Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 1

Тоська проснулась затемно. Захотелось пить. Она потихоньку, чтобы не разбудить девчонок, выбралась из-под теплого одеяла и на цыпочках прошла на кухню. Бр-р-р… Холодина… Печка за ночь остыла.
Она зачерпнула воды из ведра. Сделала несколько холодных глотков. Подошла к окну. Шел сильный снег. Не уютный, а нервный, с ветром, который швырял его в беспорядке. Единственный фонарь на столбе мотало из стороны в сторону, и освещенное пятно на снегу металось за ним.
От холода и нервозности ее передернуло, и она поспешила в постель. Шмыгнула под одеяло, сохранившее остатки ее тепла. Свернулась клубочком, подоткнула себя одеялом со всех сторон.
Сон прошел. От ветреной погоды на душе стало неспокойно, одиноко, грустно.
Вспомнила Юрия Петровича. Как глупо всё получилось… Шмыгнула носом. Промелькнула перед повлажневшими глазами его улыбка, лицо, смеющиеся глаза, красивые руки на баяне…
Вспомнилась их прогулка. Дятел на снегу... Может, не надо было так? Ну поругала бы… Он же не злодей какой! И всё было бы хорошо. Нет, не было бы… Как у Булгакова? Левий Матвей отказался от службы у Понтия Пилата. Как Левий Матвей сказал? «Ты будешь меня бояться… Тебе нелегко будет смотреть мне в глаза, после того как ты его убил…» Кажется, так.
И Петрович тоже это понял и потому уехал. Этот выстрел никуда бы от нас не ушел и стоял бы между нами всегда. И утяжелял бы любые возникающие разногласия. Даже если бы я и постаралась забыть, он бы, из-за меня не забыл… Эту маленькую беззащитную живую игрушку на осине... Картонного дятла на новогодней елке в детстве…
В детстве... Новый Год. Мягкий стук в окно… Она бежит мимо наряженной елки. От воздушной волны сдуваются в сторону свисающие с колких веток серебряные нити «дождика», закручивается на нитке блестящий картонный «дятел»…
Она забирается на широкий подоконник, открывает форточку и взвизгивает от радости и восторга. На оконной решетке между форточными рамами лежит что-то волшебное. Тоська просовывает голову между прутьями решетки, высовывается в форточку, вертит головой, но от Деда Мороза – только глубокие следы на снегу.
«Надо же, гранат!» – восхищаются домашние.
Она видела гранат впервые. Лакированная шкурка была как на маминой старой кожаной сумочке. Шкурку осторожно снимали. Под ней, спеленатые белой пленкой, тесно прижимались друг к другу прозрачные рубиновые зернышки. Из зернышек она сначала выкладывала на кухонном столе бусы. Выдавленный сок слизывала языком. На худеньких, вымазанных соком пальчиках зернышки выглядели драгоценными камушками. И только потом собирала их в ладошку и губами осторожно забирала в рот, прижимала языком к нёбу, медленно высасывала кисловато-сладкий сок и перемалывала зубами белые косточки.
– А мне Дед Мороз принес гранат на Новый год! – похвалилась она соседу Витьке.
– А-а... Это мамка на работе достала. Твоя мать попросила.
– Неправда. Все дома были. Кто ж тогда в окно постучал и гранат положил?
– Да ты не заметила! Кто-то из твоих и подложил! Или попросили кого! – небрежно разъяснил материалист Витька и по-взрослому цыкнул в сторону слюной сквозь зубы.
Витькина мать работала буфетчицей в ресторане на железнодорожном вокзале и могла достать всё или почти всё, что одно и тоже. Такое доставала, что Тоська и до сих пор так и не попробовала. Однажды на кухне у Витьки она увидела стеклянную банку необычной формы, которая была плотно набита зелеными виноградинами, и из каждой уголком торчало что-то белое.
– Это, как его… оливы, – объяснил Витька, – а в них орехи засунули.
– Вкусные?
– Не-а… Так… Кислые…
Когда начались перебои с хлебом и стояния в длинных очередях, Тоська с Витькой бегали вечером на вокзал, в ресторан. Витькина мать встречала их у служебного входа.
Вела в подсобку. Так она называла комнатку, где официантки переодевались. Тоська разглядывала белую кружевную наколку, прямо стоящую на ее желтых кудряшках, и кокетливый передничек, узорчатым углом воздушно примостившийся на высокой груди, и не могла понять, как вся эта красота держится и не падает? Витькина мать сама была теплая и пышная, как булки, которые она давала им. Витька клал батон за пазуху, мать приказывала: «А то какие-нибудь хмыри отберут, когда через пути побежите». Тоська тоже запихивала батон под кофточку. Получалась грудь, как у взрослой. Витька искоса поглядывал и хмыкал. Потом они бежали, взявшись за руки, через железнодорожные пути, в темноте опасаясь хмырей. Батон болтался уже где-то на животе, как грудь у соседской бабки Чуфистовой. Дома Тоська выкладывала добычу на стол. Батон был еще горячий, отпотевший и хранил тепло ее детского тела.
И земля была велика и обильна. И всё на ней было в порядке…
Тоська крепко спала, завернувшись в одеяло с головой. Девчонки уже встали, затопили печь. Готовили завтрак. Собирались в школу. Тоське надо было идти к третьему уроку, можно  поспать подольше.
– Мы ушли! Не проспи! И дров подложи! – разбудили ее девчонки перед уходом.
– За водой сходи! – уже из дверей крикнула Валь Санна.
– Угу! Уже встаю! – она высунула голову из-под одеяла. В избе было тепло. Уютно потрескивали дрова в печке. За окном спокойно падал снег. Она потянулась, полежала с закрытыми глазами, сладко подремывая, пытаясь удержать и сложить в цельную картину ускользавшие сновидения, но не получалось: висел на елке только картонный дятел. Крутился на нитке, как и обрывки ее мыслей…
  – Уж замуж невтерпеж… А роза упала на лапу Азора… На дворе трава, а на траве – дрова… Я послал тебе черную розу в бокале… черную розу в бокале... Интересно, зачем послал и почему черную? – спросила себя, и вдруг ясно, как бывает со сна, возник ответ: а затем, чтобы приворожить прекрасную Незнакомку. Черная роза – это не что иное, как приворотная Роза! Как кукла вуду! В розу даже иголки втыкать не надо – сама шипастая! А золотое Аи – для усиления любовного приворота! Символы, символы…
Тоська окончательно проснулась, вскочила с кровати, развела руки в стороны, помахала ими, накинула халат, напевая, протанцевала до умывальника, умылась остатками воды из настенного рукомойника, надела ватник, на голову – мамин пуховый платок, сунула ноги в валенки, взяла ведро и вышла на крыльцо. Глубоко вдохнула морозный воздух. Огляделась.
Везде топились печи, шел дымок из труб и пахло хлебом. Сказка! Тоське стало радостно от окружающей ее красоты, которая сулила непременное счастье! Она засмеялась и, помахивая пустым ведром и пританцовывая, побежала по уже протоптанной в снегу дорожке к колодцу.
Вернувшись в избу, поставила ведро с водой на табуретку в углу, зачерпнула воду ковшиком и наполнила рукомойник. Подложила дрова в печку. Подождала, пока огонь, с треском запрыгав по толстой коре, обхватил поленья, и закрыла дверцу. Налила горячего чаю. Стоя попила с остатками печенья. Наскоро ополоснула чашку и принялась за работу.
Достала черную креповую бумагу, ножницы. Села за стол, отрезала полоску бумаги, свернула ее, нарезала на листочки, скрутила каждый с одного конца, надавила для выпуклости с другого и собрала листочки в бутон. Закрепила проволочкой и посадила на проволочный стебелек, который плотно обернула и оклеила черной бумагой.
Вспомнила, как давно, еще в школе, в младших классах, они делали бумажные цветы и прикрепляли их на ветки березы. Ветки срезали заранее и ставили дома в воду. Клейкие листочки появлялись не к середине мая, как положено в природе, а в апреле. Они несли на первомайской демонстрации этот цветущий сад и громко скандировали: «Мы знаем – город будет. Мы знаем – саду цвесть! Когда такие люди в стране советской есть!»
И кричали: «Ур-р-ра!»
Вырезала чашелистики. Про чашелистики она прочитала в книге «Занимательная ботаника» А.В. Цингера. Книжка домашняя и уютная, изданная в 50-х годах. Такие книжки в детстве она брала в городской библиотеке. «Непритязательные беседы любителя». Там был стишок-загадка про чашелистики у розы:
Постарайся угадать, ;Кто такие братьев пять: ;Двое бородаты, ;Двое безбороды, ;А последний, пятый, ;Выглядит уродом: ;Только справа борода, ;Слева нету ни следа.

Природа мудро создала приспособления для цветка, еще прячущегося в бутоне. Пять каемок закрывали пять щелей, и бутон был защищен. «Ах, если бы так можно было спрятаться от грубой жизни!» – подумала Тоська и прикрепила чашелистики к основанию розы. Расправила.
Получилась черная роза Блока. Приворот был готов.
Любуясь, она подняла руку с розой вверх. И внезапно у нее загорелись уши, а в ее воображении тут же возникла картина… вот у кого-то они тоже загорелись, и он с непониманием потер их и посмотрел на небо. А оттуда уже тянется… тянется от нее нить космической связи... И никуда ему не деться! Прошла нить сквозь него, зацепилась внутри за сердечную мышцу, сладко заныло сердце и потянуло его к ней, к неведомой… Открывай двери, встречай! Или выходи на лунную дорогу. Вон он идет по снегу, отбрасывая длинную тень и удивленно озираясь вокруг. Неведомая сила ведет его к ней…
«По ушам моим узнает меня…» – засмеялась Тоська и поставила приворотную Розу в бокал. Еще нужно было золотое Аи – для усиления приворота! Тоська представила, как придет в сельмаг и спросит у продавщицы Пани в капроновой косынке на голове:
– Паня, тебе Аи сегодня не завозили?
– Не-е... – лениво ответит она. – Завезли шипучку Клико и Моэту. Брать будешь?
– Нет, «…изменяет пеной шумной оно желудку моему!» – сморщится Тоська.
– Так Аи – та же шипучка! – удивится Паня, поправит косынку и, подняв глаза к потолку, вспомнит: «Аи любовнице подобен / Блестящей, ветреной, живой, / И своенравной, и пустой...»
– Мне, Пань, не для питья! Мне – для усиления эффекта привораживания!
– А, так сразу бы и сказала, что для привораживания! Для энтова дела – лучше всего самогонка! К Раиске за ей ступай!
«Я послал тебе черную розу в бокале,
как слеза росы самогона от Раи!» – веселилась Тоська. – Только не будешь же постоянно с собой бутылку самогонки в сумке таскать! Нужно что-то другое. Например, красивое платье! Оно действует сильнее самогонки. Нужно будет придумать его и сшить. Швейная машинка есть у Валь Санны.
Тоська достала из тумбочки полузаграничный таллинский журнал мод «Силуэт», привезенный ею с Большой земли, улеглась на кровать, удобно подоткнув под голову подушки, свою и девчонок, и стала перелистывать страницы, разглядывая и прикидывая фасон платья, подходящий для усиления приворота. Ничего подходящего не находилось… А ведь еще нужен объект любви. Кого привораживать-то?
Она отложила журнал, встала с кровати и подошла к окну.
На улице светило солнце. Снег больше не шел. Вид был – как на картинке из детства. Правда, на картинке еще скакал на коне жизнерадостный, румяный молодец. Он олицетворял мужской идеал. Она засмеялась. Отошла от окна и стала собираться на уроки. В детстве о таких молодцах можно было только мечтать!
В младших классах школы в нее влюблялись хулиганы из шахтерского поселка. Бибиковская шпана. Тоська их боялась. Неразвитые физически, недокормленные, поодиночке они были трусливы. Но их остерегались, подчинялись им, старались не связываться. А уж оказать внимание девочке, которая кому-то из них нравится! Это было опасно! Могли сильно избить.
Были у них и лидеры. Их боялись по-настоящему. Тоська запомнила фамилию одного. Баландин. Мелкий, худой, в дешевом, растянутом на шее свитере и вытянутых трикотажных шароварах, с обманно расслабленной мускулатурой и равнодушным взглядом. Была недетская дерзость и жестокость в его прозрачных глазах, а в расслабленном теле – сжатая пружина. Чувствовалась в нем непонятная внутренняя сила, которая вызывала не уважение, не интерес, а страх и желание подчиниться.
Для домашней, романтичной Тоськи это был другой, непонятный ей мир со своими неправильными жестокими правилами и несправедливыми порядками. Он существовал и затрагивал ее, а она не знала, как себя вести в этом мире, как отгородиться от него и как от него убежать. Что можно ему противопоставить, чтобы не покориться, не быть в его власти?
Тогда всё решилось просто. После седьмого класса бибиковские ушли в ПТУ.
В институте она, молодая красивая девушка, также не смогла сама сделать свой выбор. Просто не успевала. В нее влюблялись и начинали ухаживать раньше, чем она могла определить свои чувства. Писали стихи: «…Счастье б тебе дарить и отводить все беды… Только я для тебя никто, просто не существую…» Это трогало, волновало. Но не более того. Иногда смешило:
«…Хохотунья, не смейся, не надо, на мои откровенья души…»
Теперь она – взрослый человек. Уже работает, сама других учит и может выбирать. Кого? Объект любви она представляла себе смутно: мужественный, с приятным мужским запахом. От его взгляда, голоса и прикосновения будет кружиться и теряться голова. «Такой, как Петрович…» – грустно подумала она.
Но такие в деревне не водились.
Есть еще один человек. Он отличался от других ее ухажеров. Удивлял его безукоризненный художественный вкус. И ухаживал он за ней, не как другие: приносил ей книги, открывая для нее новых авторов, доставал билеты в филармонию на концерты известных музыкантов, водил на фильмы любимых режиссеров… С ним было интересно. Только почему она чувствовала себя с ним одинокой?
Цурэн Гениальный. Она стала называть его так после того, как он дописал сонет Стругацких «Как лист увядший падает на душу…»

Как лист увядший падает на душу,
Так милый образ твой
В тот миг, когда воспоминанья душат,
Таинственный покров приподымает свой.

Так лес осенний, золотой наряд свой сбросив,
Нам открывается и пуст, и сер, но мил,
И каждый лист, упав на землю, просит,
Чтоб ты его, как золото, хранил.

Лес отгорел, и листья все опали,
Укрылось золото в подземных кладовых,
И мертвый лист, что, падая, задел меня, едва ли
Я отыщу средь множества живых…

И пусть земля хранит свой клад бесценный,
Я сохраню в стихах твой образ драгоценный.
Б.Б.

Да, он был и остается другом. Сейчас он служит срочную где-то на Урале. И они переписываются. Она его не  привораживала. Он как-то приворожился сам. Он – хороший, добрый друг.
– Но не более того… – еще раз уверила она себя. Оделась, поправила перед зеркалом челку, придала лицу строгое, учительское выражение и отправилась в школу.