Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 2

***

Урок еще не закончился. В коридоре  было тихо.
В учительской за столом сидела, нервно перелистывая учебник, историчка Римма Яковлевна с пятнами малинового румянца на щеках. Верный признак, что что-то случилось или случится.
– Директор сегодня на урок ко мне обещал пожаловать, – пытаясь саркастически улыбнуться, сообщила она. Вместо улыбки получилась гримаса. 
Римме Яковлевне не повезло с предметом. Директор был учителем географии, но считал себя знатоком истории, особенно современной, которую он понимал как политику, в которой он в силу своей должности, безусловно, разбирался. Он требовал от Риммы высокого идейно-политического уровня изложения материала, без субъективизма! Какой субъективизм? Она и так ни на шаг от учебника не отходит! Римма не могла понять, что директор от нее хочет, отчаянно боялась его посещений и завидовала учителям, преподающим другие предметы. Владимир Трофимыч был не силен в точных науках, в языках, в литературе... Тоська помнила, как однажды на уроке в присутствии директора, она, заговорившись, назвала Салтыкова-Щедрина крепостным писателем. Замечание по уроку было одно: «Вот хорошо вы, Антонида Екимовна про этого писателя, как его… Евграфыча… сказали, что он из бедных, из крепостных, но выбился в люди. Только надо было упор на этом сделать! Больше внимания к его бедности!» 
– Римма Яковлевна, а вы рассказывайте не про современную историю, а про какой-нибудь век пятнадцатый. В средних веках никто не силен! Особенно в их идейно-политическом уровне!
– Ну как же… Ведь по программе, по программе же надо… – Римма обреченно уставилась в учебник.
Тоська жалостливо вздохнула, открыла портфель, достала тетрадь с конспектом урока. В глубине портфеля синела обложкой книга. «Анна Каренина». Как-то под настроение ей вдруг захотелось перечитать. Перечитала, а вернуть в библиотеку всё забывала.
Она полистала конспект… Темой урока была статья В.И. Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Сложная тема. Тоська готовилась к ней по учебной методичке. Историчка с шумом перелистнула страницу. Тоська оглянулась на нее и взялась за конспект.
Тишину разорвал громкий звонок. Перемена.
  Вслед за звонком – чудовищный грохот топочущих ног (куда можно так бежать?), дикие визги и вопли…
Римма Яковлевна, уткнувшись в учебник, закрыла уши обеими руками.
В учительскую потянулись усталые учителя с журналами, указками, стопками тетрадей. И каждый со своими заботами...
Прозвенел звонок с перемены. И Тоська, захватив журнал девятого класса, в котором она вела классное руководство, пошла на урок. В единственном девятом классе учились одни девочки. Мальчики, окончив восьмилетку, поехали в район учиться на трактористов.
На уроке все сидели тихо. Но слушали невнимательно. Даже про такую, казалось, близкую им «крестьянскую мечту – жить по справедливости, своим трудом», слушали без интереса. А многие и не слушали. Просто терпеливо ждали, когда Антонида Екимовна отговорит.
– Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России… – отговорила она и вдруг спросила:
– А вот скажите, кто из вас слышал, как в лесу весной растет трава?
– А разве это можно услышать?
– Толстой услышал и описал это.
Тоська открыла «Анну Каренину», нашла нужный текст и стала читать вслух.
«В промежутках совершенной тишины слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав. «Каково! Слышно и видно, как трава растет!» – сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы…»
Потом она прочитала дальше описание охоты. Все сидели так же тихо, но слушали уже с интересом. Лица оживились. Весенний лес, охота – всё это было близко и понятно им.
– А где это он так всё про охоту написал?
– Это в романе «Анна Каренина». Но роман – не про охоту.
– Антонида Екимовна, а вы кого боле жалеете: Анну или ее мужа? – вдруг спросила рыжая Маня.
Все удивленно уставились на нее.
– Маня, а ты что, читала «Анну Каренину»? – справляясь с удивлением, спросила учительница.
– Читала, – смутилась Маня. – Еще в прошлом годе. Мамка в клубе, в библиотеке брала. В ней – про любовь!
– Не только, в ней и про общественную жизнь… – даже растерялась Антонида Акимовна и от растерянности задала глупый вопрос:
– Ну и как тебе? Поняла что-нибудь?
– Всё поняла. Так кого вам жальче?
– Ну Анну жалко. И мужа тоже. И сына. Всех жалко.
– А Вронского?
– А чего его жалеть?
– А мамка сказала, что его пожалеть тоже надо! И еще сказала, что всё это несчастье из-за того получилось, что Анна не по любви замуж за Каренина вышла. Без любви замуж никак нельзя!
– Да? – глупо переспросила учительница.
– Да, – по-взрослому кивнула Маня. – Я тоже так думаю.
Класс с интересом слушал. Потом все разом заговорили.
– А Татьяна Ларина? За старого пошла!
– Она его уважала! Он – генерал. Он сражался и был изувечен! И он ее любил!
– Это раньше: богатый – на богатой, бедный – на бедной!
– За богатством шли. Теперь не так… – продолжали делиться ученицы житейской мудростью.
– А как?
– Теперь по любви. Все равны. Вот как!
– Чо тогда разводятся?
– Значит, ошиблись: не любовь была…
– А какая она любовь? Как понять, чтобы не ошибиться? А? Антонид Екимовна? – наконец класс обратил внимание на учительницу.
«Я не знаю!» – хотела честно сказать растерявшаяся Тоська, но глаза учениц ждали другого ответа, а ей, как назло, на ум приходили лишь поэтические строки. Красивые, образные, возвышенные – они не давали ответа на конкретный вопрос о любви. Опять выручил Лев Николаевич.
– Знаете, если обратиться к роману, то Анна Каренина говорит так:
«…если сколько голов – столько умов, то и сколько сердец – столько родов любви…» – процитировала она и продолжила: – Я думаю,  надо воспитывать в себе любовь. Любовь, а не злость… Вы согласны?
Девочки задумчиво покивали головами. Маня не кивала, думала.
– А Кити тебе понравилась?
– Да.
– Чем?
– Как она на балу танцевала. Ее все приглашали танцевать. У нее было красивое платье. И бархатка… Это вот здесь, – Маня показала на шею. – Я бы тоже так хотела: в красивом платье, на балу! Ее веснушки запылали, потому что по классу пробежали легкие смешки.
– Да, платье у нее было красивое, – согласилась Антонида Екимовна и задумчиво продолжила, – тюлевое на розовом чехле…
– Из тюля, что на окнах? – живо поинтересовался кто-то.
– На окнах – не для платьев! – поторопилась она сказать, увидев в глазах учениц уже практический интерес и, чтобы отвести их мысли от платья из тюля на окнах, обратилась к Мане: – А платье у Анны на балу тебе понравилось? Оно, ведь, тоже очень красивое!
Маня неопределенно пожала плечами, упрямо пробормотав: – Мне у Кити, розовое…
«Как на Маню подействовала толстовская бело-розовая гамма платья! У Наташи Ростовой, ведь, тоже было белое дымковое платье на розовом чехле! И Варенька – в белом платье с розовым поясом…» – вспомнила Тоська, Прозвенел звонок. Урок закончился. Закрывая журнал и собирая свои вещи со стола, она украдкой оглядела учениц: оставили ли они мысли о тюле на окнах? А то ведь поснимают, соорудят себе из них платья! Но девчонки говорили уже о другом – только у Мани всё еще пылали веснушки. «Прощай, тюлевая занавеска!»

«Мне образ юных дебютанток уже не подойдет! Мне, скорее, как у Анны!» – думала Тоська, идя из класса в учительскую.
Там директор разбирал урок исторички: «…и без субъективизма… Без субъективизма, Римма Яковлевна…»
Тоська подсела за стол к Василисе.
– Мне черный бархат нужен. Не знаешь, где можно достать? – тихо спросила у нее.
– Так в сельпо! Посылка из Посылторга пришла. Паня заказывала клеенку, а вместо нее прислали штуку бархата.
У Василисы мать работала в Посылторге. По части товаров Васька, как называли ее подруги, знала всё и в разговоре деловито сыпала торговыми терминами: «ящик бутылочного пива», «штука ткани», «горшечные растения», «бочковые огурцы»… «Затоваренной бочкотары» – не было.
– А тебе зачем? – с интересом прищурилась она.
– Платье хочу себе сшить.
– Пошить платье? – удивленно, как ученицы на Маню, посмотрела на нее.
– Да.
– Ну как сошьешь, зови смотреть! И поспеши, а то Паня собирается бархат назад отправлять! Здесь он никому не нужен!
Уроки закончились, и Тоська по пути домой зашла в сельмаг: «Аи не завозили?..»

***

Вечером она уже сидела за шитьем романтического платья из черного бархата, как у Анны Карениной на балу. Вместо венецианского гипюра обшила платье кружевами, которые спорола со своей импортной кофточки. Вместо нитки жемчуга (откуда?) сшила аккуратную бархатку. На третий вечер платье было готово! Тоська надела его, пробежала пальцами по кружевам. Вытянулась, подобралась в гордой позе. Бархатка красиво обхватила стройную шею.
– У Кити только бархатка прелесть? А у меня и всё остальное – прелесть! И сама я – прелесть!
Довольная, она закружилась перед девчонками: «Что за прелесть эта Тоня! Хороша, голосиста, молода!..»
И процитировала по памяти: «Она возвратилась к своему любимому состоянию любви к себе и восхищению собой!»
– Как ты про себя!
– Это не я! Это Толстой! И не про меня! А вообще про женщин!
– Интересно, откуда он только про эти женские чудачества знал? Это же не про войну или охоту писать!
– Да и про платья тоже!
– А он описание нарядов жене поручал. Писал на полях рукописи «Соня, одень их!» Давал жене установку: цвета бело-розовые и черные с лиловым! И – вперед! Она переписывала рукопись и одевала.

На следующий день посмотреть на платье пришли Полина с Василисой. Тоська снова с удовольствием надела новое платье, туфли и продефилировала по комнате походкой манекенщицы. Повернулась и замерла в позе из журнала мод: рука – на бедре, нога – в сторону, голова вполоборота, загадочная улыбка…
Непосредственная Полина аж взвизгнула: «Ой, Тонечка! Как здорово!»
Василиса деловито пощупала бархат:
– Хлопковый, смесовый…
В сенцах застучали ногами, обтряхивая валенки от снега. Пришли Таня с Валь Санной.
– Ставьте чайник, мы пирожки принесли! – закричали с порога.
– Где взяли?
– Угостили! Чаю с ними попьем.
– Какой у вас чай? Черный байховый? – уточнила Васька.
– Он, родимый. Третий сорт.
– Рассыпной неликвид! – определила она.
– Чай – неликвид! Зато пирожки – ликвид в один момент!
Девчонки засуетились, поставили чайник, достали чашки. Румяные пирожки из газетного кулька прошуршали в плетеную хлебницу. Заварили чай и уселись за стол, впятером, по – домашнему. Под уютным кремовым абажуром Петровича.
– Ой, девчонки, сегодня смешно было! – жуя пирожок и прихлебывая чай, начала рассказывать Васька. – На уроке развивала воображение у своих оболтусов. Всё делала, как написано в методичке для начальных классов. «Дети, – говорю я, – послушаем тишину. Все сидим тихо и слушаем звуки тишины!»
Все сидят, головой вертят, сопят, прислушиваются, сопли подтягивают…
– Ну, кто что услышал? – спрашиваю. Сама жду от них ответов про шорох падающего снега, звонкую тишину там… Сама не знаю чего… Ну как в методичке написано.
Молчат. Потом сплетница Симка, вся в мать, руку тянет. Радостно так.
– Я услышала!
– Молодец, Сима! Рассказывай! Какие звуки тишины ты услышала?
– Услышала, как директор с уборщицей из-за халата ругается.
Тут все наперебой:
– Ага. Мы тоже услышали. Уборщица дома его одиёт. И снашивает.
– А директор не напасется на нее!
Симка громче всех орет: «А вот моя мамка чо рассказала…» У меня аж голова кругом пошла.
– А в методичке что в таких случаях рекомендуют делать?
– В методичке уборщица с халатом не предусмотрена!
– А интересно, что Симкина мать рассказала? Она всегда всё знает. Ты хоть послушала?
– А как же! – Васька сама любила посплетничать. – Она про баяниста рассказала. Оказывается, у него любовь с акробаткой Любаней намечалась.
– А он-то об этом знал?
– А то! Звал ее с собой в Новосибирск! Или, говорит, если хочешь, здесь с тобой останусь. Только скажи!
– А она что?
– А она ему отказала.
– Это почему же? Такому красивому мужчине?
– У нее, оказывается, жених в городе остался. И она Петровичу сказала: «Я не могу так, с двумя сразу! Я – не такая!»
– Ну надо же! А Петрович что же?
– Он сначала, чтоб она приревновала, за училками приударил! А она – нет, всё равно, говорит, к жениху поеду. Я, мол, другому отдана… Тут наш Петрович с горя и напился, всё у деда поломал, чуть самого не убил и уехал. Вот так.
– Как в кино! – засмеялась Валь Санна. – Ох, уж эта Любаня! Правильно Вольдемарт сказал – настоящая артистка!
– А мужики говорили, что охота неудачная была. Вот и уехал, потому что никого не подстрелил!
– А может, потому что подстрелил? – сказала Тоська.
Девчонки с интересом посмотрели на нее, ожидая продолжения. Но она только пожала плечами: а, может, так оно и есть, как сказала Любаня? Подружки переглянулись, а деликатная Полина тряхнула кудрями (она каждый вечер накручивала волосы на бигуди для прически в школу), огляделась, на что бы перевести разговор, и увидела черную Розу в бокале.
– Ой, какая красота! – она встала, пальцем осторожно потрогала ее лепестки и неожиданно спросила:
– Тоня, а ты где Новый год встречаешь?
– Здесь, наверное. Одна. Девчонки уезжают.
– И что делать будешь?
– Елку в лесу наряжу! Хороводы с зайцами буду водить!
– А с волками не хочешь?
– Можно и с ними! В разношерстной компании всё веселее!
– В клубе танцы будут на Новый год! Из Посылторга посылка пришла с модными пластинками! Песни в исполнении артистов социалистических стран! Югославский певец Ивица Шерфези «Лолу» поет! – сообщила всезнающая Василиса. – Потвистуешь в новом платье…
– С кем? С Пронькиным или дядь Лёней?
– С Вольдемартом!
– У него, случайно, уши недавно не горели? – изобразив серьезную раздумчивость, Тоська даже поднесла палец ко лбу.
– Какие уши? Почему? Ты про что? – удивились девчонки. А чуткая Полина спросила:
– А у кого-то должны были гореть уши?
– Если верить магии, то – обязательно!
Девчонки опять не поняли, а Полина что-то поняла и сказала:
– Поехали со мной в Новосибирск! Я на Новый год домой еду. Покажу тебе город, погуляем! Хочешь?
– Очень!

***