4. Господа присяжные партократы

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
Роман

Книга вторая 
ПРОЗРЕНИЕ

Часть вторая
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

4.
От «белого дома»  до райкома пешим ходом десять минут. Пока по Карла Маркса шагал мимо сквера у кинотеатра да, влево свернув, по Советской спускался, досадовал. Ещё бы! Михаил ты Юрьевич, хороший ты мужик, но чтобы в пятницу, в четыре, - аппаратное?! Не нашел другого дня! А через час ему, Косте, - за стол. И не сам позвонил, а Любови поручил. Что за оказия? Гильотинировать его собрались! За что? За то, что по колено мы, по локти в дерьме, только ты про это никому не говори? Так решение-то ваше же бюро принимало. И очень правильно, давно пора. Как вы не понимаете, господа присяжные вы партократы, что лед тронулся?! Тро-нул-ся! Идут новые люди, такие, как… да - они вот с Михаилом Юрьевичем, светочи нового мышления, - да! А первым всегда трудно. Так было всегда.

В райкоме появился без шести минут четыре; точность - вежливость королей. Здесь все то же и всё так же: фойе, гардероб (дубленку с шапкой сдал), широкая лестница на третий, длинный коридор с зеленой дорожкой и этот запах бумаги и... власти. Справа и слева двери, как в гостиницах, под темным лаком с малиновыми табличками, на которых жидким золотом фамилии властителей земли Белоцерковской. А сами властители - да, поменялись за те девять лет, пока его не было. Стоило только без присмотра оставить! Вон слева - «Круглов И.С.», бывший слесарь, ныне - «московский коррупционер», руководит здешней промышленностью. Справа - Сметанин, ворует поросят, а в свободное от стяжаний время, повышает плодородие полей и приплоды свиноматок. Этот вон, «Коврижных А.В.», земли государственной нахапал, шести соток ему мало. По ним шконки плачут по всему ГУЛАГу, баланда где-нибудь за Байкалом уже сварена, а они тут, пожалуйста, - осуществляют политику ленинской партии. И тысячу раз прав Горбачёв - вор должен сидеть в тюрьме!

Пока по коридору полутемному шел, слышал в том конце в ярком свете приемной поначалу тихий, а потом все громче мерный треск Любочкиной пишущей машинки. И приятное, успокаивающее чувство, рожденное этим звуком, досаду потеснило. Потому как, если Любочка на месте и «стрекочет», всё в мире сём, как надо: и планета Земля - на своей орбите, и к солнцу каким боком когда надо повернется. Потому что Любочка не секретарша вам, а заведующая и не какой-то там, а главной приемной Белоцерковска и всего Белоцерковского района.

Вошёл. В приемной из тьмы коридора яркий свет от «лебедевской» люстры под высоким потолком. На стене напротив на круглых часах над портретом веселого Горбачёва без пяти четыре. На дверях в левом углу на синем ледерине табличка и золотом - «Бортников М.Ю.»; на дверях в правом углу, у окна, на синем ледерине... едва заметный бледностью прямоугольник от таблички. Хм-м?

Увидев его, Любочка печатать перестала, глазки от машинки подняла, улыбнулась - светлые, едва заметные усики смешно расползлись. Белая кофточка с длинным рукавом, волосы, зачесанные гладко, на макушке из них правильный шар величиной с его, Кости, кулак. Три дня не виделись. Поздоровались, манерно-смешливо кивнув друг другу, спросил удивленно-непонимающе:

-И что это придумали в пятницу, в четыре?
-Так сами-то конечно бы. Так - важный гость.
-Уж не из ЦК ли?
-Ой, кому мы нужны! - отмахнулась, засмеялась. -Бобров заявился. Семён. Из обкома.
-Бобров из обкома? Почему не знаю?

Как тут же ясно стало из пояснений Любочки, он, Костя, здесь в начале сентября появился, а Боброва этого где-то сразу - в Орлов, в орготдел горкома, а теперь в обкоме уж. За какие заслуги! Он и в «Родине»-то был, в парткоме, от безрыбья. Жена у него орловская, в Архангельском заведовала медпунктом, так, видать, ночная кукушка дневную перекуковала. А ещё он, Костя, оказывается, не только знает этого Боброва а и маминого рома с ним выпил немало. Первый раз, помнится, в конце лета, на дне рождения отца, когда Бобров этот грамоту папе вручал, а потом, в сентябре, привозил какого-то, наверно, собутыльника из Орлова, захотевшего узнать рецепт маминого рома. И хорошо уже тем запомнился, что очень в возлияних смел и неумерен. И вот прошло полгода уже с лишним, и Бобров этот, гляди-ка, видать, у самого Безрукова на первых ролях и прибыл порученцем от него «проинспектировать, что это мы тут вытворяем и кто нам разрешил позорить ленинскую партию?». И аппарат собрать повелел.

-Так мы же не позо-орим! Мы новый импульс придаём, - возражает Костя этак шутливенько-лукавенько, но будто с решительно-глубоким утверждением. Любочка - Нинина школьная подружка, а теперь подружка их семьи - с ней можно.

-Ага! Кашу заварили! И правильно. Может хоть тащить-то будут поменьше. Спортсменку нашу довели до увольнения.

-Что вы говорите?!
-Так вон, посмотрите, - взглядом на правую дверь указала, на прямоугольник от таблички. Спросил, будто глазам не поверив:
-И когда?
-Неделю назад. После той статьи.
-Чу-де-са!

-Говорит, по-собственному. Да кабы она, Клашка, от такой кормушки да «по собственному»! Михаил Юрьевич выгнал дуру.

-Ей вообще тут было не место. Народ-то ведь помнит.
-Ну, так и к лучшему. Сейчас на работу нигде не берут.
-Кому она нужна. С ее-то банным прошлым!

-Да уж, да уж! А наши-то вами как недовольны! - продолжает Любочка с видом страдальческим и шаром из волос покачав сокрушенно, будто вышучивая недовольство «наших».

-Ещё бы! Да моё дело маленькое. Я решение бюро выполняю.
-Как Ниночка? Как обживаетесь в своих апартаментах?

-Комнату маленькую, детскую, доклеиваем. Обои тут для кухни добыл моющиеся... с базы... от Вепрева.  Сильвестров мебельную стенку обещал. Да выжига такой. Очерк на полосу требует и чтобы фамилию его почаще, и портрет.

-Дифирамбы ему, алкоголику!
-Найдем этого добра. А так - где? Мир-то, он не без добрых людей...

Они бы, конечно, еще говорили в пустой приемной негромко-доверительно о пользе знакомств «в наше трудное время», да зав. сельхозотделом Сметанин, невысокий, средних лет, с плоской лысиной на макушке, в светлом мятом костюме в приемную вошел. Не поздоровался, на него, Костю, взгляд косой бросил мельком. В лице выражение такое, будто ему долго и больно щелкали по носу. Любочка на круглые часы над портретом веселого Горбачёва глянула, сказала Сметанину:

-Заходите. Две минуты осталось.

В коридоре послышались то тихие, дальние, то громче звуки открывающихся дверей кабинетов, щелчки запираемых замков, звон ключей, шаги многочисленных ног; и через приемную, мимо двери с табличкой «Износов Ю.М.» партийный народ потянулся за Сметаниным в кабинет первого. Стоя у стола Любови Николаевны и пережидая «аппаратных», Константин Алексеевич (привычным душевным движением войдя в образ главного здесь за правду и гласность) с чувством… не злорадным, нет, а… поучительным, напоминающим, что тайное всегда становится явным, отмечал - и нельзя было не заметить! - что лица всех в этой веренице, за малым исключением и в разной степени выраженности, наполняло одно на всех выражение обреченности человека, которого гонят на эшафот.

(Продолжение следует)