Senex. Книга 2. Глава 19

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 19. По собственному нежеланию

Прошлое  каждого  человека  является  его собственностью,
и он может эту свою собственность предоставлять другим,
а может и держать при себе и не позволять никому  к  ней 
прикасаться. Пора биографий давно минула; какое значение
имеет то, что человек делал раньше, если есть возможность
безошибочно установить,  чего  стоит  он  сейчас,  и обращаться
с ним, исходя именно из этого?
В. Михайлов. Сторож брату моему

          На следующий день до обеда всё было спокойно. В обеденный перерыв, когда Касаткина и Капелькина ушли в столовую, Чухнов собрал сотрудников бюро МСЧ и сделал сообщение:
          - Сегодня меня вызвал начальник и стал ругать за то, что мои подчинённые устроили бойкот Касаткиной и Капелькиной.
          «Подчинённые» стали дружно возмущаться, они кричали, что их оклеветали, и больше всех возмущалась Рогуленко.
          - Всё гораздо хуже, чем вы думаете, - продолжал Чухнов, не обращая внимания на вопли «подчинённых». – Дело в том, что Касаткина написала заявление со странной формулировкой: «Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с невыносимой обстановкой в коллективе». Начальник сказал мне: «Я не могу отдать такое заявление в Отдел Кадров, мне гораздо проще разогнать половину бюро МСЧ».
          - Ишь ты, он разгонит половину бюро МСЧ! – истерично закричала Рогуленко. – А кто работать будет?
          - Вот поэтому начальник решил пока переселить Касаткину и Капелькину к Емелину, а Дашу переселить к Грохольскому! – закончил сообщение Чухнов.
          Все стали дружно ругать девиц, обвиняя их во всех смертных грехах, но, как ни странно, больше всех досталось Капелькиной, хотя провокационное заявление написала не она, а Касаткина. Главную партию в стройном хоре их недоброжелателей исполняла Рогуленко, и это было понятно Василию Порфирьевичу: её мотивом были зависть и ревность. Остальные ей подпевали.
          А Василий Порфирьевич молча слушал злобные выкрики соседей по комнате… И у него возникли кое-какие соображения по поводу этого конфликта: «Вполне возможно, что причиной этого странного заявления стала ревность не только Рогуленко... Но и Касаткиной, которая больше не смогла видеть моё заботливое отношение к Капелькиной. Кажется, она поняла, что продешевила: ведь моя защита была бескорыстной, и Капелькиной не пришлось оказывать мне сексуальные услуги в обмен на защиту. Не случайно вчера, во время поздравления Ромы, я, стоя рядышком с Капелькиной и заботливо подсказывая ей, что надо делать, вдруг поймал удивлённый взгляд Касаткиной, обращённый на нас. Этот взгляд я буду помнить долго. И вот она написала провокационное заявление… Значит, я с честью выдержал испытание, и меня срочно освобождают от лишней эмоциональной нагрузки, которую я испытывал, опекая Капелькину.
          Но это вовсе не значит, что теперь мне станет гораздо легче. Ведь я пошёл против Рогуленко, которая сумела подчинить своей воле всё бюро МСЧ и даже нашего начальника Чухнова. Рогуленко - это не человек, а цепная собака! Когда она начинает говорить, мне кажется, что рядом с ней я вижу табличку: “Осторожно, злая собака!”
          Виссарион Белинский сказал: “Толпа – это собрание людей, живущих по преданию и рассуждающих по авторитетам”. И в самом деле, бесконечные рассказы Рогуленко о самой себе всё теснее сплачивают толпу и превращают её в злобную свору. Рогуленко является для сослуживцев авторитетом, и они стали проявлять интеллектуальное иждивенчество: они рассуждают так же, как она; они слепо верят в правоту авторитета; поэтому не желают решать проблемы собственным умом. Им невдомёк, что их авторитет вполне может оказаться таким же провокатором, каким в своё время был поп Гапон.
          Мне будет нелегко противостоять этой злобной своре, но я должен сделать это, потому что, поступая против воли Рогуленко сейчас, я на самом деле восстаю против воли родителей, уничтоживших мою волю в детстве.
          Рогуленко, обвиняя Касаткину и Капелькину, аргументирует своё поведение тем, что, когда она была молодой, то во всём слушалась профессионалов. Из её слов следует, что Касаткина и Капелькина тоже должны покорно выслушивать все её злобные “испражнения”. Я в молодости тоже безоговорочно слушался профессионалов, которые меня многому научили, поэтому считаю, что в нашем жестоком мире этот закон тоже справедлив: иначе кто, как не профессионалы, обучит молодых “желторотых” инженеров профессионализму? Но при этом сама Рогуленко нарушила свой принцип: она позволила себе унижать меня, профессионала, перед “молодыми сцыкунами”. Это значит следующее: когда Рогуленко утверждает, что молодые инженеры должны слушаться профессионалов, то она имеет в виду только себя. А это уже эгоизм, возведённый в степень.
          Поскольку мы теперь живём в новом, более жестоком мире, то даже я, продолжая утверждать, что молодые инженеры должны беспрекословно учиться у профессионалов, всё же вынужден признать, что молодые люди сейчас воспитаны в более свободных условиях, и они уже не позволят обращаться с собой так же жёстко, как обращались с нами в тоталитарной советской системе. Я убеждён, что старое, традиционное, имеет непререкаемый приоритет перед всем новым, потому что это фундамент, на который всегда можно опереться, чтобы идти дальше… Но старое не должно отрицать нового. А Рогуленко категорически отвергает любые новые формы общения. И в этой ситуации я не считаю, что Рогуленко является главной виновницей конфликта. Можно, конечно, обвинить начальника ПДО в том, что он развалил коллектив… Но, поскольку в поведении других людей я вижу проявление Божьей воли, то считаю иначе: наш начальник всего лишь дал нам испытание, которое прошли не все».
          Рабочий день закончился, и Василий Порфирьевич поехал домой.  В электричке он увидел рекламу: «Вы готовы помочь измениться другим? Вы готовы изменить свою жизнь?» - и эта реклама вернула его мысли к конфликту в коллективе. Василий Порфирьевич всегда был готов помочь другим людям измениться, пусть только обращаются. Но силой он не собирался никого заставлять измениться. Например, он помог Капелькиной освоиться в коллективе, но помог ровно настолько, сколько ей потребовалось от него. А если она нашла в себе силы противостоять злобной своре под руководством Рогуленко, то, значит, общение с Василием Порфирьевичем и его моральная поддержка помогли ей. И сейчас Капелькиной уже не нужна его поддержка, у неё теперь своя команда, эта команда довольно влиятельная, поэтому миссия Василия Порфирьевича закончена.
          И он вздохнул с облегчением.

          * * *
          Василий Порфирьевич полагал, что девиц сразу переселят к Емелину, но этого не произошло. Видимо, сначала надо было переселить Дашу к Грохольскому. Но поскольку задержка произошла, то Василий Порфирьевич воспринял её как знак, что он должен докопаться «до самой сути, до базальтовой плиты», и он продолжил размышления:
          «Что является движущей силой конфликта в отделе? Рогуленко однажды рассказала, как мужчины опрометчиво пригласили на корпоратив и жён, и любовниц, и женщины подрались между собой. Похоже, в нашем отделе движущей силой конфликта являются именно женщины. Но из-за кого конфликтуют женщины? Конечно, из-за мужчин. Старые дамы не могут смириться с тем, что молодые девицы забрали себе всё внимание мужчин, не оставив им ничего. И голос разума в этой ситуации услышать бесполезно: какими бы старыми и дряхлыми ни были дамы, они всё равно будут чувствовать себя обиженными. Такова природа женщины. А молодые девицы не пожелали отказываться от завоёванной власти над мужчинами. Такова уж природа женщины. После заявления Касаткиной эти две женские группировки уже не смогут соединиться в одно целое… Ну и пусть дамы развлекаются! А мне до этого нет никакого дела.
          Для Касаткиной и Капелькиной этот конфликт стал хорошей возможностью избавиться от рабской зависимости детей от родительской воли… А вот Костогрыз, который исподтишка провоцирует Рогуленко, такую возможность упустил! Его поведение тоже связано с детскими проблемами. Костогрыз рано лишился отца, и мать одна растила его и сестру. Из всех сослуживцев только Костогрыз понял, что я отношусь к Капелькиной исключительно по-отечески, что в наших отношениях нет сексуального подтекста… И именно по этой причине он стал завидовать Капелькиной: ему хотелось, чтобы я относился по-отечески именно к нему, а не к Капелькиной. Сильная зависть вынудила Костогрыза мстить и Капелькиной, и мне».
          Чухнов хотел заварить кофе, но обнаружил в колбе кофеварки муху. Он попросил Костогрыза помыть колбу, а тот, шутки ради, положил муху на стол своему начальнику бюро Лёне Парамошкину. Поскольку Василий Порфирьевич перестал реагировать на шуточки Костогрыза, то он выбрал другие объекты для насмешек. Он насмехался даже над теми, кто относился к нему доброжелательно, при этом он постоянно хихикал, и его смешок стал неким дежурным ритуалом. Василий Порфирьевич понял, что своим смехом Костогрыз копирует Рогуленко. Но на этом умозаключении Василий Порфирьевич не остановился и сделал для себя вывод, что по поведению Костогрыза можно точно определить, как относится Рогуленко к тому или иному человеку.
          В связи с этим Лёне не мешало бы знать, что дохлая муха, утопленная в кофе и теперь лежащая на его столе – это «чёрная метка» от его подчинённых. Этот знак говорил о том, что Рогуленко стала позволять себе злобные высказывания в адрес своего начальника бюро Лёни Парамошкина и его жены Кристины. Но подобные знаки были слишком далеки от понимания Лёни.
          На следующий день Капелькина появилась в блузке леопардовой расцветки. Для неё это была слишком смелая расцветка, и Василий Порфирьевич понял, что его подопечная в порядке. Он сразу продемонстрировал ей своё доброжелательное отношение - назло Рогуленко: он закрыл открытое настежь окно и сообщил Капелькиной, что чайник закипел. Этого было достаточно. Он помог ей выдержать характер в противостоянии со злобной сворой, он не сомневался в том, что эти девицы рассказывают всему заводу всё, что происходит в ПДО, и если раньше злоба Рогуленко была тайной, то сейчас о ней наверняка знал уже весь завод.
          В 10.30 Касаткина попрощалась и ушла, ничего не объясняя, предоставив Рогуленко и её своре ещё один повод для злобы. Василий Порфирьевич выяснил у Капелькиной, что Касаткина забрала своё скандальное заявление, и с завтрашнего дня она будет в отпуске. И завтра же их переселят в комнату 216.
          - Здесь невозможно находиться! – пожаловалась Капелькина. - Емелин будет сидеть с нами… А я буду скучать без Вас…
          -  Мы же находимся рядом, - успокоил её Василий Порфирьевич. - Всё будет хорошо!
          Успокаивая Капелькину, Василий Порфирьевич и сам перестал беспокоиться за неё: эта скромная, но смелая девчушка отвоевала себе нормальные, человеческие условия труда. Теперь девицы смогут уходить с работы, когда им разрешит Емелин, но эта информация уже будет скрыта от Рогуленко и её своры.
          Переезд Касаткиной и Капелькиной стал не единственным наказанием сотрудников бюро МСЧ за агрессивное поведение. Пришла Таня и объявила:
          - Уважаемые товарищи! Наш отдел теперь по субботам не работает!
          Василия Порфирьевича, в отличие от сослуживцев, эта новость обрадовала.
          И вот наступил день расставания. В обед Капелькина начала медленно собирать свои вещи.
          «Грустная минута, - подумал Василий Порфирьевич, глядя на неё. - Когда побеждает зло, всегда грустно. У меня в душе образовалась небольшая пустота... Но вместе с пустотой я испытал и огромное облегчение, потому что теперь мне не надо переживать за Капелькину. Я спокоен за эту девочку. Я доволен собой, потому что помог ей изменить свою судьбу. Лёня сказал, что с предыдущей работы она ушла из-за конфликта с коллективом. Если на предыдущей работе был такой же “коллектив”, как наш, то я не удивляюсь. Но теперь, с моей помощью, она преодолела этот рубеж, и ей не надо уходить с работы. Вторая попытка Капелькиной начать трудовую деятельность увенчалась успехом.
          Я тоже не прогадал. За эти полгода опеки Капелькиной я многое приобрёл. Я сделал окончательный выбор в пользу любви. Я научился делать то, что отвечает моим интересам, невзирая на отношение к этому других людей, но при этом не вступая в открытый конфликт с этими людьми. Это великое искусство, это высшая школа дипломатии.
          А сослуживцы не захотели принять меня таким, каким я стал благодаря Капелькиной. Они хотели бы уподобиться столярам, пропускающим доску через деревообрабатывающий станок, чтобы переформатировать меня в удобную для них форму… Но ещё не создан тот станок, на котором из меня можно сделать гладкую обрезную доску!».
          Василий Порфирьевич пообедал, и когда Капелькина стала отключать компьютер, он, не обращая внимания на её возражения, помог отключить системный блок и монитор, перенёс это тяжёлое оборудование в комнату 216 и снова подключил его к сети.
          Сослуживцы после ухода Капелькиной тоже испытали облегчение: им теперь можно говорить всё, что придёт в голову, и не надо бояться, что кто-то передаст твои слова начальнику. Все стали шутить и смеяться, и Василий Порфирьевич сделал исключение для себя: тоже стал шутить и смеяться. Когда напряжение немного ушло, Лёня спросил у Василия Порфирьевича:
          - Порфирьич, а Вы с нами или против нас? А то Вы всё помогаете, помогаете...
          Василия Порфирьевича возмутила наглость этого «желторотого» начальника, которого на самом деле никто не считает начальником и который посмел учить его жизни: «Когда я помогал Капелькиной переносить и заново подключать компьютер, Лёня, который в этот момент оказался в комнате 216, имел наглость сделать мне замечание. Он считает, что я поступаю неправильно. Но ведь он также считает, что и Касаткина ведёт себя неправильно, но ей он не делал замечания. Почему? Может, из-за страха перед Емелиным? Он струсил перед Емелиным, но посчитал возможным сделать замечание мне, человеку, который годится ему в отцы. Он допускает, что я могу быть неправым. И при этом он не допускает, что Емелин может быть неправ. А перед Рогуленко он заискивает, у него даже мысли нет, что ей можно перечить, что она может быть в чём-то неправа. Можно сказать, что, проявляя уважение к Рогуленко, он проявляет уважение к старшим, но почему тогда он не проявляет уважение ко мне? Куда делось его уважение ко мне? А вот куда: его уничтожила Рогуленко своей неутомимой дрессировкой. А если точнее, то она присвоила себе право старших на уважение со стороны молодёжи, а всех остальных своих ровесников она лишила этого права. Когда Лёня стал Начальником бюро, он сразу начал относиться ко мне слишком требовательно, и я не мог понять причину его отношения ко мне. Но когда всё бюро МСЧ переехало в комнату 221, всё тайное стало явным: я увидел, что Лёня полностью подпал под влияние Рогуленко. Я не сделал Лёне ничего плохого, а он всё равно относится ко мне заведомо агрессивно, потому что его так настроила Рогуленко. Лёня таким поведением, возможно, убивает в себе мужское начало. И, как результат, выбрал себе в жёны Кристину… Брошенную любовницу Емелина.. “Подержанную иномарку”... Или позволил, чтобы Кристина сама выбрала его себе в мужья.
          Причиной такого поведения Лёни является инфантилизм, от которого он до сих пор не избавился. Инфантилизм – это необходимое качество для ребёнка, потому что он получает от родителей и любовь, и наказание за проступки, и при этом он не должен копить в душе обиду на родителей. Все эмоции, получаемые от родителей, ребёнок, под влиянием инфантилизма, получает в одной красивой обёртке, которая называется «Родительская любовь». Но, взрослея и оказываясь в социальной среде, человек должен избавляться от инфантилизма. Он должен научиться разворачивать красивую обёртку, чтобы разделять эмоции, получаемые от родителей и от чужих людей».
          Хамская выходка Лёни очень не понравилось Василию Порфирьевичу… Но он решил не обострять ситуацию, поэтому засмеялся и миролюбиво ответил Лёне:
          - Да ваш я, ваш, не сомневайся!
          Все тоже засмеялись, напряжение между ними исчезло, и Василий Порфирьевич очень надеялся, что пройдёт время, и он снова станет по-настоящему своим. Конфликт возник между злобными старухами и молодыми бесшабашными девицами, присутствие которых очень раздражало злобных старух. Но если молодые бесшабашные девицы исчезли из комнаты, то больше нет повода для конфликта, и он, по логике вещей, должен прекратиться.
          После ухода Капелькиной в комнате воцарилось веселье, Василий Порфирьевич тоже решил пошутить:
          - Поскольку у нас освободились площади, то вполне возможно, что к нам могут подселить Королёву.
          Но Рогуленко немедленно возразила:
          - Да брось ты пугать! С Дианой можно нормально существовать.
          И Василий Порфирьевич понял, что ему уже не суждено снова стать своим для соседей по комнате, потому что Рогуленко в общении с ним взяла за правило всегда утверждать обратное, что бы он ни говорил. Даже если он будет прав.

          * * *
          В субботу Василий Порфирьевич вспомнил пустой стол Капелькиной... И понял, что ещё не может поверить в то, что он свободен от этой огромной психологической нагрузки, от того незаметного давления злобой, которое оказывали на него сослуживцы из—за его дружбы с Капелькиной. Только теперь, освободившись от груза ответственности за судьбу Капелькиной, он начал понимать, какое это было тяжёлое испытание. С каким удовольствием он пойдёт в понедельник на работу! И, глядя на пустой стол Капелькиной, он уже будет ощущать не пустоту, как это было вчера, а лёгкость и свободу.
          Василий Порфирьевич понял также, что не он один ощущает пустоту, которой веет от стола Капелькиной: вчера Лёня встал со своего места, подошёл к пустому столу Капелькиной, посмотрел на него и вздохнул. Не только Лёня, но и все остальные обитатели комнаты 221 интуитивно ощущают, что в их общении произошло нечто необычайное. Произошло то, чего раньше никогда не было и быть не могло. Каждый обитатель комнаты 221 что-то ощущает… Но никто не знает, что произошло на самом деле… И только Василий Порфирьевич понял, что каждый из них пересёк некую невидимую линию, через которую уже невозможно будет вернуться назад.
          Что же на самом деле произошло в ПДО? Целая толпа взрослых людей, опытных профессионалов, имеющих собственных детей и внуков, повелась на злобу Рогуленко и направила её на ребёнка, только-только вступающего во взрослую жизнь, то есть на Капелькину. Своим поступком эти люди загрязнили свою карму… И помогли Василию Порфирьевичу очистить свою карму. Для него это было игольное ушко, которое после ухода Капелькиной закрылось. Он сам закрыл это игольное ушко, на виду у злобной толпы помогая Капелькиной переносить тяжёлый компьютер на новое место.
          В понедельник в комнате 221 с самого утра воцарилась мёртвая тишина. К ним зашёл Гайдамака, посмотрел на пустые столы Капелькиной и Касаткиной и сказал:
          - Что-то у вас пусто!
          Когда начальник ушёл, все посмеялись над его «неосведомлённостью» - и снова воцарилась тишина. Василий Порфирьевич не знал, что чувствуют сослуживцы, но ему было легко и свободно.
          В обед Василий Порфирьевич пошёл на прогулку, а когда вернулся, Рогуленко сидела, развалившись в кресле и положив свои слоновьи ноги на табуретку, очень внимательно, прищурившись, разглядывала его и, не стесняясь, обсуждала с другими обитателями комнаты, как он был одет и что он делал. Рогуленко была очень довольна собой: она вернула себе полный контроль над всей комнатой и теперь чувствовала себя полноправной «хозяйкой помещения»... Она вернула себе контроль и над Василием Порфирьевичем… И теперь она смотрела на него, как на свою собственность… Смотрела внимательно, с прищуром.
          «Когда Чухнов выходит из комнаты, Рогуленко начинает обсуждать и критиковать его поведение, - подумал Василий Порфирьевич, глядя на Рогуленко. – Она критикует “плохое поведение” своего начальника! Значит, когда я выхожу из комнаты, Рогуленко, безусловно, обсуждает и критикует моё “плохое поведение”. Это очевидно! Для Костогрыза публичная критика моего “плохого поведения” звучит как команда: “Фас!” И ручной пёсик Костогрыз отпускает в адрес своего пожилого сослуживца оскорбительные шуточки… И все смеются… Как сказал синьор Карабас-Барабас, ближайший друг Тарабарского короля: “Это просто праздник какой-то!”
          Пятая заповедь Закона Божия гласит: “Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли”. Человек, который соблюдает эту заповедь, вписывает себя в социальную иерархическую структуру, на которой держится весь мир и которая придаёт устойчивость и самому человеку в окружающем его жестоком мире. В этой структуре старшие и умудрённые знаниями и опытом всегда должны стоять над молодыми и неопытными, иначе этот мир просто разрушится.
          Костогрыз нарушает пятую заповедь, поскольку глумится надо мной, хотя я по возрасту гожусь ему в отцы. Но это с одной стороны. С другой же стороны, Костогрыз безоговорочно признаёт полную власть Рогуленко над ним и беспрекословно выполняет её команды. Это значит, что Рогуленко удалось своим манипулированием поставить себя выше Закона Божия… И никто не заметил обмана!»
          Капелькина, вопреки надеждам Рогуленко, никуда не исчезла. В понедельник она заходила в комнату 221, чтобы включить и выключить компьютер Касаткиной, сделать копию документов или забрать документ с принтера. А во вторник она уже села на место Касаткиной за «пирамидой Эфиопса», включила её компьютер и некоторое время выполняла работу Касаткиной... Ну и, конечно, занималась именно тем, в чём её обвиняла Рогуленко, то есть подслушивала. Тут уж ничего нельзя было поделать – женщины очень любопытны по своей природе, и их любопытство сильнее страха.
          Как ни странно, «возвращение» Капелькиной вернуло в комнату 221 прежнее свободное общение. Когда Капелькина ушла, Рогуленко рассказала, что один молодой сотрудник завода сделал татуировку на ноге, и теперь даже в холодное время года вынужден ходить в шортах.
          - Эмма Остаповна, Вы обращаете внимание даже на такие вещи? – удивился Лёня.
          - А как же! – ответила Рогуленко.
          - Лёня, - назидательно сказал Василий Порфирьевич, - теперь ты будешь знать, что Эмма Остаповна очень внимательно смотрит на твою попку, когда ты ходишь мимо неё!
          Раздался дикий хохот, и Кондратьева, вытирая слёзы, выступившие от смеха, сказала с облегчением:
          - Теперь хоть можно спокойно пошутить и посмеяться, никто не подслушивает!
          «Да, теперь им никто не мешает выражать свою злобу, - подумал Василий Порфирьевич. - Касаткина и Капелькина ушли, а злоба осталась в нашей комнате».
          Капелькина снова зашла в комнату, взяла документ со стола Касаткиной и быстро вышла.
          - Она теперь боится заходить к нам! – сказал Дьячков, а Костогрыз стал шутить по поводу того, что Василий Порфирьевич теперь вынужден поливать фиалки:
          - Порфирьич из-за неё стал ботаником!
          Это прозвучало безобидно, и из этих слов следовало, что Василий Порфирьевич тоже пострадал от молодых девиц, эти слова полностью соответствовали примирительным словам самого Василия Порфирьевича: «Да ваш я, ваш!» Его это вполне устраивало… Но тут прозвучал вкрадчивый, но достаточно громкий голос Рогуленко:
          - А может, он уже завербован той разведкой и теперь передаёт ей информацию?
          Все сразу замолчали, и смех прекратился. Василий Порфирьевич тоже замер от такой откровенной наглости и вопиющей несправедливости: это было очень тяжёлое публичное обвинение в наушничестве. Мужчину за такое ничем не подтверждённое обвинение сразу бьют по лицу… Но Рогуленко была женщиной, и её бить никак нельзя было, потому что он давно перестал воевать с женщинами… Хотя, по правде говоря, женщиной Рогуленко была когда-то очень давно, а теперь превратилась в огромный бесформенный кусок злобной плоти… Но если нельзя бить, то что тогда? И Василий Порфирьевич принялся докапываться «до самой сути, до базальтовой плиты», чтобы понять, что происходит и как ему теперь вести себя.
          Прежде всего, Василий Порфирьевич понял ещё одно правило, которое в общении с ним взяла на вооружение Рогуленко: она теперь очень зорко следила за тем, чтобы у него был нерушимый имидж врага их дружного “коллектива”. И если кто-то невольно своим поведением покушался на нерушимость образа врага, она немедленно исправляла ситуацию. 
          Рогуленко произнесла эти обидные и заведомо лживые слова с одной целью: чтобы Василий Порфирьевич стал оправдываться перед ней и её злобной сворой. Но Василий Порфирьевич прекрасно понимал: если он станет оправдываться после лживого обвинения, то его самооценка просто рухнет, и тогда злобная свора разорвёт его на мелкие кусочки. Для него самооценка являлась высшей ценностью, и он никак не мог позволить себе оправдываться перед людьми, которые ради развлечения назначили его своим врагом. Оставалось только одно: никак не реагировать на ложь и провокации… И пусть его враги думают всё, что им заблагорассудится, поскольку это уже будет полностью на их совести…
          Но после недолгого размышления Василий Порфирьевич понял, что всё не так безобидно, как казалось на первый взгляд, потому что Рогуленко под-вергла сомнению его честь, замарала его доброе имя среди сослуживцев, ко-торое он никогда и ни в чём не запятнал ни подлостью, ни наушничеством. А поскольку на первый план вышло такое понятие, как честь человека, то он вдруг вспомнил «Кодекс рыцарской чести», о котором писал Шопенгауэр: «Честь заключается не во мнении других о нашей ценности, но единственно в выражении этого мнения; существует ли это мнение в действительности или нет – это безразлично, не говоря уж о том, обосновано ли оно. Согласно этому, другие могут быть, вследствие нашего поведения, самого скверного о нас мнения и глубоко презирать нас; но, пока никто не осмеливается громко его высказать, оно нимало не вредит чести. И наоборот, если наши качества и поступки таковы, что вынуждают всех окружающих (ибо это не зависит от их произвола) высоко ценить нас, то стоит кому-нибудь, будь это гнуснейшая и глупейшая личность, выказать нам презрение – и наша честь уже оскорблена, даже потеряна навеки, если мы её не восстановим. Лишним доводом к тому, что в данном случае важно отнюдь не мнение других, а лишь его выражение, служит то, что оскорбления могут быть взяты назад, в них можно извиниться, после чего они считаются как бы не нанесенными, изменилось ли при этом само мнение, вследствие коего они последовали, и почему оно изменилось – это не играет роли; достаточно аннулировать внешнюю сторону оскорбления и делу конец. Значит, всё сводится не к тому, чтобы заслужить уважение, а чтобы вынудить его.
          Честь человека зависит не от того, что он делает, а от того, что он претерпевает, что с ним случается. По основному положению только что рассмотренной, всюду действующей чести, она зависит только от того, что говорят или делают дpyгие: она находится, следовательно, в руках, висит на кончике языка каждого встречного; стоит ему захотеть – и она потеряна навеки, если оскорбленный не восстановит её особым актом, речь о котором впереди; акт этот сопряжен, однако, с опасностью для его жизни, свободы, имущества и душевного покоя. Поведение человека может быть чрезвычайно порядочным, благородным, его характер – прекрасным и ум – выдающимся, – и всё же его честь каждое мгновение может быть отнята: стоит лишь обругать его первому попавшемуся, который, хотя сам и не нарушил законов чести, но в остальном – последний из негодяев, тупейшая скотина, бездельник, картежник, запутан по уши в долгах – словом личность, не годящаяся оскорблённому и в подмётки. В большинстве случаев именно такие типы и оскорбляют порядочных людей; Сенека правильно заметил: “чем ниже, чем более презираем человек, тем развязнее его язык”; такой тип вероятнее всего накинется именно на порядочного человека: ведь противоположности ненавидят друг друга, а крупные достоинства пробуждают обычно глухую злобу в ничтожных людях.
          Ясно, насколько люди только что описанного пошиба должны быть признательны этому принципу чести, ставящему их на одну доску с теми, кто во всех остальных отношениях неизмеримо выше их. Если такой субъект обругает, т. е. припишет другому какое-либо скверное свойство, то хоть на время это сойдёт за объективно верное и обоснованное суждение, за нерушимый приговор и будет на веки вечные почитаться справедливым, если не будет смыто кровью; словом, оскорблённый, проглотивший оскорбление, остаётся на взгляд так называемых “людей чести” тем, чем его назвал оскорбитель (будь это гнуснейший человек). За это “люди чести” глубоко презирают его, избегают, как зачумленного, например, открыто, громко отказываются посещать те дома, где он бывает, и т. п. С уверенностью можно отнести происхождение этого мудрого взгляда к Средним векам, когда, вплоть до XV столетия, в уголовном процессе не обвинитель должен был доказывать вину, а обвинённый – свою невинность. Это совершалось путём “очистительной” клятвы, для чего требовались, однако ещё consacramentales – друзья, которые поклялись бы, что уверены в том, что обвинённый не способен на лжеприсягу. Если таких друзей не было, или обвинитель предъявлял против них отвод, то оставался Божий суд, обычно в виде поединка – обвинённый должен был себя очистить, “смыть с себя навет”. Вот откуда берёт начало понятие “смыть обиду”, да и весь кодекс чести, принятый в среде “людей чести”; из него выпала разве только одна клятва.
          Грубость является фактором, заменяющим, перевешивающим в вопросах чести все остальные; прав тот, кто грубее. Какую бы глупость, мерзость, какую бы гадость ни учинил человек, всё это стирается, легитимируется грубостью. Если кто-либо в споре или беседе выкажет более правильное понимание вопроса, большую правдивость, больший ум и сделает более верный вывод, чем мы, или вообще обнаружит внутренние достоинства, отсутствующие у нас, – то стоит нам его оскорбить, нагрубить ему, и все преимущества пропали, наше собственное убожество забыто и наше превосходство над ним считается доказанным. Грубость – это наисильнейший аргумент, против которого не устоит никакой ум, разве что противник избирает тот же метод и вступает с ним в благородный поединок на этом оружии. Если он этого не сделает – мы победили, честь на нашей стороне; истина, ум, знание, остроумие – устранены и уступают дорогу грубости.
          Верховное судилище, к которому в последнюю очередь следует обращаться со всеми недоразумениями в вопросах чести – это физическая сила, животность. Всякая грубость есть в сущности апелляция к животности; уклоняясь от борьбы разума и нравственного права, она признает только борьбу физической силы.
          Мысль, что важнее внушать страх к себе, чем доверие, была бы, пожалуй, правильна (на людскую справедливость ведь нечего много рассчитывать) если бы мы находились в первобытном состоянии, когда каждый непосредственно защищал себя и свои права. Но при цивилизации, когда государство взяло на себя охрану нашей личности и собственности, это положение отпадает.
          Очень низкое мнение о своей ценности имеет тот, кто старается заглушить всякое изъявление скептического к ней отношения. Поэтому истинное самоуважение внушает нам отвечать на обиду полным равнодушием».
          Поведение сослуживцев говорило о том, что они высоко ценили качества Василия Порфирьевича и довольно доброжелательно относились к нему, даже несмотря на его заботу о Капелькиной, поэтому ни у кого не возникало желания обвинить его в наушничестве. На это оказалась способной только Рогуленко… И сослуживцы покорно подчинились её злобной воле. «Кодекс рыцарской чести» был порождением Средних веков, и ему на смену давно пришла «Презумпция невиновности»… А Рогуленко своими словами отменила «Презумпцию невиновности» в комнате 221 и вернула её обитателей в Средние века. И никто не почувствовал обмана.
          Рогуленко отважилась на этот поступок потому, что у Василия Порфирьевича не было “consacramentales”, то есть друзей, которые подтвердили бы его честность и порядочность. Он был совсем один, а у Рогуленко был мощный ресурс в составе озлобленной своры, которую она полностью подчинила своей воле. Этот ресурс давал ей возможность раскрыть свой «талант» в полной мере. В маленькой комнате 218, в присутствии Начальника бюро МСЧ Дениса Петрова, который её не очень жаловал, этот ресурс был очень ограниченным.
          Вскоре Василию Порфирьевичу стал понятен и мотив, который вынудил Рогуленко на этот подлый поступок: она была унижена тем вниманием, которое Василий Порфирьевич уделял молодой Капелькиной, поэтому решила таким недостойным способом, а именно грубостью, возвыситься над ним. Василий Порфирьевич изо всех сил старался продемонстрировать сослуживцам, что он не представляет для них опасности… А Рогуленко решила внушить сослуживцам страх перед Василием Порфирьевичем… Как будто они снова оказались в первобытном состоянии.
          Рогуленко выбрала для общения такие инструменты, как грубость и угрозы… Стоило ли Василию Порфирьевичу после этих злобных слов удивляться тому, что Капелькина и Касаткина не выдержали “общения” с ней? И если Василий Порфирьевич упрекнёт Рогуленко в грубости, то она, конечно же, ответит точно так же, как и в случае с девицами: «Я ничего такого не говорила, это он сам всё придумал!». Поэтому на лживые обвинения Рогуленко Василий Порфирьевич ответил словами, которые не говорили ничего определённого:
          - Вот идите и мучайтесь... - а его губы изобразили улыбку Джоконды.
          Гениальные мысли Шопенгауэра породили у Василия Порфирьевича собственные мысли. Если «Кодекс рыцарской чести» рассматривал рыцарский поединок или дуэль как Божий суд, который и должен определить, кто прав, а кто неправ, то Василий Порфирьевич решил не изменять этой древней традиции и тоже положиться на Божий суд. Он должен вести себя так, как считает нужным, как подсказывает ему честь, не обращая внимания на претензии злобной своры, а Бог решит, кто из них прав. Для этого, конечно, придётся запастись терпением… Но он не торопился… Поскольку пенсионер может торопиться только на кладбище.
          Приняв такое решение, Василий Порфирьевич ощутил в душе смирение… И в этот момент его посетила очень интересная мысль: «Когда в отдел пришли молодые женщины Кристина, Касаткина и Капелькина, внимание всех мужчин было сосредоточено на них... А это значит, что красота и молодость – это реальная власть. Даже я попал под влияние этой власти: я слишком часто говорил о том, что я уже пенсионер, старпёр... Молодость всё украшает собой: и пьяный вид, и запах спиртного, и запах сигарет... А с возрастом всё меняется в худшую сторону, словно заканчивается некая квота. И я, наверняка, втайне надеялся, чтобы какая-нибудь молодая женщина, например, та же Касаткина, опровергла мой навет на самого себя. Я неосознанно стал проявлять моложавость... И не заметил, как моложавость преобразилась в ребячество. Но я не должен забывать о своём возрасте. Мужчины любят раздевать женщин глазами, в молодости я так и делал. Но теперь, когда я вижу сексуальные сигналы в виде обнажённых плеч, спин и животов, у меня возникает желание прикрыть их от холода. Рогуленко видела, какую власть над мужчинами обрели Касаткина и Капелькина, и не могла смириться с тем, что молодые „девки“ лишили её привычной власти. Она очень хотела создать однополярную реальность, в которой определяющим является только её мнение, поэтому чёрное стала называть белым, а белое — чёрным. А когда чёрное начинаешь называть белым, то реальность перестаёт быть справедливой. Справедливость — это равновесие. Несправедливость — это нарушенное равновесие. Нарушенное равновесие — это путь к хаосу».

          * * *
          Капелькина зашла в комнату, быстро протопала к столу Касаткиной, взяла документ и выскочила. Народ стал смеяться над тем, что она и Касаткина слишком громко топают:
          - Тоненькие, худенькие, а топают - бум, бум, бум! – потешалась Кондратьева.
          - Даже я с моим весом и то не так топаю! - добавила Рогуленко.
          Потом девиц обвинили в том, что у них слишком тихие, едва слышные голоса.
          - Да, видимо, мы чего-то не понимаем! - подытожила Кондратьева.
          «Это точно! - подумал Василий Порфирьевич. – Для этих людей тихие голоса – это тяжкий грех. Видя эту злобу, эти злые насмешки, которые я ещё в прошлом году сам поддерживал, только сейчас начинаю понимать, из какой беды вытащила меня Капелькина. Каждый, кто потакает Рогуленко, поддакивает ей и провоцирует её на новые злобные выпады, своими действиями многократно усиливает энергию злобы в нашей комнате. И эта злоба потом может ударить по любому из тех, кто её подпитывает. Это в первую очередь касается Кондратьевой: она и сама блатная, и сына пристроила в отдел снабжения.
          Меня обвиняют в том, чего я не делал и никогда не буду делать. Это обидно, это нарушает моё душевное равновесие. Обида — это нарушенное душевное равновесие. Значит, чтобы не было обидно, чтобы восстановить равновесие, надо делать именно то, в чём меня обвиняют. Мне дают карт-бланш. А в чём заключается главное обвинение? Меня обвиняют в том, что я пошёл против “коллектива”… То есть против злобной своры. Значит, мне надо продолжать идти против злобной своры, в которую преобразился былой “коллектив”.  Я не удивлён, что некогда дружный коллектив преобразился в злобную свору. Это результат перехода России от социализма к капитализму по американскому образцу. Мы ещё как следует не окапитализировались и по-настоящему не озападнились, а наше сознание – сознание бывших советских людей – уже изменилось до неузнаваемости. Многие из россиян решили, что путь накопления материальных благ - это единственно правильный путь. И, чтобы добиться успеха на этом пути, надо обязательно подавить в себе совесть, честь, достоинство, благородство, сострадание, любовь к своей национальной культуре и родному народу. Я вынужден признать, что наши враги преуспели в своём намерении уничтожить Россию. «Доктрина Алена Даллеса» работает.
          Несомненно, в первые годы перехода России на рельсы капитализма россияне смогли раскрепоститься, познать свободу выбора и ощутить прилив новой энергии. Многие россияне занялись бизнесом и преуспели в этом… Особенно преуспели олигархи, которые присвоили себе все богатства страны… Я тоже ощутил подобный импульс и решил заняться бизнесом, а именно торговлей… Но вскоре понял, что это не моё призвание. Мои сослуживцы, несомненно, тоже ощутили этот импульс… Но использовали эту энергию в извращённой форме. Глумление молодых сослуживцев надо мной, пенсионером-профессионалом, тоже является результатом внедрением американских норм морали в российскую действительность. В США считается нормой, когда дети обращаются к своим родителям на «ты» и по имени, как к равным себе. У американцев такое общение получается естественно, а у нас оно приобрело уродливые формы. 
          Конечно, мне очень обидно слышать лживое обвинение в наушничестве... Но ведь эти лживые слова выдают страх Рогуленко. Она всего боится, и с каждым днём её страх становится всё сильнее. А я, идя против злобной своры, с каждым днём освобождаюсь от страха.
          Я уже давно решил для себя, что у меня нет врагов. А сослуживцам, которыми овладел страх, обязательно нужен враг, против которого они могут теснее сплотить свои ряды, и в отсутствие Касаткиной и Капелькиной они назначили меня врагом. Им уже не остановиться: чужих в комнате нет, и они стали кидаться на своих, то есть на самих себя. У меня появилась новая возможность увидеть злобу в их глазах... Ту самую злобу, которую они с радостью забрали у меня. Должен ли я развлекать людей, которые считаю меня своим врагом?»
          Поскольку в комнате 221 освободилось сразу два места, все стали гадать, кого могут к ним переселить. Пришёл Грохольский и сообщил, что Емелин не хочет переезжать в комнату 221. После произошедшего конфликта уже никто не хотел переезжать в эту комнату.
          «Когда меня переселяли к Грохольскому, то я нисколько не сомневался, что для меня это повышение! А сейчас к нам никто не хочет переселяться», - грустно подумал Василий Порфирьевич.
          Это был удивительный день! Злоба сослуживцев зашкаливала: сначала они без устали ругали девиц, а потом дошло даже до того, что стали обсуждать Василия Порфирьевича в его присутствии - и над ним же смеялись.
          Безобразнее всех вёл себя Костогрыз, он не унимался, провоцировал Рогуленко, подогревал её злобу, не позволял ей утихомириться, предлагая на её суровый суд слова, которых Василий Порфирьевич никогда не говорил. Это было очень подло, даже бесчеловечно. Но, с другой стороны, Василий Порфирьевич чувствовал, что Костогрыз, пусть даже в такой извращённой форме, продолжал поддерживать его популярность среди сослуживцев, не позволяя ему удалиться в тень. В этом заключалась миссия Костогрыза. Василию Порфирьевичу надо было лишь впустить этот сценарий в свою жизнь. Ведь популярность – это влияние в социальной среде, это одна из форм власти над умами людей. Сослуживцы нутром ощущали власть Морякова над ними, своими оскорблениями они пытались сбросить его с вершины пирамиды власти… Но у них ничего не получалось.
          В этой ситуации самой важной задачей для Морякова было не дать волю собственной злобе – хотя бы против того же Костогрыза. Для этого он знал только один способ - смотреть на всё происходящее немного отстранённо, со стороны. И когда Василию Порфирьевичу на какое-то мгновение это удалось, он понял, что происходит что-то настолько чудовищное и бесчеловечное, что не существует таких эмоций, которыми можно было бы отреагировать на происходящее. Это можно оценить только ментально, спокойным и холодным умом… И он понял, что подобная вакханалия вышла далеко за рамки нормального человеческого поведения – настолько далеко, что представляет опасность уже не для него, а для тех, кто устроил эту вакханалию. Василий Порфирьевич молча смотрел на сослуживцев широко открытыми глазами и понимал, что перед ним находятся не люди, а какие-то иные существа.
          «Человек – именно человек! - проявляет агрессию к себе подобным только в случае реальной угрозы его существованию, - размышлял Василий Порфирьевич. – Сослуживцы ведут себя запредельно агрессивно по отношению ко мне. Неужели я на самом деле являюсь экзистенциальной угрозой для этих людей? Если это так, то в чём заключается эта угроза?»
          На следующий день Василий Порфирьевич проснулся около 5 часов утра и уже не смог заснуть, потому что сослуживцы пресытили его своей злобой. Ему было не по себе… Но он утешил себя тем, что злоба, агрессия - это первичная форма энергии, которую он может трансформировать в любую другую форму, в том числе в творчество.
          В этот день включать компьютер Касаткиной, вместо Капелькиной, пришёл Емелин. А в обед Емелин забрал стол Капелькиной в свою комнату и поставил его возле окна. Рома помог ему перенести стол, Василий Порфирьевич перекатил тумбочку от стола, и в комнате 221 вместо стола Капелькиной осталась зияющая пустота… Как во рту Грохольского на месте сломанного зуба. В комнате 216 в момент переноса мебели сидели Лёня, Кристина и Даша. Капелькина, как понял Василий Порфирьевич, обедала в диспетчерской вместе с Таней.
          Лёня сказал недовольно:
          - Василий Порфирьевич оказывает медвежью услугу по перетаскиванию мебели...
          Василий Порфирьевич сначала очень удивился, что Лёня выразил ему своё недовольство за то, что он помог перекатить тумбочку Капелькиной, а к Роме, который помог Емелину перенести её стол, у него не было никаких претензий… И эта странность в поведении Лёни подтвердила его догадку: Рогуленко «официально» назначила Василия Порфирьевича главным врагом «коллектива», и теперь все члены своры вынуждены покорно выполнять эту «повестку». Такая покорность чужой воле совсем не украшала женатого мужчину, к тому же Начальника бюро… Вожак своры Рогуленко оказалась главнее Начальника бюро МСЧ. По большому счёту, Лёню можно было лишь пожалеть: на работе его неокрепший младенческий мозг усиленно обрабатывала злобная Рогуленко, а дома мозг Лёни обрабатывала уже его жена Кристина, которая была не менее злобной, чем Рогуленко, в чём Василий Порфирьевич убедился на собственном опыте.
          «Дети искренни в выражении своих эмоций, в их поведении нет никакой игры, - подумал Василий Порфирьевич, выслушав замечание Лёни. - Но когда взрослые люди перестают узнавать своих вчерашних собутыльников, то это уже игра, манипулирование. Если женщина пенсионного возраста (а именно Рогуленко) своим поведение даёт понять другому человеку пенсионного возраста (то есть мне), что она недовольна его поведением, словно этот другой человек является маленьким несмышлёным мальчиком, то это тоже игра, манипулирование. И если „молодые сцыкуны“, копируя поведение совершенно чужой для них женщины пенсионного возраста (Рогуленко), тоже дают понять этому пожилому человеку (мне), что они недовольны его поведением, то это значит, что они играют не в свою, а в чужую игру. И даже если человек участвует в игре, изображающей близость, то это не настоящая близость, а лишь имитация близости, потому что в ней присутствует скрытый мотив. Цель всякой игры – манипулирование людьми, а причина манипулирования людьми – стремление установить над ними свой контроль, подчинить своей воле. А это уже насилие над окружающими людьми, это агрессия против них, и от этой агрессии необходимо защищаться. В такой обстановке искренние, доверительные взаимные отношения совершенно невозможны. Человек, которым манипулируют, может иметь искренние, доверительные отношения к тому, кто им манипулирует. Но манипулятор не способен на искренние, доверительные отношения, потому что в его поведении присутствует корысть. Когда люди участвуют в игре, начинает действовать система знаков, принятая в социальной среде, которая позволяет человеку выжить в этой среде. Эта система знаков относится к примитивному языку – языку тела. Женские сексуальные знаки – это тоже язык тела, принятый в социальной среде. Самый первый уровень защиты от манипулирования – отказ от близких отношений на работе, от всяких попыток общаться откровенно, по душам. Значит, я на верном пути, отказав сослуживцам в общении… Нельзя спасти то, что само обрекло себя на разрушение: как бы я ни старался быть хорошим для сослуживцев, всё равно они найдут к чему придраться в моём поведении, потому что этого требуют правила игры, которую им навязала Рогуленко. Рогуленко — это типичная женщина без мужчины, которая привыкла делать то, что обычно должен делать мужчина. А Дьячков — это типичный мужчина без женщины, который не знает, что надо сдерживать свою злобу… Зато я заработал очки перед Емелиным, помогая ему перетаскивать мебель Капелькиной, - утешил себя Василий Порфирьевич. - Как знать, может, пригодится в будущем. Начальник всё-таки».