в деревню на санях. Вольдемарт доложил. Она – артистка, акробатка воздушная.
– В концерте выступать будет. Вольдемарт за нее уже хлопотал!
– Вообще-то, говорят, она на фабрике или ткацкой, или швейной в городе работает! – насплетничала Валь Санна.
– А Гала мужа себе из Новосибирска привезла. Познакомилась с ним, когда он там срочную службу служил. А она училась на «булгахтера», – вошла во вкус сплетен и Тоська. – Фамилия его – Пронькин. Хлестаков, чистый Хлестаков! Каждый вечер как встанет в дверях, как начнет трындеть... Уж наизусть знаем и как он на «приписку» в Новосибирске вставал, кого-то там подмазав коньяком...
– И что, приписали Пронькина-то?
– Ну, наверное, раз подмазал. И что он шоферит лучше всех в районе... И что в армии «деды» его боялись, а «салаги» уважали... Всё слышали уже сто раз, а ему всё неймется. Двери-то нет, не закроешь. А Гала ревнует! На нас злится! Не только, конечно, из-за Пронькина... Но дело не в этом. Пронькин вместе с дядь Лёней ездил в район за товаром и продуктами для сельпо. Как приедут ночью, сядут на кухне есть-выпивать и разговоры разговаривать: дядь Лёня – громыхающим голосом, Пронькин – жидким тенорком. Мы – за занавеской. Спать хотим. А им хоть бы что! Пронькин всё пытается что-то значительное про себя объяснить. Но с дядь Лёней не забалуешь! Тот любит поговорить сам. У него так много вставных зубов, что он погромыхивает ими, когда говорит.
– Может, вставные челюсти?
– Может быть. Только у него их больше двух! Знаешь, как громыхает! Вот лежим и слушаем. Начинает дядя Лёня свою «песню» на главную тему: «Учись, зятек, пока я жив. Живу хорошо, потому как ум есть. Ты ума небольшого, но я тебе всегда подскажу, что и как надо! Кругом-то дураков много. Вон наши училки! Беднота. Хоть и цельный день в школе торчат. Ни кола ни двора. И не будет ничего с их умишком-то». И кричит нам: «Слышите, девки? Женихов умных ищите!» А Пронькин в восторге заходится: «А умные-то ты да я. И уже занятые. Да, пап?» Ну мы, как глупые девки, в разговор не вступали. Делали вид, что спим. Но это только присказка. Сказка впереди!
Тоська отхлебнула чай и продолжила:
– Ну так вот. Теперь сама история… Дело было зимой. Приближался Новый год. Дядя Лёня с Пронькиным поехали, как всегда, в райцентр за товаром, но к обычному времени не вернулись.
Появились они уже под утро. Мы не спали. Тетка Настя своими страхами, что мужики пропали, не давала спать. Ввалились они шумные, взволнованные такие, громогласные. Но как-то уж слишком, по-театральному…
Перебивая друг друга, стали рассказывать… В этот раз они везли водку.
Получили как положено, с документами. Расписались где надо. Их в райцентре всё начальство знает.
– Да, пап? Уважают. Всегда за руку!
– Загрузили цельный кузов ящиками с водкой. Сверху, как предписано, затянули брезентом. А как же! Правила знаем! Всё соблюдено! Поехали. Дорога дальняя, зимняя. Темная. Едем себе, едем...
– И вдруг какой-то грузовик обгоняет! Чё за грузовик? Откель он взялся-то?
– Хрен его знает! Ну вот минуты три, нет, вру, четыре, – честно уточнил дядя Лёня, – едем с им бок о бок. Потом этот грузовик нас обгоняет и быстро так, вперед, вперед... А темень такая, ни хрена не видно, даже номеров не увидали. Вот, значит, приехали в деревню, брезент откинули…
Тут дядя Лёня держал паузу, как артист МХАТа. Мы аж дыхание затаили.
– Ну? – не выдержала тетка Настя.
– Ну! Баранки гну. А пяти ящиков с водкой-то нету! – страшно громыхнул он челюстями.
А Пронькин тут же, с готовой версией:
– Это вот тогда, когда этот грузовик к нам прижался, один перескочил в нашу машину и другому в кузов ящики с водкой и перебросал! Вот умельцы-то! Да, пап?
Тетка Настя как заголосит: «Чё теперича делать-та?»
А дядя Лёня ей: «Не вой! Завтра протокол составим с участковым. Списывать будем!»
А Пронькин: «Это районные, пап... Точно. Они видели, как мы водку получали под роспись». И нам: «И ведь бок о бок... А мы и не поняли... Э-эх!»
И дядя Лёня подытожил: «И я так думаю. Они. Больше некому. Будем актировать!»
Петрович улыбнулся.
– И что? Списали?
– Списали. Заактировали. Участковый составил протокол. Мы как бы – «свидетели происшедшего со слов потерпевших»! Так участковый сказал.
– Кто-о-о?!!
– Участковый.
– Да я про свидетелей! Какие же вы свидетели? Ну вы даете!
– Да где уж нам! Это – они! А мы так, «свидетели происшедшего со слов потерпевшего»!
– Лихо! А в деревне что про это говорили?
– Завидовали, естественно! Все ж знают, что зимой на нашей дороге две машины, если и разойдутся, то с трудом… А тут бок о бок!
И опять смеялись.
– Эх, девчонки, весело с вами. Даже идти к деду своему хмельному не хочется. Но надо! Хотите, сыграю вам на гитаре на прощанье? Чтоб спалось хорошо?
– А ты и на гитаре играешь?
– Так, немного.
Тоська принесла гитару.
Петрович подстроил ее, опробовал. Взял несколько аккордов…
«На меня надвигается по реке битый лед… – запел, да так хорошо, что девчонки радостно взвизгнули, как поклонницы на концерте. – На реке навигация, на реке – пароход…»
«Па-ро-ход белый-беленький, дым над красной трубой… Мы по палубе бегали, целовались с тобой…» Они уже пели вместе с Петровичем.
«Пахнет палуба клевером, хорошо, как в лесу. И бумажка приклеена у тебя на носу…» – улыбаясь, пел он.
  И девчонки тоже улыбались и пели вместе с Петровичем.
И было всё так же, как в фильме «Коллеги»: зима, деревня, горящие дрова… гитара... песня «...ах ты, палуба, палуба...», молодые специалисты-романтики: «Какой след в сердцах людей мы оставим после себя?..» И сейчас  – гитара… свитер… песня… они, молодые специалисты… И мысли про след в сердце – правда, только про любовный след…
Было хорошо! Милый, милый Петрович…