Про Тоську. глава 1. Дятел. ч. 7

***

Необыкновенные репетиции обсуждала вся деревня. Концерта ждали с нетерпением. Концерты здесь были редкостью.
Наступила суббота.
В клуб, как на праздник, потянулись деревенские жители. Сидели в зале, не снимая верхней одежды, но выглядели празднично. «Наверное, из-за нарядных причесок женщин и их улыбок...» – разглядывала Тоська зал через щель в занавесе. Из-под распахнутых полушубков белели расстегнутыми воротами рубашки мужчин.
Таисия Матвеевна дала сигнал к построению хора.
Взволнованные учителя дисциплинированно построились в два ряда. Петрович с баяном замер на стуле перед ними.
И завуч, тоже волнуясь,  махнула рукой: «Занавес!..»

После концерта возбужденные, радостные участники концерта собрались за столом в доме у Лидии Ильинишны. На столе стояли отварная картошка, сало, соленые огурцы, грузди, капуста, водка, большое блюдо с только что сваренными домашними пельменями... Первая рюмка под тост «За наш успех!»

Было весело и шумно. Сидели, выпивали, закусывали, вспоминали выступления, смешные накладки в концерте, смеялись, хвалили баяниста и самих себя. Отдельно – Любаню. Произносили тосты!
Поставили пластинку. Игла поскрипела по ее внешнему кругу, перешла на звуковую дорожку, и возникла знакомая Тоське с детства мелодия, а потом красивого тембра мужской голос запел:
«Ночью за окном метель, метель,
Белый беспокойный снег…»
Любаня в ярком, с оборками по низу, рюшами вокруг шеи платье, как квадратная шоколадная конфета в блестящей обертке, подошла к баянисту.
– Юра, можно вас пригласить?
Петрович, галантно оставив недоеденный груздь, промокнул губы платком, одернул свитер-самовязку и пристукнул каблуками: «К вашим услугам!»
«...Ты живешь за тридевять земель,
И не вспоминаешь обо мне...» – пел певец, и Любане казалось, что это он поет о ней и что это чувствует и Юра. Она прижалась к нему плотнее, голова немного кружилась от выпитого, и она была счастлива. Через свитер он него исходила теплота и мужская сила. Ей хотелось положить ему голову на грудь и вот так танцевать или стоять, всё равно… И никуда не уезжать, остаться дома… Пойти детей шитью учить! Или гимнастике…И забыть про этот шумный город с его красивыми хохлушками, про непрерывно строчащую швейную машину на фабрике, на этой опостылевшей Тиняковке…
  «...Знала б ты, как ночи напролет, летом и зимой, без сна…» – Да-да, всё так и есть… – «…здесь тебя со мною вместе ждет…» – Да-да, ждет... – «…тишина…»
Песня закончилась.
– Ах, как быстро! – вздохнула Любаня, близко глядя на Петровича и всё еще пребывая в своих мечтах.
– Увы, всё кончается, – улыбнулся он и проводил ее до места.
Несмотря на пришедшее расслабление, Таисия  Матвеевна была сосредоточена и собрана.
– Следующий танец в честь хозяйки дома! Юрий Петрович, вы, как гость, приглашайте! – скорее приказала, чем предложила завуч и поставила новую пластинку.
Зазвучало танго Строка «Скажите почему?», тоже знакомое с детства.
Юрий Петрович гусаром подошел к химичке и боднул головой, приглашая ее.
Раскрасневшаяся Лидия Кузьминична встала, положила руку ему на плечо, и Петрович умело повел ее в танго.
«Зачем я встретил вас случайно? – спрашивал бархатным тембром певец. – Об этом знали вы едва…»
Химичка старательно следовала за партнером.
Как давно она не танцевала! Как давно ее вот так сильной рукой не держали за талию и не вели в танце! Всё сама да одна… Спасибо Катеньке, что предложила у меня собраться.
«...И пламя прежнего желанья опять зажглось в груди моей…» – она была счастлива и повторяла про себя эти слова.
Таись Матвевна не танцевала, а, сидя за столом, одобрительно качала головой и, как сваха, громко повторяла, чтобы услышал баянист: «Какая красивая пара! Как же они подходят друг другу!» Сидящая рядом Любаня повела плечами Оксаниным жестом, оценивающе посмотрев на танцующих: «Химичка какая-то невзрачная! Не соперница!» И громко хмыкнула: «Ничего особенного! Они – не два берега у одной реки! Нет!»
Вокруг танцевали и подпевали певцу хором: «...Но вы ушли, скажите почему?..»
Знойно вступил саксофон, под него Петрович артистично прошел с химичкой бок о бок, повернул ее за талию и, сплетя руки, эффектно раскрутил на последних тактах. Красивое танго закончилось. Все захлопали.
Юрий Петрович довел партнершу до места: «Спасибо за танец!» Лидия Кузьминична трогательно пыталась скрыть радостную улыбку.
– Все за стол, за стол… – приглашала Таись Матвевна и выразительно поглядывала на учителей: «Не забыли, о чем договаривались?»
«Помним-помним…» Выпили еще по одной.
– За первое место в смотре художественной самодеятельности школ! – произнесла тост завуч.
– Без Петровича нам не справиться! Никак! – выпив, сокрушенно покачал головой уже вовсю захмелевший Пал Максимыч. – Петрович! Как? Приедешь весной? Девчат, попросим!
– Петрович, дорогой! Приезжай! – весело закричали все.
– Так, может, мне и не уезжать вовсе? – засмеялся Петрович.
– А вот это – очень хорошая мысль! – значительно сказала Таись Матвевна и выразительно посмотрела сначала на химичку, а потом обежала глазами учителей. Химичка смущенно улыбалась.
Физрук Сашка поставил новую пластинку и, подхватив за талию Любаню, тяжело закружил ее в вальсе.
Тоська, уже немного уставшая от своего и общего возбуждения, встала и потихоньку вышла. В сенцах стала искать свои валенки и шубу. И тут неожиданно вышел баянист и стал собираться вместе с ней
– Я провожу.
– Не-не-не, – испуганно запротестовала она. – Не надо. Останься.
Он одевался и ее не слушал. Она не знала, что делать.
Заглянула в комнату, показала знаками химичке, что, мол, баянист уходит. Держи его.
А Петрович, уже одетый, тоже заглянул, попрощаться.
Таись Матвевна осуждающе покачала головой: «А еще романтические песни поет! Ведь договаривались же!..»
Тоська прижала руки к груди: «Ну что? Может, мне остаться?»
– Иди уж, – махнула на нее рукой химичка, – давай, идите. Ну вас!
Тоська виновато попрощалась со всеми.
Любаня кружилась в вальсе с физруком, но всё видела: «И здесь своя Оксанка нашлась! Куда только от таких деться?»
– Иди, иди…– миролюбиво повторила химичка, – а мы еще посидим…
Они ушли. И пошли гулять.  Низко висела огромная луна, ярко освещая снежную дорогу.
Они шли, молчали, слушали скрип снега под ногами. Тоська пыталась оценить происшедшее: предательство это с ее стороны или нет. А он, как будто чувствуя и понимая ее состояние, но не разделяя его, поглядывал на нее и улыбался.
– Понравилась тебе наша деревенская вечеринка?
– Конечно, очень вкусная и веселая!
– А наш самодеятельный концерт?
– И концерт!
– А артистка? – помня восторг вредного Вольдемарта, ревниво спросила Тоська.
– Тоже, – ответил он и, улыбаясь, сказал то, что она хотела услышать: – А ее выступление… Ну что? Обыкновенное!
– Ну знаешь, как говорят, победителей не судят, – приободрилась Тоська, – а она на фоне всей деревни – победитель! Победительница! Ну подумай –живет самостоятельно, в большом городе, у нее есть работа и шарм артистки, воздушной акробатки, пусть и самодеятельной. И о ней пишет и печатает ее фотографии фабричная многотиражка. А один раз даже областная газета. Это же успех и победа! Ведь так?
– Эх, Тоня! – он приобнял ее за плечи. – Молодая ты еще! И глупенькая! Не обижайся. Победа и успех в этой жизни определяется не этим!
– А чем же?
– Победа и успех у ее младшей сестры Галы! У нее есть муж. Пусть плохонький, хотя на это как посмотреть, зато свой! И Гала – мать. А этот шарм не сравним ни с каким шармом артистки, хоть и воздушной акробатки, который уже совсем скоро останется в прошлом, – помолчал и добавил: – Вот я. Всё лауреатствовал, ничего больше знать не хотел. А сломал руку – и всё. Только и гожусь в деревне на баяне играть.
Тоська участливо посмотрела на него.
– Только не надо меня жалеть! Ладно? Это всё в прошлом! – предупредил он и продолжил: – Как перестал целыми днями играть, оказалось, что, кроме музыки, в этой жизни есть много интересного! Хотя бы та же охота!
 Помолчали. Потом он неожиданно сказал:
– Я завтра на охоту иду. Пойдем со мной?
Тоська молчала. Порядочно ли это по отношению к химичке?
Он улыбнулся, как будто прочитал ее мысли, и спросил еще раз:
– Ну так что? Пойдем? Я прошу.
– А Лидия Кузьминична тебе понравилась?
– Это какая? В белой кофточке? Полная?
– Нет, в синем платье. Худая. Ты с ней танго танцевал.
– А, хорошая женщина. Здесь все хорошие. Так как, пойдем?
– Пойдем.
– Я зайду за тобой утром.

Назавтра был чудесный морозный день! Они шли к лесу по накатанной санями и машинами дороге и издали любовались им. Казалось, что березки окутаны клубками белого искрящегося мохера, временами вдруг становящегося розовым. А мощные мохнатые ели под пронзительными лучами белого солнца спокойно удерживали охапки снега на своих лапах.
В лесу в тени деревьев снег казался голубым. В морозном воздухе искрились снежинки. Они бродили по глубоким сугробам, любовались красотой вокруг, тянули вниз лапы елей, и с них, как с крыши, обрушивались груды снега, а с нежных березок, если легко тронуть ветви, слетали легкие хлопья, рассыпающиеся в воздухе на искры снежинок...
Они водили хороводы вокруг деревьев, прыгали как зайцы, забыв про ружье и охоту. Окружающая красота переполняла счастьем жизни, ощущением здоровья, силы, собственной  молодости и красоты. И бесконечности жизни. Казалось, это никогда не пройдет. Они целовались, смеялись, бросались друг в друга снегом, кричали глупости. Им было хорошо. Они были счастливы вдвоем!
Ничего не добыв, выбрались из леса, возвращались домой. Шли по дороге.
– Ой! Смотри! Вон там, видишь? На осинке! Дятел в красной шапочке и красном фартучке! – обрадовалась она. – Смотри, сидит и стучит носом. Аккуратненький такой, работящий! Чудо какое!
И вдруг за ее спиной хлопнул выстрел. Дятел упал в снег.
– Ну вот, хоть какой-то трофей. А то ты еще подумаешь, что я стрелять не умею.
Она повернулась к нему, в ужасе глядя на его самодовольную глупую улыбку и горделивую позу охотника, только что завалившего дикого зверя, а не маленького беззащитного дятла.
– Это ты?! Зачем?! Зачем ты это сделал?! Это же дятел! На них же не охотятся! Ты что? Какой же ты дурак! Дурак! Дурак несчастный! Убийца! И вся твоя философия, охотник хренов, про победы ничего после этого не стоит! Видеть тебя больше не хочу!
Она заплакала и побежала вперед по дороге.
А он растерянно шел сзади, и ему нечего было сказать. Все про него она уже сказала. Было стыдно и плохо.

***

На следующий день Лидия Кузьминична зашла в магазин. Около прилавка стоял пьяненький дед и в который раз рассказывал:
– Пришел злюшший. «Есть, дед, чо выпить?» Я к Раиске, за самогоновкой. Денег-то он дал. Седа тихой. А тут выпил сразу цельный стакан и – хрясь табуретовкой по полу. Табуретовка – вдрызг! Я ему: «Ты чо делашь? Табуретовку сломал!» А он мне грит: «Дед, у меня жисть сломата, а ты – про табуретовку! Дурак, грит, я, ох и дурак! И за голову себя хвать, вот так! – показывал дед. – У его плант какой-то на жисть был. Чо-то у его не сладилось. От ведь… – он сокрушенно покачал головой. – А сёдни по утрянке и уехал.
В очереди слушали с интересом. Деревенские успели полюбить баяниста. Жалея, кивали головами: «Вот ведь как в жисти бывает!..» Таисия Матвевна понимающе усмехнулась: «Как Антонида Екимовна там пела? «Всё померкло, прошло… Голоса панихиды...»? А не надо, Юрий Петрович, с романтичками связываться! С Лидой бы ты табуретки не ломал!»
Лидия Кузьминична увидела зачарованно слушающую Любаню. Та поймала ее взгляд, подошла к ней.
– Это он из-за меня, Лида! И ушел с гулянки из-за моего танца с физруком! Я знаю, – уверенно сказала Любаня. Она уже поверила в реальность своей любовной истории с таким пронзительным концом. Как в «Девчатах»… Рыбников – хрясь часами об пол, да еще каблуком… Это любовь! Она приедет и расскажет Оксанке. Та скажет с восхищением: «Любань! Как в кино!»
– Ну что ж делать! Бывает... – улыбнулась Лидия Кузьминична, купила хлеба и пошла к выходу.
– А за сломатую табуретовку-то он денег дал. Купи, грит, дед, новую. Это – да. Брехать не буду. И на опохмелку дал. Хороший мужик!