Том Сойер и три мушкетера

(ПОВЕСТЬ О ТОМЕ СОЙЕРЕ, КОТОРЫЙ СДЕЛАЛСЯ ФРАНЦУЗОМ, ИЛИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АМЕРИКАНЦА ПРИ ДВОРЕ ЛЮДОВИКА XIII)

Глава первая,
в которой герой оказывается на берегах Сены и обнаруживает, что мостовые Парижа опаснее крокодилов Миссисипи, а также становится свидетелем начала одной славной ссоры.


Эпиграф от Марка Твена: Если вам кажется, что самое выгодное и весёлое занятие на свете — это убедить товарищей покрасить для вас забор, значит, вы никогда не пробовали уговорить парижского кондитера отдать вам пирожное в долг под грядущие подвиги.

Эпиграф от Александра Дюма: Все дороги ведут в Париж, — гласит пословица, но ни одна не ведёт из него обратно без шрама от шпаги или воспоминания о прекрасных глазах.

Итак, нашему герою, Томасу Сойеру, минуло уже лет семнадцать, а дух авантюризма, вместо того чтобы утихомириться, разыгрался в нем с удесятерённой силой. Сент-Питерсбург стал для него тесен, как старая поношенная куртка. Миссисипи текла слишком медленно, а индейцу Джо удалось окончательно отправиться к праотцам, лишив наш свет последнего великого злодея. Короче говоря, Том задыхался от скуки, что, как известно всякому разумному человеку, состояние более мучительное, чем тропическая лихорадка.
И вот, благодаря запутанному стечению обстоятельств, наследству и невероятной способности Тома представлять будущее в самых радужных тонах, он оказался в столице Франции. Но не в том Париже, где целуются влюблённые и светят фонари, а в Париже тесном, шумном, полном оборванцев, сомнительнх дам, блестящих дворян и тайн на каждом углу.
Том стоял на Новом мосту, этом изумительном творении человеческих рук, где слепые пели песни, торговцы расхваливали чудодейственные снадобья, а карманники работали с изяществом фокусников. Он смотрел на воду Сены, более грязную и вонючую, чем его родная великая река, и размышлял.
«Мой дружок Гек тут бы пригодился, — думал Том. — Он сразу сообразил бы, как развести на монету этого шарлатана с живой черепахой. А тётя Полли… Бедная тётя Полли! Она бы тут от одного воздуха схватилась за сердце. Нет, здесь всё куда занятнее, чем сдирать кору с деревьев».
Внезапно его размышления были прерваны самым решительным образом. В Тома с размаху ткнули плечом, да так, что он едва удержался на ногах. Ткнул не какой-нибудь простой горожанин, а рослый мужчина в черном плаще с высокомерным взглядом и серебристым крестом на груди.
— Эй, деревенщина! Уступи дорогу гвардейцам его преосвященства кардинала! —прогремел гвардеец, и его товарищи засмеялись грубым, недобрым смехом.
Прежний Том Сойер из Сент-Питерсбурга, наверное, струсил бы или пустился на хитрость. Но Томас Сойер, прошедший школу пещеры Макдауэлла и давший клятву на могиле доктора Робинсона, ощутил в груди горячий, благородный огонь.
— Деревенщина, — повторил Том, выпрямившись во весь свой невысокий рост, — имеет обыкновение извиняться, если наступает кому-то на ногу. А вот наглый болван, который толкает честного человека, рискует познакомиться с его кулаком.
Гвардеец остолбенел. Его лицо побагровело. Рука автоматически легла на эфес рапиры.
— Ты… как ты смеешь?! Да я тебя…
— Вы что, господа, собрались резать каплуна? — раздался новый голос, звонкий, насмешливый и полный безудержной удали.
Из толпы вышел молодой человек. О, это была сама поэзия в ботфортах! Длинный плащ небрежно наброшен на одно плечо, шляпа с пером лихо сдвинута набекрень, усы торчали вверх с таким видом, будто бросали вызов всему миру. За ним следовали двое других: один мрачный, как туча перед грозой, другой – дородный, с умными, весёлыми глазами.
— Кажется, этот юный путешественник не знаком с вашим… гм… статусом, — продолжал молодец, обращаясь к гвардейцу. — Он видит только грубую силу и отвечает на неё по-своему. По-провинциальному. Но я, мушкетер Его Величества, — он ударил себя в грудь, — считаю, что благородство должно проявляться даже к тем, кто не знаком с гербом кардинала!
Гвардеец выхватил шпагу.
— Атос! Ты ли это? Сейчас я проткну и тебя, и этого щенка!
В воздухе засвистела сталь. Шпага Атоса выскочила из ножен, как молния. Его мрачный товарищ вздохнул, словно собираясь на кладбище, но его рука тоже легла на рукоять. Третий мушкетер уже оценивал численность противника.
Сердце Тома колотилось, как колокол на пожарной каланче. Перед ним разыгрывалась не уличная потасовка, а картина из тех книг, что читают при свечах! Он огляделся. Его взгляд упал на длинную дубовую палку, прислонённую к лотку торговца. Это была не мушкетерская шпага, но…
— Эй, черный плащ! — крикнул Том, хватая палку и становясь в позу, отдалённо напоминавшую стойку фехтовальщика, которую он видел на старинной гравюре. — Вы имеете дело не с гасконцем, а с… с джентльменом из Миссури! И мы в Америке дерёмся до первой крови, или пока вам не надоест!
На мгновение воцарилась тишина, а затем дородный Портос разразился таким громовым хохотом, что, казалось, с домов посыпалась черепица.
— Чудесно! Арамис, он сказал – «американский джентльмен»! Полюбите его, как брата! Ну что, господа гвардейцы, вы готовы к небольшой прогулке в тени наших клинков и этой… славной дубины?
Но схватке не суждено было начаться. На другом конце моста показалась группа всадников в алых плащах – мушкетёры короля. Впереди ехал человек с властным лицом и сединой в волосах, капитан де Тревиль. Одного его взгляда хватило, чтобы гвардейцы кардинала, бормоча угрозы, поспешили ретироваться.
Атос с театральным вздохом вложил шпагу в ножны.
– Жаль. Небольшая разминка была бы кстати.
Де Тревиль подъехал ближе, строго оглядев своих сорвиголов.
– Опять вы? И с кем на этот раз?
– Капитан! – воскликнул Портос. – Позвольте представить вам нашего нового союзника. Он, возможно, не знает, как держать рапиру, но у него есть то, чего не купишь ни за какие деньги королевской казны – отчаянное сердце и чувство справедливости! Он вызвал на бой целый отряд гвардейцев кардинала из-за оскорблённой чести.
Капитан внимательно посмотрел на Тома. Тот, подчиняясь внутреннему импульсу, сделал такой поклон, какой видел в театре.
— Меня зовут Том Сойер, сэр. Я из Америки. Я… я, кажется, заблудился.
В глазах де Тревиля мелькнула искорка интереса.
— Заблудился и сразу нажил врагов в лице гвардейцев кардинала Ришельё. Это талант, молодой человек! В Лувре такое ценят. Пойдёмте-ка со мной. Ваша история, я чувствую, стоит того, чтобы её выслушать за бокалом доброго вина. А вы, трое… — он грозно нахмурился, но в уголках его глаз заплясали морщинки, — следуйте за нами и постарайтесь не навлечь на нас ещё какой-нибудь скандал до ужина.
Так, следуя за капитаном де Тревилем в сторону Люксембургского дворца, в обществе трёх мушкетёров, Том шагнул из своей прежней жизни в новую, где на кону стояли уже не заборы и яблоки, а честь, тайны королевских покоев и острия шпаг.
А из окна кареты, в вечерних сумерках, на него с холодным интересом смотрел человек в красной сутане. Его Высокопреосвященство кардинал Ришелье уже получил донесение о дерзком иностранце с палкой, вступившем в сговор с мушкетёрами.


Глава вторая,
в которой Том Сойер получает уроки благородного обращения и становится невольным обладателем опасной тайны.


Эпиграф от Марка Твена: Жизнь во Франции научила меня главному: если не хочешь, чтобы тебя закололи шпагой, нужно делать три вещи: уметь коверкать французские глаголы с обаятельной улыбкой, смело врать о своих подвигах и никогда не доверять мужчине в красной сутане с умными глазами.

Эпиграф от Александра Дюма: В Париже есть два способа что-то скрыть: зарыть так глубоко, чтобы никто не нашёл, или положить на самое видное место. Всё остальное рано или поздно становится известно кардиналу.

Кабинет капитана де Тревиля в особняке на улице Старой Голубятни пах воском и порохом. Том, сидя на стуле, чувствовал себя как на допросе у тёти Полли, если бы та носила усы и могла приказать расстрелять полдюжины человек одним взглядом. Мушкетёры — Атос, Портос и Арамис — стояли навытяжку, но в их позах читалась привычная фамильярность.
— Итак, мсье Сойер из… Миссури, — протянул де Тревиль, разглядывая Тома, как незнакомую породу собаки. — Вы утверждаете, что прибыли на корабле из Нового Света, чтобы изучать нравы Старого. И в первый же день решили изучить нравы моих мушкетёров, ввязавшись в драку с гвардией кардинала. Вы либо неисправимый романтик, либо отчаянный скандалист.
— Скорее первое, сэр, — бодро ответил Том, решив не вдаваться в детали своего путешествия, и усвоивший главный парижский урок: уверенность наполовину заменяет правду. – Там, откуда я родом, мы ценим справедливость. А тот черно-синий плащ вёл себя как… как школьный задира, который отбирает у малышей яблоки. У нас таких ставят в угол.
Портос фыркнул от смеха, но тут же сделал серьёзное лицо под взглядом капитана.
— Школьный задира! Ха! Точно, Рошфор — именно такой тип! Услышь он это, он бы лопнул от злости!
— Портос, — строго сказал Арамис, поправляя кружевной манжет. — Не унижай врага, это неблагородно. Но аналогия, — он кивнул Тому, — действительно, остроумна. Не правда ли, капитан?
Де Тревиль откинулся на спинку кресла.
— Вы лишены средств, мсье Сойер?
— Пока что мои средства ограничены… э-э… надеждами и видами на будущее, — философски изрёк Том, что было чистейшей правдой: его кошелёк, опустошённый мошенником, лежал в кармане легче гусиного пера.
— Вижу, — капитан повернулся к мушкетерам. – Когда-то вы прибыли ко мне в похожем состоянии. Возьмите этого джентльмена под своё крыло. Научите его хоть как-то держаться в седле и не тыкать шпагой в глаз себе или соседу при поклоне. И найдите ему кров. Скромный.
— Капитан! — воскликнул Атос, сияя. — Для нас роль наставников будет лестной.
Так началась парижская жизнь Тома Сойера. Он поселился на чердаке в доме на улице Могильщиков. Уроки фехтования оборачивались комедией: Том фехтовал так, будто отмахивался от роя пчёл, но его природная ловкость и умение уворачиваться спасали его от серьёзных травм. Зато в стрельбе из пистолета он оказался удивительно меток, что вызывало уважение даже у мрачноватого Арамиса.
Именно Атос, самый проницательный из троих, однажды спросил Тома за бутылкой бордо:
— Вы наблюдаете за нами, мсье Сойер, как учёный. Ищете слабое место в нашей обороне?
— Нисколько, — честно ответил Том. — Я хочу понять, как это у вас так ловко получается. У нас с моим другом Гекльберри были такие же дела: тайны, побеги, сокровища… Но тут всё словно вдесятеро больше. И опасности вдесятеро серьёзнее. А правила — в сотню раз запутаннее.
— Правила просты, — серьёзно сказал Атос. — Ничего не бойся, никому не доверяй и всегда пей только хорошее вино.
Но истинная парижская наука ждала Тома не в фехтовальном зале, а в коридорах Лувра. Благодаря хлопотам Атоса и мимолётной благосклонности королевы Анны Австрийской, тронутой историей «бедного американского сироты», Тому дали скромную должность при библиотеке – нечто вроде разносчика книг и подметальщика пыли с географических карт.
Именно там, среди фолиантов и глобусов, с ним и произошло невероятное.
Однажды вечером, задержавшись, чтобы полюбоваться картой Северной Америки, Том услышал за дверью библиотеки сдержанные, но взволнованные голоса. Женский – мелодичный, полный тревоги, и мужской — низкий, успокаивающий.
— Это должно быть доставлено завтра, на рассвете, — говорила женщина. — У того старого дуба, что у развилки дороги на Сен-Клу. Никто не должен знать. Никто!
— Успокойтесь, мадам. Всё будет сделано. Но если кардинал узнает…
Том, наученный горьким опытом подслушивания разговоров тёти Полли, замер. Его детская привычка прятаться сослужила ему службу: он бесшумно юркнул за тяжёлый занавес у ниши с глобусом.
Дверь приоткрылась. В щель Том увидел краешек бархатного платья и руку в перчатке, держащую небольшой свёрток, перетянутый лентой с печатью. Мужчина, в плаще и широкополой шляпе без пера, взял свёрток и скрылся. Дама, обернувшись, бросила тревожный взгляд в пустующую библиотеку. На мгновение свет подсвечника упал на её лицо. Том едва не вскрикнул от изумления. Это была копия королевы Франции.
Сердце Тома забилось, как раненая птица. Он только что стал свидетелем тайны, способной взорвать двор, а может, и всю страну! И эта тайна была теперь в руках незнакомца в плаще, который направлялся куда-то к развилке на Сен-Клу.
Мысли заработали с привычной скоростью. Если эта тайна так важна для королевы и так опасна для кардинала… то обладание ею — вещь рискованная, но безумно выгодная. Не в плане денег, а в плане возможностей. Это была игра высшей лиги, куда более серьёзная, чем розыгрыши со школьными товарищами.
«Гек бы сказал: "Беги, Том, пока цел!". Но Гек не видел, как мушкетёры смотрят на кардинала. И не знал, что честь — это такая штука, которая чешется сильнее, чем укусы блох».
Не раздумывая больше, Том, как тень, выскользнул из библиотеки. Он не знал Парижа, но знал кое-что получше: искусство незаметного преследования, отточенное в ночных вылазках в его родном городке. Он увязался за тёмной фигурой в плаще через лабиринт улочек, через мост, нанял уличного мальчишку-проводника за последний су, и, наконец, увидел, как незнакомец скрылся в неприметном доме у городской стены.
«Значит, не сегодня. Завтра на рассвете. У старого дуба», — решил он.
Том вернулся на свой чердак, где его уже ждал беспокойный Атос.
— Чёрт возьми, Сойер, где вы пропадали? Арамис думал, что вас уже завернули в ковёр и сбросили в Сену агенты кардинала!
— Атос, — сказал Том торжественно, с блеском в глазах. — Как вы думаете, сильно ли отличается дуб у развилки дороги на Сен-Клу от других дубов?
Мушкетёр остолбенел, потом его лицо озарилось пониманием и азартом.
— Сойер… Что вы натворили? Говорите немедленно. Я хочу участвовать в этом!
— Ничего, — невинно ответил Том. — Но, кажется, завтра на рассвете нам понадобятся хорошие лошади, пара пистолетов и… возможно, помощь ваших друзей. У меня есть чувство, что завтра мы сможем оказать кое-какую маленькую услугу Её Величеству королеве.
— Тысяча чертей! Ну и вы и... Том Сойер.
Глядя в загоревшиеся глаза Атоса, Том понял, что его парижские приключения только начались. И что на кону в этой игре была уже не репутация, а голова. Его собственная.


Глава третья,
в которой наш герой познаёт преимущества жизни в лесу под Парижем.


Эпиграф от Марка Твена: Самая трудная вещь в Париже — это не выучить французский, а объяснить мушкетёру, что иногда лучший решение — это вовремя убежать.

Эпиграф от Александра Дюма: Любовь и политика — два единственных повода для дуэли в Париже. К несчастью для Тома Сойера, они почти всегда идут рука об руку.

На следующее утро, за час до рассвета, конюшня на улице Могильщиков напоминала потревоженный улей. Том метался, проверяя подпруги и пистолеты. Атос, невозмутимый, наливал в дорожную флягу вино, как будто отправлялся на пикник. Портос пытался прицепить к конской сбруе новый, невероятно пышный плюмаж, споря с Арамисом о том, сочетается ли его цвет с оттенком красного плаща.
– Суть проста, – говорил Атос, обращаясь к Тому, который с волнением осматривал вверенную ему лошадь – добродушную, но уставшую от лошадиной жизни кобылу по имени Жюли. – Мы едем на обычную утреннюю прогулку. Случайно оказываемся у того дуба. Если там происходит что-то, что грозит чести короля или королевы Франции, мы вмешиваемся. Если нет – мы просто наслаждаемся утром. Понятно?
– Понятно, – кивнул Том, чувствуя, как у него от волнения сводит живот. Это было похоже на ночь на сент-питерсбургском  кладбище, только ставки были выше, а враги – реальнее.
Компания выехала в предрассветной мгле. Париж спал, и лишь стук копыт по булыжнику нарушал тишину. Том, сидевший в седле не слишком уверенно, держался рядом с Атосом. Тот тихо наставлял его:
– Главное – не выхватывай шпагу первым. И не кричи, как это у вас делают индейцы. Это дурной тон. Молчи и смотри. Если начнётся стычка – держись за мной и стреляй из пистолета. Только, ради Бога, не попади в мою лошадь.
Дуб на развилке дороги на Сен-Клу был огромен, одинок и мрачен. Компания расположилась в рощице неподалёку, привязав лошадей. Минуты тянулись мучительно долго. Влажная утренняя прохвада пробиралась под одежду. Портос начал ворчать о том, что пропускает сытный завтрак.
Когда первые лучи солнца, как водится, позолотили верхушки деревьев, на дороге показалась одинокая повозка, запряжённая парой белых лошадей. Она остановилась у дуба. Из неё вышел человек в плаще и шляпе без перьев. Он нервно огляделся и сунул руку в дупло старого дерева.
– Ну что, господа, – тихо прошептал Атос, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Похоже, утренняя прогулка будет интересной.
Но не успели мушкетёры сделать и шага, как из-за леса, словно из-под земли, вырос отряд всадников в черно-синих плащах. Во главе ехал знакомый Тому наглый гвардеец с серебряным крестом – тот самый, с Нового моста. Человек у дуба вскрикнул и попытался вскочить в повозку, но его грубо стащили на землю. Свёрток с королевской печатью выпал из его рук и покатился к ногам гвардейца в черном плаще.
– Сатрап кардинала! – яростно прошипел Атос. – Он всё знал!
– Или они проследили за нами, – добавил Арамис, вынимая пистолет.
– Неважно! – прогремел Портос, выхватывая шпагу. – Они напали на безоружного! Это подлость!
И трое мушкетёров, как один, рванули из засады.
Том, ошеломлённый скоростью, с которой всё произошло, остался на месте, сжимая в потной ладони рукоять пистолета. Он видел, как сошлись сталь и ярость, как смешались в клубах утреннего тумана черно-синие и красные плащи. Но его взгляд цепко зафиксировал одну деталь: маленький, перевязанный лентой свёрток, который пнула копытом испуганная лошадь и откатила в кусты у самой опушки леса.
И тогда в голове Тома Сойера, обойдя все правила чести, сработал старый, проверенный, американский инстинкт. Пока все взрослые славно рубятся за идею, самое время совершить маленькое, практичное действие.
Пришпорив Жюли, он короткой дугой, стараясь держаться в тени деревьев, поскакал к кустам. Соскочил с седла, схватил свёрток (он был на удивление тяжёл для своих размеров) и сунул его за пазуху. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушит лязг стали.
Именно в этот момент над полем боя пронёсся тревожный крик гвардейца:
– Свёртка нет! Ищите, черти, свёрток!
Десяток глаз, и вражеских, и дружеских, метнулись к дубу, а потом – к одинокой фигурке Тома у опушки леса.
– Сойер! – закричал Атос, отбивая удары сразу двух гвардейцев. – БЕГИ!
И Том, не раздумывая, вскочил на кобылу и дал ей шпоры, уносясь вглубь леса, прочь от дороги, под свист пули, просвистевшей у него над ухом. Он не был героем дуэли. Он был мальчишкой с секретом, за которым теперь охотилась половина Парижа. И это, как ни странно, было ему куда привычнее и роднее.
Леса под Парижем были непохожи на родные дубравы Миссури. Они были старыми, ухоженными королевскими лесничими и полными неожиданных прогалин, охотничьих домиков и, что хуже всего, отрядов стражников. Жюли, благородное животное, вскоре выбилась из сил. Том, сообразив, что лошадь выдаст его с первого же ржания, отпустил ее в ближайшую деревушку, предварительно сняв с седла флягу с водой.
Сверток жег ему грудь. Он присел на корточки под сенью огромного бука и, наконец, разглядел его. Лента с восковой печатью королевы была порвана при падении. Том, затаив дыхание, развернул пергамент. Внутри лежало не письмо, а небольшая, тщательно выточенная из темного дерева шкатулка, запертая на хитрый миниатюрный замочек. Трясти ее было бесполезно – она не звенела.
«Вот тебе и раз, – подумал Том с досадой. – Рискую быть повешенным из-за шкатулки, в которой, может, лежит горсть пудры для лица Ее Величества. Или… или нет. Если кардинал так хочет ее получить, значит, там что-то очень важное».
Он вспомнил уроки Гекльберри Финна: когда тебе надо смыться, не беги куда попало. Нужно найти подходящее укрытие. Укрытием могла служить заброшенная каменоломня, к которой он вышел. Спуск в нее был крут и опасен, зато внутри царили благодатный мрак и тишина. А рядом с каменоломней был высокий утёс, с которого открывался вид на дорогу.
Именно с него Том к полудню увидел то, от чего у него похолодела кровь. По дороге в сторону Парижа ехали трое всадников в красных плащах. Это были мушкетёры. Они ехали медленно, будто устало. С ними, ведомая на поводу, плелась его Жюли. Но это было не самое страшное. Позади них, на почтительном расстоянии, двигался небольшой отряд гвардейцев кардинала. И между двумя группами не было видно никакой вражды. Создавалось жуткое впечатление соглашения, перемирия.
«Неужели… неужели они договорились между собой?» – в ужасе подумал Том.
Он остался совсем один, с тайной, которая никому не нужна, кроме могущественного человека, готового убить за нее.


Глава четвертая,
в которой наш герой обнаруживает, что самые темные тайны скрыты не при дворе, а под ним, и что парижские подземелья куда страшнее пещер под Сент-Питерсбургом.


Эпиграф от Марка Твена: Есть три верных способа не быть пойманным в лесу: вести себя как дерево, как зверь или как полный идиот. Я, по счастью, был знаком со всеми тремя.

Эпиграф от Александра Дюма: Подземелья Парижа помнят больше клятв, заговоров и предательств, чем все дворцы Европы вместе взятые. И каждому, кто спускается туда без факела и молитвы, суждено в них остаться.

Отчаяние длилось недолго. Его сменила решимость. Если мушкетёры (или хоть кто-то из них) не на его стороне, значит, обратный путь в Париж, к ним, отрезан. Нужно было пробираться в город иначе. Тайно.
Вспомнив рассказ одного старого лодочника на Сене о «камнерезных катакомбах» и о том, что под лесами и полями вокруг лежат целые пустоты, Том решил углубиться в каменоломню. Раз ее разрабатывали, значит, должны быть подводы к реке или к городу для вывоза камня.
Он провёл в исследовании туннелей остаток дня. Факелом ему служила промасленная ветошь, намотанная на палку, которую он нашел неподалеку от входа.
Факел чадил ужасно, но отгонял мрак и крыс. И когда он уже догорал, а надежда начала таять, Том наткнулся на дверь. Массивная, дубовая, почерневшая от времени, с железными оковами и огромным, проржавевшим кольцом вместо ручки.
Сердце Тома забилось чаще. За дверью могло быть что угодно: логово разбойников, склад контрабандистов… или выход. С огромным трудом, навалившись всем телом, он сдвинул дверь. Она отворилась со скрипом, достойным ворот ада.
За ней открылся не туннель, а… келья. Небольшое подземное помещение с каменными стенами, грубым столом, соломенной постелью и каменной нишей, где теплилась лампада перед простым деревянным крестом. А в центре комнаты, сидя на стуле и не выражая ни малейшего удивления, его ждал человек. Он был облачен в поношенную рясу монаха-капуцина, а его лицо, измождённое и бледное от долгой жизни под землей, освещалось теплым светом лампы. Но глаза… глаза были живыми, острыми и проницательными.
– Входи, дитя мое, – сказал монах тихим, но ясным голосом. – Я слышал твои шаги ещё час назад. И слышу, как бьется твоё сердце сейчас. Ты либо очень плохой разведчик, либо очень отчаянный беглец.
Том, ошеломлённый, переступил порог.
– Я… я не хотел вас беспокоить, святой отец. Я заблудился.
– В каменоломнях под Парижем, – мягко возразил монах, – либо прячутся, либо что-то ищут. По запаху дыма и пороха от твоей одежды я скажу, что ты прячешься. А по тому, как ты сжимаешь руки на груди, скрывая что-то, скажу – у тебя есть то, что ищут другие.
Том отшатнулся к двери, но монах поднял успокаивающую руку.
– Успокойся. Я брат Жером. И я давно вышел из игры, которая кипит там, наверху. Мой удел – молитва и тишина. Но тишина эта научила меня слышать многое. Сегодня утром я слышал стычку у дуба. А теперь слышу тебя. Это кардинал Ришелье хочет то, что ты унес, да?
Том молчал, оценивая. В лице монаха не было лукавства, только усталая печаль и какая-то странная, отстранённая мудрость.
– Возможно, – наконец выдавил он.
– Тогда ты обрёк себя на участь загнанного зверя. Гвардейцы уже прочесали лес. Они будут искать и здесь. – Брат Жером вздохнул. – Но есть пути, известные лишь тем, кто давно забыт миром. Пути, по которым ходили еще тамплиеры. Ты хочешь попасть в Париж, не так ли? Не на залитые солнцем мостовые, а в его… подбрюшье.
Том энергично кивнул.
– Если вы можете указать дорогу… Но я ничего не могу дать взамен, кроме благодарности.
– Благодарность умирающего – плохая плата, – горько усмехнулся монах. – Но, может быть, провидение привело тебя ко мне не просто так. – Он встал и подошел к дальней стене, где, как показалось Тому, не было ничего, кроме камня. Но ловкое нажатие в определённом месте – и камень бесшумно отъехал в сторону, открыв чёрный провал, от которого потянуло запахом сырости и вековой пыли.
– Этот ход ведет в старые дренажные галереи. Иди прямо, всегда прямо. Мимо костей, что сложены по стенам (не бойся их, они не причинят тебе зла). Через подземную речку есть мост, но он шаток. Через два часа ходьбы ты увидишь свет – не дневной, а свет факелов. Там, в самой глубине, живет другой человек. Скажи ему, что тебя прислал отшельник из Сен-Клу. Скажи еще, что тебе нужна крыса, которая может пробраться в Лувр, минуя уши кардинала.
– Крыса? – переспросил Том.
– В подземном мире есть свои короли, – таинственно сказал брат Жером. – Тот, кого ты найдешь, – король нищих и воров. Его зовут Пьер Гренуй, но все называют его Крот. Он знает каждый водосток, каждую забытый люк. Если ты сможешь заинтересовать его своей тайной… у тебя есть шанс.
Том, глядя в черную пасть тоннеля, почувствовал головокружение. Это было хуже, чем пещера. Это была пустота под самым Парижем.
– Почему вы помогаете мне? – спросил он напоследок.
Монах посмотрел на него своими пронзительными глазами.
– Потому что много лет назад я бежал так же, как ты. И некто помог мне. Кардинал того времени… он тоже хотел завладеть одной маленькой вещицей. Ступай. И да хранит тебя Бог, хоть он и редко заглядывает в эти темноты.
Том сделал шаг в тоннель. Камень за его спиной бесшумно закрылся, отрезав последний луч света из кельи. Он остался в абсолютной, давящей темноте и тишине, нарушаемой лишь падением капель воды где-то вдали. Он был в самом сердце подземного царства. У него на груди была тайна королевы. Наверху, на поверхности, его, возможно, предали . А впереди его ждал «король воров».
«Тетенька Полли, – подумал Том Сойер, осторожно делая первый шаг на ощупь. – Если бы вы знали, куда меня завела "плохая компания"… вам бы это точно не понравилось».
И с этой мыслью, смешанной со страхом и неукротимым азартом, он исчез во тьме, чтобы найти новый, самый невероятный путь в сердце Парижа.


Глава пятая,
в которой Том встречает Властителя теней, узнаёт цену парижских секретов и начинает сомневаться в том, что видел своими глазами.


Эпиграф от Марка Твена: Если в театре все хлопают, а один человек зевает – это критик. Если в подземелье все дрожат, а один улыбается – это хозяин.

Эпиграф от Александра Дюма: Самые искусные маски носят не на карнавале, а при дворе. И самая опасная из них – маска искренности.

Тоннель, куда вошёл Том, был не просто ужасным. Он был пожирающим храбрость. Тишина здесь была густой, вязкой, прерываемой лишь далеким шумом воды и звуком его собственных шагов. Тому становилось не по себе, но он вспоминал слова монаха: «Мертвые не причинят тебе зла». Хуже были живые.
Через час (а может, два – время под землей теряло смысл) он увидел вдали мерцание. Не тусклый свет его факела, а жёлтое, неровное пламя нескольких огней. В воздухе потянуло дымом, жареным мясом и чем-то едким – запахом людского скопища.
Он вышел в огромный подземный зал, бывшую, видимо, каменоломню. Посредине горел костёр, над ним жарилась тушка какого-то животного. Вокруг, в вырубленных в стенах нишах и палатках из грязных тряпок, жили люди. Вернее, тени людей: оборванцы с острыми глазами, женщины с бледными лицами, целые семьи, чей дом был здесь, под землёй. Это был целый подземный город.
Его появление не вызвало суеты. На него посмотрели взглядами оценивающими, холодными, как сталь. Из тени отделилась фигура. Человек невысокого роста, сутулый, в одежде, сшитой из лоскутов бархата и грубой мешковины. Лицо его было покрыто шрамами от оспы, но глаза… глаза были невероятно живыми и всевидящими. Он подошёл так близко, что Том почувствовал запах влажной земли и старого вина.
– Новенький, – произнёс человек сиплым голосом. – Пахнешь лесом, страхом и… чем-то необычным. Кто привел?
– Меня прислал брат Жером. Отшельник из Сен-Клу, – выдавил Том, стараясь не отводить глаз. – Он сказал найти Крота. Короля воров.
По залу пронесся сдержанный смешок. Человек перед ним усмехнулся, обнажив кривые, но крепкие зубы.
– Крот? Милое прозвище. Здесь меня зовут Пьер Гренуй. А ещё – Смотрящий. Я смотрю, что падает вниз сверху. И иногда помогаю этому… затеряться. Зачем ты пришел, мальчик с лицом перепуганного херувима и руками, сжимающими тайну?
Том понял, что врать бесполезно. Этот человек видел его насквозь.
– Мне нужно попасть в Лувр. Не через ворота. Тайно. И встретиться с… с той, кто дала мне эту вещь. – Он чуть приоткрыл плащ, показывая край шкатулки.
Гренуй не пошевелился, но его глаза сузились.
– Лувр... Смело. Кардинал с утра перевернул пол-Парижа в поисках чего-то. Четверо мушкетёров, что громко кричат о чести, пьют в кабаках и расспрашивают о пропавшем американце. Гвардейцы кардинала тихо обыскивают подворотни и обещают золото за информацию. И те, и другие ищут одно и то же. И это «одно и то же» – у тебя. Почему я должен помочь тебе, а не просто взять это и продать тому, кто даст больше? Рошфор уже предлагал награду. Очень щедрую.
Том почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мушкетёры ищут его? Значит, они не предали? Или это ловушка?
– Потому что брат Жером направил меня к вам. Он сказал, что вы знаете цену вещам лучше, чем кто-либо. И… – Том сделал паузу, вдохновляясь, – и потому что тот, кто дает награду сейчас, даст её один раз. А тот, кто владеет тайной, может получать плату всегда. Королева Франции – должник щедрый. А кардинал… он платит, но потом старается избавиться от свидетелей. Вы же, я вижу, человек практичный.
Гренуй замер, а потом рассмеялся. Это был скрипучий, неприятный звук, похожий на скрежет ржавых ворот.
– О-хо-хо! Он говорит мне про практичность! Малыш, я пережил здесь трех королей и двух кардиналов. Я знаю, что королевские милости переменчивы, как ветер в сточной канаве. Но… ты говоришь интересно. Покажи, что у тебя за диковина.
Нехотя Том вынул шкатулку. Гренуй взял ее, не глядя, взвесил на руке, провел пальцами по замку. Его движения были точными, как у ювелира.
– Простая работа. Не королевская. Слишком примитивно. Если бы это была тайна двора – здесь были бы инкрустации, секретные защёлки… Это – подделка. Или уловка.
– Уловка? – не понял Том.
– Чтобы отвлечь внимание, – глаза Гренуя сверкнули. – Пока все ищут эту безделушку, настоящее письмо, печать или яд путешествуют в другом кармане. Но… – он снова взвесил шкатулку, – она слишком тяжелая, чтобы быть пустой. И звука нет. Значит, внутри всё же что-то есть. Что-то, что не должно быть найдено при тебе.
И тут Тома осенило. Страх, адреналин и невероятная догадка слились воедино.
– А что если… если та дама в библиотеке была не королевой? – выпалил он. – Если это был двойник? Чтобы заманить в ловушку того, кто подслушает? Или чтобы скомпрометировать саму королеву, подкинув ей потом эту шкатулку с чем-то ужасным?
Гренуй смотрел на него с внезапным, жадным интересом.
– Двойник? Миледи Винтер, что ли? Нет, она сейчас в Англии… Но идея хороша. Очень по-кардинальски. Ришелье любит такие многоходовые игры. Тогда выходит, мальчик, ты – пешка, которую уже сдвинули с доски. И тебя ищут чтобы убрать. И твои мушкетёры, возможно, ищут тебя по тем же причинам, что и гвардейцы: чтобы найти шкатулку и понять, какая игра ведется против королевы… или с ее участием.
Становилось страшно. Том чувствовал, как его со всех сторон опутывает паутина, невидимая и липкая.
– Что же делать?
– Сначала выжить, – отрезал Гренуй. – Ты останешься здесь. На одну ночь. А утром мы решим. Я пошлю человека наверх. Узнаю, что говорят в кабаках и в прихожих у кардинала. А ты… – он бросил шкатулку обратно Тому, – попробуй её открыть. Без ключа. Если ты так хитер, как кажешься, ты справишься. Мне интересно, что там внутри.
Тома отвели в нишу, завешанную старым ковром. Дали миску похлёбки и кувшин воды. Он сидел, глядя на маленькую деревянную шкатулку, которая, возможно, была ключом ко всему или просто куском дерева, обрекавшим его на смерть.
«Бекки Тэтчер никогда бы не поверила, во что я ввязался», – горько подумал он. И тогда его взгляд упал на шпильку, которая кое-как давно держала его разорванный рукав. Шпилька…
Осторожно, как когда-то пробовал открыть замок в комнате тёти Полли, он вставил шпильку в замочную скважину. Минут через десять тщетных попыток, он услышал тихий, но отчётливый щелчок. Сердце его прыгнуло в горло. Он приподнял крышку.
Внутри, на бархатной подкладке, лежал не яд, не письмо, не драгоценность. Лежал странный предмет: маленький, тщательно вырезанный из слоновой кости медальон в виде двуликой маски. Одна сторона изображала прекрасное, улыбающееся женское лицо. Другая – мужское лицо, искажённое гримасой ужаса и боли. И на обороте, крошечными буквами, была выгравирована одна-единственная фраза на латыни:
"Cui bono?" (Кому выгодно?)
Том сидел, ошеломленный, переворачивая в пальцах медальон. Это не была государственная тайна. Это было послание. Предупреждение. Или… вопрос, брошенный прямо ему.
А в это время, в подземном лабиринте, Пьер Гренуй, Властитель парижских теней, выслушивал доклад своего гонца, только что вернувшегося с поверхности.
– Ну? – спросил Гренуй, попивая вино из грубого глиняного кубка.
– Странные дела, босс. Говорят, мушкетер Артос дрался в лесу на дуэли с гвардейцем Рошфором. Из-за этого самого американца. Кричал, что тот «невинная душа, втянутая в грязную игру». А из Лувра… шепчут, что сама королева сегодня в ярости. Кто-то посмел войти в ее личные покои и оставить на столе… белую розу. И кардинал, якобы, чуть не заболел от злости. Кажется, там, наверху, заварилась каша, в которой не могут разобраться даже они сами.
Гренуй задумчиво улыбнулся, глядя в сторону ниши, где прятался Том.
– Интересно. Значит, наш мальчик с лицом херувима – не пешка. Он – камешек, упавший в сложную механику часов и остановивший их. Или запустивший новый отсчет. Кому это выгодно?.. О, теперь я начинаю понимать. Завтра, американец, мы с тобой поговорим о твоем будущем. И о том, какую цену ты заплатишь за мою помощь. Ибо в Париже даже воздух стоит денег, а уж тайны… они дороже жизни.


Глава шестая,
в которой цена парижских секретов определяется количеством золота и крови, а Тому приходится играть в игру, правила которой меняются быстрее, чем он успевает их понять.


Эпиграф от Марка Твена: Никогда не доверяй человеку, который говорит о чести, не моргнув глазом, и никогда не верь тому, кто называет свою цену первым. Истинная цена всегда открывается потом, когда уже поздно торговаться.

Эпиграф от Александра Дюма: Ночь перед битвой всегда тиха, а утро перед предательством – многословно. Мудрый человек верит лишь клинку своей шпаги и молчанию истинного друга.

Утро в подземном городе наступило без солнца, лишь по изменению активности его обитателей Том понял, что на поверхности рассвело. Его привели к Греную, который сидел за тем же столом, но теперь перед ним лежал потёртый кожаный мешочек, звонко побрякивавший при каждом движении.
– Ну что, заокеанский херувим, открыл свою игрушку? – спросил Гренуй, не глядя на него, а перебирая монеты.
Том молча положил на стол двуликий медальон. Гренуй взял его, повертел, прочел надпись. На его мрачном лице не дрогнул ни один мускул.
– «Cui bono?» – прочёл он вслух. – Умный вопрос. Но глупый знак. Кто-то явно переигрывает. Такой предмет не доказывает ничего и всё запутывает. Его можно истолковать как угодно. Как признак заговора против королевы… или как намёк на ее собственное двуличие. – Он отбросил медальон обратно. – Он ничего не стоит. Но ситуация, в которую ты попал, стоит многого.
– Что вы имеете в виду? – спросил Том, подбирая медальон.
– Мои люди принесли новости. Мушкетеры в ярости. Они рыщут по всему Парижу, и, кажется, их ссора с гвардейцами вот-вот перерастёт в настоящую войну. Все кабаки говорят об «американском призраке», который украл нечто у кардинала и скрывается в катакомбах. Цена на твою голову выросла. Кардинал предлагает не только золото, но и помилование за любую прошлую провинность. Для моего народа это большой соблазн.
Том почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– Вы… выдадите меня?
– Не спеши. Видишь ли, я человек дела. И сейчас появился… другой покупатель. Более осторожный. Он не кричит о награде на площадях. Он прислал одного человека. С этим. – Гренуй потряс мешочком с золотом. – Он платит не за тебя. Он платит за информацию. О том, что в этой шкатулке. И за то, чтобы ты… исчез. На время. Не убит, нет. Просто чтобы тебя не нашли ни мушкетёры, ни гвардейцы.
– Кто этот покупатель? – прошептал Том.
– Ах, в этом-то и соль. Посланник был в маске. Но он говорил, как придворный. И от него пахло… миндалем и воском. Как в часовне или будуаре знатной дамы.
В голове Тома всё смешалось. Королева? Кто-то из ее фрейлин? Или снова игра кардинала?
– И что вы решили?
– Я решил, что золото в руке лучше, чем обещание золота с неба от кардинала. Я спрячу тебя там, где не найдёт никто. А через неделю, когда страсти улягутся, ты выйдешь на поверхность где-нибудь далеко от Парижа с новым именем и кошельком. Справедливо?
Это было похоже на ловушку. Слишком гладко. Но выбора не было.
– А мушкетёры? Атос, Портос…
– Это их проблема. Они играют в рыцарей. Это дорогая игра, и они часто проигрывают. – Гренуй встал. – Решай. Или моя защита на моих условиях, или ты выходишь наверх сейчас и пытаешься прорваться к Лувру сам. Думаю, у тебя будет минут пять, прежде чем тебя схватят.
Том понял, что его снова загнали в угол. Но в углу, как известно, лучше всего видно стены.
– Хорошо, – сказал он. – Я принимаю вашу защиту. Но я хочу послать весточку. Одну. Не мушкетёрам. А в библиотеку Лувра. Пустую страницу, свёрнутую в трубочку. Без подписи.
– Зачем?
– Чтобы тот, кто действительно ждет вестей, понял: «Cui bono?» – это ещё и вопрос, на который ждут ответа.
Гренуй снова смерил его долгим, изучающим взглядом, и в его глазах мелькнуло нечто вроде уважения.
– Хитро. Ладно... Пустую страницу мы отправим. А теперь пойдём.
Путь в новое убежище был долгим и запутанным. Они шли по узким трубам, иногда приходилось ползти, перебирались через подземную речушку по бревну, пока не пришли к маленькой, вырубленной в камне келье, похожей на ту, где жил брат Жером. Здесь был запас воды, сухарей и даже книга – томик Рабле.
– Сиди здесь. Не выходи. Пищать будешь только когда принесу еду, – коротко бросил Гренуй и запер дверь снаружи на тяжёлый железный засов.
Том остался один. Время тянулось бесконечно. Он думал о медальоне. Двуликая маска… Кому мог быть выгоден весь этот хаос? Кардиналу – чтобы дискредитировать королеву? Но тогда зачем подбрасывать ей розу? Королеве – чтобы выявить предателей? А мушкетеры… Где грань между их благородной яростью и чьим-то тонким расчётом?
Его размышления прервал звук. Не со стороны двери, а со стороны стены. Лёгкий скрежет, затем — шорох. Один из камней в стене дрогнул и отъехал в сторону! В проёме, освещенном тусклым светом фонаря, показалось знакомое лицо с грустными, умными глазами.
– Арамис! – едва не вскрикнул Том.
– Тс-с-с! – мушкетёр сделал предостерегающий жест и ловко проскользнул внутрь. Он был один, в простом темном плаще. – У нас мало времени. Гренуй продаст тебя с потрохами, как только поймёт, что золото от таинственного покупателя – фальшивка, подброшенная моими людьми, чтобы выйти на его след.
– Но… как вы нашли меня?
– Через брата Жерома. Он наш… давний информатор. Он указал нам вероятные пути. А потом мы следили за человеком Гренуя, который нес твою «пустую страницу» в Лувр. Мы перехватили его. Том, это ловушка. Той женщины в библиотеке… возможно, и не было.
Том остолбенел.
– Как это?
– Мы проверили. В тот час Ее Величество была на совете с королём. У нее железное алиби. А ты видел либо призрак, либо искуснейшую актрису. Весь этот спектакль – с передачей шкатулки, погоней – был разыгран, чтобы создать секрет, а не скрыть его. Чтобы втянуть в него кого-то постороннего, на которого потом можно будет всё свалить. Тебя, мой бедный друг.
Тома будто окатило ледяной водой. Он был не свидетелем, а мишенью с самого начала.
– Но зачем?!
– Чтобы создать повод для окончательного разгрома мушкетёров, – мрачно сказал Арамис. – Представь: «Агенты кардинала ловят американского шпиона, подосланного мушкетёрами к королеве со зловещим талисманом (этим медальоном), дабы запугать ее». Или наоборот: «Мушкетёры героически спасают королеву от злодея, которым манипулирует кардинал». В любом случае – война, скандал, роспуск нашей роты. Ты – всего лишь искра, которую поднесли к бочке с порохом.
– Что же делать?
– Бежать. Сейчас же. Этот ход ведет в старые винные погреба недалеко от дома Портоса. Он ждет там с лошадьми. Атос создает отвлекающий шум у входа в катакомбы со стороны площади Ада. Нам нужно…
Арамис не договорил. Снаружи, за дверью, раздались тяжёлые шаги и голос Гренуя, громкий и ядовитый:
– Проверяй засовы. Наш птенец, кажется, решил побывать в гостях. Кто-то пахнет духами и лицемерием.
Арамис мгновенно задул фонарь.
– План меняется, – тихо сказал он, и в его руке с легким шелестом выдвинулся тонкий, как жало, стилет. – Теперь мы прорываемся. Держись за мной, и, ради всего святого, если увидишь черный плащ – беги, не оглядываясь. Твоя задача – не быть пойманным. Всё остальное – наша забота.
Ключ громко щёлкнул в замке. Том Сойер, сжимая в одной руке медальон, а другой хватая со стола нож для хлеба (жалкое оружие против шпаги), приготовился к худшему. Дверь распахнулась, и в проёме, на фоне факелов, появились фигуры Гренуя и нескольких его головорезов с дубинами и кинжалами.
«Прости, тётя Полли, – промелькнуло в голове Тома. – Кажется, твои уроки французского не принесли мне счастья. Начинаются уроки выживания».
И в следующее мгновение темное подземелье огласилось лязгом стали, криками и тяжелыми шагами, возвещавшими начало настоящей войны, в центре которой оказался юноша из Сент-Питерсбурга, штат Миссури, слишком быстро повзрослевший в переулках Парижа.


Глава седьмая,
в которой появляется Прекрасная незнакомка, игра приобретает личный оттенок, и Тому приходится решать, что опаснее: шпага врага или улыбка женщины.


Эпиграф от Марка Твена: Любовь — это когда ты готов отдать последнее пирожное, даже если сам голоден как волк. В Париже же от тебя потребуют сначала отдать пирожное, а потом ещё и заплатить за воздух, которым ты любовался на её фоне.

Эпиграф от Александра Дюма: "Cherchez la femme" — «Ищите женщину» — это не совет, это диагноз. И, как любой диагноз, он обычно ставится постфактум, когда пациент уже при смерти.

Схватка в каменном мешке была короткой, яростной и решительной. Арамис, который в повседневности казался больше занятым стихами и богословием, в бою превращался в демона точности. Его шпага металась, как язычок змеи, находила слабые места в защите головорезов Гренуя, не убивая, но выводя из строя. Том, прижавшись к стене, отбивался ножом от одного из нападавших, пока Арамис не уложил того ударом эфеса по голове.
– Бежим! – крикнул Арамис, хватая Тома за рукав и втягивая его в узкий лаз в стене, тот самый, через который он пришел.
Они бежали по лабиринту, слыша за собой крики погони. Наконец, Арамис остановился у крутой лестницы, ведущей вверх.
– Это выход в погреб таверны «Веселый Монах». Портос ждет нас там. Я должен вернуться и замести следы. Поднимайся, стучи три раза в люк над головой и скажи: «От брата Жерома». И помни: никому не верь. Особенно…
Он не договорил, услышав приближающиеся шаги. Толкнул Тома на лестницу и сам скрылся в темноте. Том, дрожа от адреналина, полез наверх. Люк открылся на его стук, и могучая рука Портоса втянула его в теплое, пропахшее вином и жареным мясом подземелье таверны.
– А, птенец вернулся в гнездо! – радостно воскликнул гигант. – Чуть не опоздал на пир! Атос уже там, наверху, создает алиби. Он всем рассказывает, что ты всё это время был с нами на охоте в Компьенском лесу и упал с лошади. Сейчас тебя «привезут» — грязного, в разорванной одежде, но живого. А пока… переоденься.
Через полчаса Том, переодетый в грубую, но чистую одежду конюха, сидел с кружкой сидра в углу шумной таверны. Рядом восседал Портос, громко рассказывая всем желающим (и нежелающим) о том, как они охотились на кабана. Том чувствовал себя разбитым. Предательство Гренуя, новость о том, что всё было спектаклем, холодный расчет Арамиса… Он чувствовал себя пешкой. И это ранило его самолюбие куда больше, чем страх.
И тут он увидел Ее.
Она вошла не через главный вход, а через боковую дверь, ведущую, видимо, из гостиницы. Девушка лет шестнадцати, в простом, но изящном бежевом дорожном платье. Волосы цвета спелой пшеницы были убраны под скромный чепец, но несколько непослушных прядей выбивались, обрамляя лицо необыкновенной, хрупкой красоты. Большие глаза, синие, как васильки, смотрели на шумную толпу с выражением вежливого любопытства и… лёгкой грусти. Она была англичанкой — это было видно по манере держаться, по крою платья, по едва уловимому акценту, когда она заказала служанке чаю.
Том забыл, как дышать. Бекки Тэтчер с ее бантами и капризами померкла в его памяти, как свечка перед солнцем. Это была не девочка. Это была  л е д и.
– Э, друг, закрывай рот, а то мухи налетят, — загрохотал Портос. — Вижу, наш американец подстрелил дичь поопаснее кабана. Осторожней, малец. Англичанки… они, знаешь ли, часто бывают ядовиты. Как их чай с какой-то там травой.
Но Том уже не слушал. Он видел, как девушка, заметив его пристальный взгляд, слегка покраснела и опустила глаза. Затем, словно решившись, подняла их снова и… улыбнулась. Это была застенчивая, неуверенная улыбка, словно луч солнца, пробившийся сквозь парижскую хмарь.
В этот момент в таверну, громко стуча сапогами, вошли двое мужчин. Один — рыжеватый, коренастый, с бычьей шеей, другой — худой, с бегающими глазками. Они были одеты как купцы, но Том, наученный горьким опытом, заметил неестественную прямоту их спин и привычку рук лежать ближе к поясу, где могла быть спрятана короткая шпага. Их взгляды мгновенно нашли девушку, и они направились к ее столику.
– Мисс Эмили, — сказал рыжий, кланяясь, но в его тоне звучала не учтивость, а приказ. — Вам не следует быть здесь одной. Позвольте проводить вас.
Девушка побледнела.
– Я… я подожду свою компаньонку. Она спустится с минуты на минуту.
– Ваша компаньонка задерживается. Мы вас сопроводим, — настаивал второй, и его рука легла на спинку ее стула.
Том вскочил. Инстинкт защитить слабого (да еще такую девушку!) заглушил все уроки осторожности. Портос потянул его за рукав, но было поздно.
– Эй, джентльмены! — звонко сказал Том по-английски, подходя к столику. — Леди сказала, что ждет. В цивилизованных странах это значит «оставьте меня в покое».
Рыжий медленно повернулся к нему.
– А ты кто такой, щенок? Иди своей дорогой, пока не получил взбучку.
– Я… я ее кузен. Из Вирджинии, — выпалил Том первое, что пришло в голову.
Мисс Эмили взглянула на него с испуганным изумлением, но затем в ее глазах вспыхнул огонек понимания и надежды. Она молча кивнула, подтверждая его ложь.
– Кузен? — усмехнулся худой. — Странно. Нам говорили, мисс Эмили Бэдфорд путешествует по Европе в обществе гувернантки. Никаких кузенов-американцев.
Бэдфорд. Том поморщился. Куда уж более английская фамилия.
– Сюрприз, — сказал он, стараясь казаться невозмутимым. — А теперь, если вы не хотите, чтобы я позвал моих друзей… — он кивнул в сторону Портоса, который, нахмурившись, внушительно поднялся во весь свой гигантский рост, — советую вам удалиться.
Рыжий и худой обменялись взглядами. Силы были явно не равны. Они что-то буркнули по-английски, поклонились мисс Эмили с преувеличенной учтивостью и вышли.
Девушка выдохнула.
– О, сэр… я не знаю, как вас благодарить. Вы… вы действительно из Вирджинии? Ваш акцент… он немного странный.
– Я из Миссури, мисс. Это немного западнее, — честно признался Том, садясь на предложенный ею стул. — Меня зовут Том. Том Сойер. А эти люди… они ваши слуги?
– Они… люди моего опекуна, — тихо сказала она, отводя глаза. — Он беспокоится о моей безопасности в Париже. Слишком сильно беспокоится. Я чувствую себя пленницей.
И тут она подняла на него свои синие глаза, и в них стояли непролитые слезы.
– Вы первый за долгое время, кто заступился за меня просто так. Не по приказу.
В этот момент на лестнице появилась сухая, чопорная женщина в темном — та самая компаньонка. Мисс Эмили вздрогнула.
– Мне пора. Но… — она вдруг быстро и незаметно сунула ему в руку маленький, свернутый в трубочку клочок бумаги. — Если вы действительно джентльмен… прочтите. И ради Бога, будьте осторожны.
Она встала и ушла с компаньонкой, даже не оглянувшись. Том развернул записку. Там было всего три строки изящным, женским почерком:
«Они используют меня, как и вас. Тот, кого вы видели в библиотеке, — не королева. Это была актриса по имени Люсиль. Она служит тому же, кому служит мой опекун. Берегите медальон. Он ваш единственный ключ. Ищите слепого монаха у церкви Сен-Сюльпис. И… простите меня».
Том сидел, ошеломлённый, сжимая в руке записку. Так вот она какая, настоящая интрига. «Ищите женщину» — да, но эта женщина была не виновницей, а такой же жертвой, как и он. И ее опекун… если он контролирует англичанку, актрису, и, возможно, имеет виды на медальон…
Портос тяжело опустился рядом.
– Ну что, амур? Вынюхал что-нибудь, кроме духов?
– Портос, — серьезно сказал Том, пряча записку. — Что вы знаете о слепом монахе у церкви Сен-Сюльпис?
Лицо мушкетера вдруг стало невозмутимым, каменным.
– Откуда ты про него знаешь?
– Мне сказали, что он может дать ответы на некоторые вопросы.
– Он дает ответы только тем, кто готов их услышать. И платить. Дорого. Чаще — не золотом. — Портос наклонился ближе. — Малыш, эта девица… Бэдфорд. Я слышал эту фамилию. Ее опекун — лорд Уитмор. Он не просто английский аристократ. Он правая рука кое-кого в Англии, кто очень любит сеять смуту во Франции. Если ты связался с ними… то твоя история с кардиналом и королевой — всего лишь прелюдия. А главная пьеса ставится Лондоном. И, кажется, у тебя там уже есть поклонница... — Портос тяжко вздохнул. — Держись, Том Сойер. Тебя сейчас нашли не только враги, но и куда более страшная вещь — любовь. А в нашей игре это смертельно опаснее любой шпаги.
Том смотрел на пустой столик, где только что сидела мисс Эмили. В его кармане лежали двуликий медальон и ее записка. Впервые за всё время он чувствовал не страх и азарт, а щемящую, сладкую боль и ясную, холодную решимость. Теперь у него был не просто секрет. У него была причина бороться. И против кардинала, и против таинственного лорда Уитмора. Он должен был раскрыть игру, чтобы спасти мисс Эмили. А заодно и себя.
Том Сойер отправился искать женщину прямо в пасть льва, даже не подозревая, что лев этот уже давно следит за ним из-за Ла-Манша, а его когти протянулись от Лондона до парижских катакомб.


Глава восьмая,
в которой слепой видит больше зрячих, красота оборачивается оружием, а цена правды измеряется не количеством золота, а пролитой кровью.


Эпиграф от Марка Твена: Когда слепой человек предлагает быть твоим проводником, а красавица — хранителем секретов, самое время проверить, не забыл ли ты дома свою удачу.

Эпиграф от Александра Дюма: Монахи бывают трех видов: те, кто молится Богу; те, кто молится деньгам; и те, кто молится информации. Последние — самые опасные.

Церковь Сен-Сюльпис в предрассветном тумане казалась гигантским каменным призраком. Том, закутанный в плащ, подаренный Арамисом («Чем больше ты выглядишь как все, тем меньше на тебя смотрят»), нервно озирался. Рядом с ним, невозмутимый как скала, стоял Атос. Именно он вызвался сопровождать Тома после того, как выслушал его историю про записку и англичанку.
– Слепой монах… – тихо произнес Атос, куря свою короткую трубку. – Я знал одного такого. Его звали брат Клод. Он был криптографом кардинала Ришелье, пока не увидел нечто, что заставило его выколоть себе глаза в припадке раскаяния. Говорят, после этого он стал видеть суть вещей яснее любого зрячего.
– И он поможет нам?
– Он ничего не делает «просто так». Он торгует информацией, но делает это не за золото, а за… другие тайны. Будь готов отдать что-то ценное. Не материальное.
Они вошли в темный придел церкви. В нише, у статуи скорбящей Мадонны, сидел на соломенной циновке старик в поношенной рясе. Его глазницы были пусты, но лицо было обращено к ним с такой точностью, будто он следил за ними взглядом.
– Вы пришли за смыслом бессмысленного, – произнес монах голосом, похожим на скрип церковных дверей. – Вы несете с собой двуликий знак и сердце, разрываемое между долгом и страстью. Атос… давно не слышал твоего шага. Вино всё еще не может утолить твою боль?
Атос вздрогнул, но промолчал.
– Мы пришли за правдой, брат Клод, – сказал Том, вынимая медальон. – Что это? Кто стоит за этим?
Монах протянул руку. Его пальцы, тонкие и чувствительные, как у паука, обошли каждый изгиб медальона, ощупали гравировку.
– «Cui bono?» – прочел он вслух. – Вопрос, который задают проигравшие. Победители знают ответ. Этот медальон – пароль. И пропуск. В общество «Двуликих».
– Общество? – переспросил Том.
– Тайный орден внутри ордена. Группа людей при дворе – и во Франции, и в Англии – которые играют на обе стороны. Их девиз: «Порядок из хаоса». Они считают, что истинная власть достигается не победами одной стороны, а управляемым конфликтом. Война между Францией и Англией, между кардиналом и королевой, между мушкетёрами и гвардейцами… всё это для них инструменты. Этот медальон – знак принадлежности. Тот, кто передал его тебе, либо один из них, либо хотел, чтобы ты думал, что это так.
– Лорд Уитмор? – спросил Атос.
– Возможно. Или кто-то близкий к нему. Но есть нюанс… – пальцы монаха замерли на лице "ужаса". – Медальоны изготавливаются парой. Один – с улыбками, который носят. Второй – с гримасой, который отдают жертве. Тот, что у тебя… он отдан тебе. Ты – отмеченная жертва в их игре. Но, передав его тебе, они допустили ошибку. Ибо теперь ты знаешь о них.
– Что им нужно?
– Им нужна война. Но не просто война. Им нужен повод – громкий, позорный, ненавистный. Похищение. Убийство высокопоставленной особы. Например… юной английской леди, находящейся под защитой французской короны, чья смерть взорвет и Париж, и Лондон.
Тома бросило в холод. Эмили.
– Они хотят убить ее?!
– Или сделать вид, что убьют. И обвинить в этом… ну, например, троицу мушкетёров и их протеже из Нового Света. Ты идеальная мишень для них, юноша. Чужеземец. Авантюрист, связанный с мушкетёрами. Твоя казнь за «убийство» английской аристократки устроит всех: кардинал избавится от своих врагов, Англия получит casus belli, а «Двуликие» укрепят свою власть в хаосе.
В голове Тома всё встало на свои места. Актриса в библиотеке, погоня, медальон… всё это было подготовкой главной сцены. Он должен был стать козлом отпущения в спектакле, где Эмили была бы жертвой.
– Мы должны ее предупредить! – вырвалось у него.
– Уже поздно, – покачал головой монах. – Если они начали игру, то леди под наблюдением. Любое твое движение в ее сторону ускорит развязку. Есть только один способ…
В этот момент в церковь быстрым шагом вошёл Арамис. Его лицо было бледным от ярости.
– Атос! Том! Мы нашли того человека Гренуя, что нес записку. Мертвым. И с ним… – он сглотнул, – с ним была эта вещь.
Он протянул изящную серебряную шпильку для волос с маленьким жемчужным шариком на конце. Том узнал ее. Он видел ее в волосах мисс Эмили в таверне.
– Ее схватили? – голос Тома оборвался.
– Неизвестно. Шпильку подбросили. Это сообщение тебе. «Мы держим то, что тебе дорого». И есть еще кое-что… – Арамис мрачно посмотрел на них. – Портос видел, как лорд Уитмор сегодня утром въезжал в Люксембургский дворец. К кардиналу Ришельё. Они беседовали в течение часа. И по лицам выходивших… они договорились.
Кардинал и лорд Уитмор. Французская и английская фракции «Двуликих» объединились против общей цели – против мушкетеров и против мира.
– Что же делать? – в отчаянии спросил Том.
Слепой монах поднял свое лицо.
– Есть только один способ, когда можно выиграть у шулера, – сказал он. – Нужно поменять правила. Вы не сможете спасти девушку, защищая ее. Вы можете спасти ее, только напав; но не на тех, кто ее держит, а на сам замысел. Вам нужно создать такой скандал, такой громкий и неудобный для всех сторон, что им придется отказаться от своего плана, чтобы скрыть другую, большую тайну.
– Какую? – хором спросили Атос и Арамис.
Монах «посмотрел» на Тома.
– Ты носишь с собой ключ. Медальон. Общество «Двуликих» существует, потому что его члены неузнаваемы. Но что, если один из их медальонов окажется… на месте преступления, которое они сами же и готовят? На месте мнимого похищения леди Бэдфорд? И что, если рядом будет свидетель, который видел, как этот медальон выпал из рук самого… ну, скажем, близкого советника кардинала? Или доверенного лица лорда Уитмора?
Том начал понимать. Это был рискованный, почти безумный план. Подбросить улику, которая заставит пауков перегрызть друг друга.
– Но как узнать, где они ее держат? И как туда проникнуть?
– Эмили Бэдфорд — не просто пленница, — вдруг сказал Атос, и в его глазах вспыхнул старый, холодный огонь. — Она — приманка. Для тебя. Значит, тебе и должны дать знать, где она. Жди послания. А когда получишь… мы будем готовы. Но помни, Том: это будет ловушка в ловушке. Идти туда — значит играть в их игру.
– Но если мы не пойдем, она умрёт, или ее смерть имитируют, и на нас падет вина, — сказал Том с простотой, не терпящей возражений. — Я пойду. И мне нужна ваша помощь не для того, чтобы ворваться и спасти. А для того, чтобы создать нужную нам «улику». Чтобы подбросить медальон в нужный момент. И чтобы найти того самого «близкого советника», на которого можно будет указать пальцем.
Арамис обнажил шпагу на дюйм и с силой вогнал её обратно в ножны.
– Чёрт возьми! Наконец-то настоящее дело! Интриги мне осточертели. Договорились. Мы — твоя тень. Ты — кролик, который ведет лису прямо в капкан егеря.
Слепой монах медленно поднялся.
– Тогда я дам вам последний совет. Тот, кто держит девушку, будет не мелкой сошкой. Ищите не дом, а театр. Ведь вся эта история — спектакль. И разыгрываться он будет на сцене.
Театр. Слово прозвучало как удар колокола. Актриса Люсиль, игравшая королеву… Всё сходилось.
Выходя из церкви в наступающий парижский день, Том Сойер сжимал в кармане медальон и шпильку. Он больше не был мальчиком, запутавшимся в чужой игре. Он стал игроком. Опасным, отчаянным игроком, у которого на кону была не только его жизнь, но и жизнь той, чьи васильковые глаза стали для него единственным маяком в этом море лжи. И где-то в Париже, в каком-то «театре», его ждала не только ловушка, но и шанс переписать пьесу, авторами которой были коварные, двуликие люди.
«Cherchez la femme», — думал он, шагая по булыжникам. Но теперь он искал не просто женщину. Он искал сцену, где разыграется финальный акт. И он был полон решимости сорвать аплодисменты.


Глава девятая,
в которой спектакль заканчивается контр-спектаклем, а юноша из Миссури преподает парижским заговорщикам урок театрального искусства.


Эпиграф от Марка Твена: Самые убедительные в мире речи — это те, которые произносят, чтобы отвлечь внимание, пока твой сообщник крадет пирог. Вся политика, в сущности, построена на этом принципе.

Эпиграф от Александра Дюма: Чтобы разбить алмаз, нужен другой алмаз. Чтобы разрушить иллюзию, нужна более совершенная иллюзия .

Театр «Бургундский отель» был окутан предвечерними сумерками. Именно сюда, согласно очередной анонимной записке, подброшенной в карман Атосу, должен был прийти Том «для обмена пленницей на молчание». Внутри царила зловещая пустота. На сцене, освещенная единственной шандалой, сидела Эмили, ее руки были связаны. Рядом стояли двое — рыжий бугай и худой придворный тип в маске, явно не тот, кого Том видел в таверне. В оркестровой яме и ложах таились тени — Том знал, что там спрятаны вооружённые люди.
Том вошел один, как и было приказано. В кармане у него лежал медальон.
– Очень храбро, юный кузен, – насмешливо сказал человек в маске. Его французский был безупречен, но в интонации сквозила та же холодная англо-саксонская надменность, что и у лорда Уитмора. – Медальон?
– Сначала девушку, – твердо сказал Том, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он играл свою роль: напуганный, но решительный юноша.
В этот момент его план, созревший по дороге с мушкетерами, начал работать. План, который Арамис назвал «безумным», а Портос – «гениальной выходкой».
– Нет, – ответил человек в маске. – Сначала мы убедимся, что это тот самый знак. Покажи.
Том медленно вынул медальон. Гримаса ужаса сверкнула в свете свечей. Он сделал шаг вперед, к краю сцены.
– Держи! – крикнул он и… будто споткнулся о край ковра.
Медальон вылетел из его руки, описал дугу и с легким плеском упал в ведро с водой для побелки, стоявшее за кулисами (его поставил туда незаметно пробравшийся за кулисы Арамис).
– Несчастный идиот! – зашипел человек в маске. – Рыжий, доставай!
Пока рыжий лез в ведро, Том, извиняясь, подбежал к Эмили, делая вид, что хочет проверить, не причинили ли ей вреда. В этот момент, в полном соответствии с репетицией, случилось «непредвиденное».
С грохотом распахнулась дверь в партер. На пороге, величественный и гневный, возник Портос. Не один. Рядом с ним была женщина в плаще с капюшоном.
– Прекратите этот фарс! – прогремел Портос. – Я знаю, кто вы! И я привел сюда того, кто раскроет цель вашей игры!
Он сорвал с женщины капюшон. Под ним оказалось бледное, испуганное лицо актрисы Люсиль — той самой, что играла королеву в библиотеке. Этот ход был идеей Тома: «Если они любят театр, давайте добавим в него еще одного актёра. Только пусть он играет на нашей стороне».
– Задержать их! – скомандовал человек в маске, отвлекаясь на новый «спектакль». Его люди в ложах засуетились.
Именно этой секунды Том и ждал. Он начал быстро развязывать Эмили.
– Я нашел! – радостно прокричал рыжий, вытаскивая из воды, намокший медальон — точную копию, которую за огромные деньги и в рекордный срок изготовил один опальный гравер-фальшивомонетчик. Этот медальон был пустым внутри, но внешне неотличим.
В этот момент в театре начался полный хаос. Из-за кулис, изображая гвардейцев кардинала (их плащи «одолжили» у спящей стражи на заднем дворе резиденции кардинала), высыпали слуги мушкетеров с криком: «Именем кардинала! Всех арестовать!». Одновременно с другой стороны, из оркестровой ямы, с боевым кличем «За короля!» поднялся Атос с парой верных королевских гвардейцев.
Человек в маске растерялся. Его люди в ложах не могли понять, кого им атаковать — «гвардейцев кардинала» или мушкетёров. Началась сумбурная потасовка, где все дрались со всеми, как в самой дурной комедии положений.
А Том в этой суматохе, наконец, сделал самое главное. Он развязал Эмили.
– Бегите! Туда! – прошептал он, указывая на королевскую ложу, куда, как он знал, вела потайная дверь.
Через минуту они были уже на улице, где их ждала карета, управляемая верным человеком Атоса. Позади, в театре, грохотали выстрелы и звенели шпаги — мушкетёры и их слуги мастерски создавали звуки масштабной битвы.
Эмили, дрожа, смотрела на Тома.
– Вы… вы всё это подстроили? Этот балаган?
– Не совсем балаган, мисс, – ответил Том, вытирая с лица сажу, которую он нанёс для убедительности. – Это был всего лишь дивертисмент. Пока они думали, что разыгрывают нас, мы разыграли их. Теперь у человека в маске — фальшивка. А настоящий медальон… – Том лукаво улыбнулся, – он сейчас путешествует в кармане самого неприметного из гримёров. Завтра утром он «случайно» найдётся в кошельке у… как вы думаете, у кого? У одного из секретарей лорда Уитмора. Ведь «Cui bono?» — кому выгодно, тот и виноват.
Эмили рассмеялась сквозь слезы. Это был первый искренний, беззаботный смех, который Том слышал от неё.
– Вы невероятный выдумщик, мистер Сойер. Вы превратили заговор в фарс.
– О, дорогая мисс, – с пафосом ответил Том, копируя манеры Портоса. – Это у меня еще с детства получалось. Самые серьезные вещи на свете — это часто просто плохо сыгранные спектакли.
Карета мчалась по ночному Парижу. Позади остался театр, где заговор «Двуликих» потерпел сокрушительное, хоть и комическое, поражение. А впереди… впереди была необходимость объяснить кардиналу, как это у них в самом центре Парижа завелась целая труппа непризнанных актеров, устроившая такой дебош. И Том Сойер, глядя в синие глаза Эмили, понимал, что его приключение еще далеко от завершения. Оно только вступило в самую интересную фазу — фазу, где он из шестерки превратится в дерзкого джокера, способного свалить короля одной хорошо разыгранной шуткой.


Глава десятая, заключительная,
в которой под сводами театра решаются судьбы королевств, летают не только пули, но и люди, а любовь и смекалка торжествуют над коварством и злом.


Эпиграф от Марка Твена: Если в тебе достаточно смелости, чтобы запустить воздушный шар, и достаточно ума, чтобы привязать его в нужном месте, ты можешь не только улететь от проблем, но и сбросить их прямо на головы тем, кто их создал.

Эпиграф от Александра Дюма: Величайшие битвы часто выигрываются не на полях сражений, а в сердцах людей и под софитами сцены, где каждый жест есть и удар шпаги, и слово в дипломатической ноте.

Париж гудел. История о «театральной битве» обросла невероятными подробностями. Кардинал Ришелье был в бешенстве: его гвардейцев обвиняли в похищении английской леди, а мушкетёров хвалили за «спасение» — ирония была жгучей. Лорд Уитмор, поняв, что ему доставили фальшивый медальон, потребовал срочных действий.
И тогда родился новый, отчаянный план. Лорд Уитмор, используя свое влияние, объявил о благотворительном гала-представлении в том же «Бургундском отеле». Пьеса — «Любовь и долг», аллегорическая история о верности. Актриса — всё та же Люсиль. Зачем? Чтобы публично, перед всем двором, заставить Люсиль «признаться» под дулом пистолета, что ее наняли мушкетёры для компрометации королевы, а Том Сойер — агент, подосланный для убийства леди Бэдфорд. А потом «случайно» найти на Томе тот самый медальон. Публичный крах, арест, казнь.
Узнав об этом (благодаря тому же гримёру), Том собрал совет в квартире Атоса.
– Они хотят спектакль? – сказал он, и в его глазах зажглись огоньки азарта. – Мы дадим им спектакль. Но по нашим правилам. У меня есть план. Для него нам понадобится помощь Люсиль, все театральные механизмы, ваши шпаги… и воздушный шар.
– Воздушный… что? – остолбенел Портос.
– Однажды в Америке я путешествовал на воздушном шаре, – объяснил Том. – Я думаю, мы можем быстро его… изготовить.
План Тома был безумен, грандиозен и построен на чистой импровизации, как все его лучшие проделки. Мушкетёры, выслушав, сначала хотели проткнуть его шпагами за безрассудство, но затем, один за другим, стали ухмыляться. Это был шанс не просто выжить, а одержать победу с истинно парижским шиком.
Вечер премьеры. Зрительный зал театра ломился от знати. В королевской ложе — сам король Франции Людовик XIII, скучающий и равнодушный. Рядом — королева и кардинал Ришельё, холодный и внимательный, как паук. В противоположной ложе — лорд Уитмор и его «племянница», Эмили, бледная как полотно. Том, переодетый пажом, прятался за тяжелым занавесом на балконе.
Пьеса началась. На сцене Люсиль, играя роль, произносила пафосные монологи. Том наблюдал за своими «декорациями». Под самой крышей театра, в темноте, томился привязанный воздушный шар — небольшой, с корзиной, купленой (вернее, «взятой в долг» Портосом) у ошарашенного английского купца. Вокруг сцены, в кулисах, затаились мушкетёры.
Кульминация. По сценарию заговорщиков, на сцену должен был ворваться «сумасшедший поклонник» (наёмный убийца), чтобы заколоть Люсиль, но его должны были «обезвредить» агенты Уитмора, после чего Люсиль под пыткой «сознается». Убийца вышел на сцену в положенное время. Но в тот момент, когда он занес кинжал, случилось неожиданное.
С балкона, прямо над ложей короля и кардинала, раздался оглушительный крик Тома, усилинный медным рупором:
– А вот и правда, Ваши Высокопреосвященство! Смотрите, кто дергает за ниточки!
И он разрезал верёвку, державшую огромный холщовый свиток. Тот с грохотом развернулся перед всем залом. На нем карикатурно, но узнаваемо были изображены кардинал и лорд Уитмор, играющие в куклы-марионетки, в которых узнавались актеры на сцене и даже сам король.
– Арестовать этого безумца! – взревел Ришелье, вскакивая.
Но Том был уже в другом месте. Пока зал гудел, он, как обезьяна, спустился по заранее натянутому канату прямо на сцену, приземлившись между Люсиль и убийцей.
– А теперь, дамы и господа, — истинное признание! – крикнул он и сорвал с убийцы маску. Под ней оказался… рыжий слуга Уитмора, известный всем дипломатам.
Начался хаос. Гвардейцы кардинала бросились к сцене. Но тут из-за кулис, в театральных доспехах «римских легионеров» (реквизит из другой пьесы), вышли трое мушкетёров, преградив им путь.
– Проход закрыт! Идет королевское представление! – прогремел Портос, и его бутафорский меч скрестился с настоящей шпагой командира гвардейцев.
На сцене завязалась настоящая дуэль. Том, отчаянно фехтуя театральной рапирой, отбивался от рыжего. Он отступал, как учили, к заднику сцены. Рыжий, уверенный в победе, рванул вперед. И провалился в люк, который в тот самый миг открыл из-за кулис гримёр. Раздался глухой удар и ругань из-под сцены.
Тем временем в ложе Уитмора Эмили, видя, что ее опекун тянется к пистолету, совершила отчаянный поступок. Она выхватила из волос серебряную шпильку и со всей силы воткнула её Уитмору в руку. Тот вскрикнул, пистолет выпал. В этот миг Атос, пробившийся сквозь толпу, оказался рядом и накрыл лорда своим плащом, приставив к его горлу кинжал.
– Предлагаю вам, милорд, насладиться спектаклем до конца, – ледяным тоном сказал он.
Но самый эффектный номер был впереди. Кардинал, поняв, что публичный провал неминуем, приказал окружить сцену и взять Тома и Люсиль живыми или мертвыми. Десяток гвардейцев полезли на подмостки.

– Теперь, Люсиль! – крикнул Том. Актриса, дрожа, дернула за рычаг. Сработал театральный механизм, и огромный расписной задник стал быстро подниматься вверх, открывая за собой… привязанный там воздушный шар, уже наполненный теплым воздухом от жаровен (ими управлял тот же верный гримёр).
– Кто хочет полетать? – крикнул Том, вскакивая на подножку шара. Он прыгнул в корзину, стоявшую как раз на уровне сцены. – Отчаливай!
Канат был отрублен. Воздушный шар, к изумлению всего зала, плавно поплыл вверх. Гвардейцы беспомощно замахали руками. Кардинал побледнел от бессильной ярости. А король… король впервые за весь вечер оживился и даже захлопал в ладоши.
– Браво! Отлично придумано! Кардинал, вы должны наградить этого мальчика за столь удивительное зрелище!
Шар, однако, летел не к куполу театра, где уже открылось огромное окно, сквозь которое виднелось небо. Том, используя привязанные верёвки-«рули», направил его прямо к ложе Уитмора. Через мгновение корзина мягко поравнялась с барьером ложи. Том, сделав театральный поклон, протянул ошеломлённой Эмили руку и помог ей забраться в корзину.
И только после этого воздушный шар с Томом и Эмили  на борту устремился в лазурное небо.

Эпилог
Скандал, конечно, замяли. Лорда Уитмора «с почётом» выслали в Англию — расследовать собственные преступления. Его влияние было подорвано. Люсиль, получив от кардинала полное прощение и кошелек золота, уехала играть в провинцию, поклявшись никогда больше не брать ролей с политическим подтекстом.
Мушкетёры покрыли себя славой, хоть и получили выговор за «излишнюю театральность» от капитана де Тревиля. Атос выпил целую бутыль, не хмурясь. Портос заказал новый плюмаж в римском стиле. Арамис получил особую благодарность королевы — через ее личную фрейлину.
А что же Том и Эмили? Их история только начиналась. Леди Эмили Бэдфорд, освобождённая от опеки коварного лорда, осталась во Франции под покровительством одной дальновидной и благодарной знатной дамы. Том Сойер же, с орденом на груди (который, по слухам, давал право на бесплатное посещение всех парижских театров) и с неистребимой жаждой приключений, больше не был бедным сиротой из Миссури. На время он стал "легендой парижских подмостков".
Однажды вечером они с Эмили стояли на том самом Новом мосту, где всё начиналось.
– И что же вы намерены делать теперь, дорогой мистер Сойер? – спросила она, глядя на него своими васильковыми глазами.
Том смотрел на воду Сены, думал о Миссисипи, о бескрайних просторах, что манили его за горизонт.
– Мисс Эмили, — сказал он. — Париж — это замечательное место. Но мне кажется, мир гораздо больше. И в нем наверняка есть места, где ещё никто не красил забор, не запускал воздушный шар в театре и не задавался сложными вопросами. Как вы смотрите на то, чтобы исследовать их… вместе?
И Эмили Бэдфорд, дочь чопорной Англии, рассмеялась тому самому, сент-питерсбургскому, беспечному смеху, что обещало одно: скучно не будет. Никогда.


КОНЕЦ первой повести о приключениях Тома Сойера во Франции.