Исторический роман. Отрывок

Внутри Троицкого собора всё так же, как и тогда. Если не считать, правда, что некогда пространство это было куда выше, обширнее. Не сравнить нынешнюю тесность с чертогами, в которых Тимофей прятал их с Юрием. Иван осторожно двинулся, ища то место. Пару раз прошёл мимо, пока не сообразил: выглядывать надо не убежище для взрослых мужей, но для совсем уж малых отроков. Кажется, вот. Опустился на корточки, вглядываясь в сумрак норки. Да, здесь. Иван уселся рядом со входом туда, поджав колени, уставившись вверх, к расписным сводам.
     В тогдашнем холодном ужасе единственным утешением было чувствовать живое дыхание брата, тепло, исходившее от его тела. Он вспомнил, как они перешёптывались. Ни единого слова их разговора память, конечно, не хранит – но вернувшееся чувство шевеления воздуха рядом с ухом и сейчас заставило его чуть вздрогнуть. Нелепая, неожиданная смерть. Он не отдавал себе отчёта, насколько ему нужен был брат. Теперь на месте того вдруг оказалась рваная рана.
     Он перебрался туда, где обычно молился их отец. Стал на колени, принялся класть земные поклоны, сердцем шепча знакомые до обессмысливания слова молитвы. Но сейчас, сейчас покрывало молитвенной привычки расползалось, обнажая и её напоминание о своей греховности, и грозное требование смирения. В темноте закрытых глаз, в шорохе поклонов и сиплого дыхания, он попробовал представить: Юрий сейчас так же молится рядом с ним. Это оказалось легко. С другой стороны от него, вдруг, совсем без усилий, ощутился отец. Одиночество треснуло, стало, чем дальше, тем веселее крушиться весенним ледоходом. Когда из-за спины брата выглянула Марья, он не выдержал, повернулся, разжимая глаза.
      Тут же пожалел о своей несдержанности. С натугой вернулся к молитве. К осознанию своей греховности, к требованию смирения. Что ж, Господу его брат оказался нужнее, чем ему самому. Иван задумался, не был ли когда несправедлив к Юрию, не обидел ли его почём зря?.. Вроде не больше, чем того требовали дела его государства.
     Он встал. Попрощался. Медленно двинулся к светлому проёму дверей, к тому крыльцу, где некогда Тимофей с иными их слугами костерил предавших его отца иноков. Во дворе, под сумрачным небом, стоят группками его дворяне с местной братией. Возле крыльца беседуют митрополит Филипп с настоятелем Спиридоном.
     Пастырь всея Руси поднял на него посуровевший взор. Он настойчивее всех иных пытался противодействовать его браку с грекиней. Уж сколько владыка, суровея лицом, увещевал его. И верно, церковь не благословляет повторный брак вдовца. И правда, исходило сватовство от латинян, с коими не должно быть церковного общения ни у кого из добрых христиан. Испачкана и сама грекиня в унии, как и вся её семья.
     Настоял на своём Иван, хоть и злясь порой на излишнюю ревностность своего митрополита.
     Он спускается к ним, несмотря на усиливающуюся тяжесть во взоре владыки. Всё уже решено, ничего не откатить назад. А тот всё никак не смирится.
     — Это как же! — поворачивается к нему настоятель, уже метая взглядом молнии. — Едут христианской землёй, да со своим латинянским крыжем, и нет наказания нечестивым и беззаконным! Отец бы твой такого не потерпел!
     Игумен, потрясывая своей сединой, поднял двоеперстие, будто приуготавливаясь уже защищаться от приближающейся беды. Всё священство как-то спокойно приняло одоление Ахмата. Зато приближение сущей латинянской опасности снова всколыхнуло их тревогу.
     — И я тоже того не потерплю, — с негромкой чёткостью ответил Иван. — Не въедет крыж, бахвалясь, в Москву. Ну а что наместники мои порядка не навели, так ведь я сам им велел принимать посольство с почестями. Только легат тот моё приятство неправильно истолковал.
     Дело, действительно, и без излишней ревности митрополита – мерзостно. Его собственные послы ещё по дороге к Любеку известили его о том, с каким почётом их принял новый папа, сколь щедрыми дарами оделил и его, и их самих. В ответ он, естественно, отправил гонца всем наместникам, чтобы те тоже не скупились на уважение и гостеприимство. Папский легат же возьми и сооруди невиданную борзость. Шествует он верхом, в своей кроваво-красной рясе; перед ним же везут латинянский крест, чуть ли не в человеческий рост размером. Пугает одним своим видом весь христианский люд.
     Владыка Филипп, как узнал то, тут же пригрозил, что уедет из Москвы, если он, государь, позволит тому крыжу въехать в Первопрестольную. Теперь и приходится уворачиваться от законного гнева всех недовольных этим браком, во главе с митрополитом. А, вместе с тем, и думать, как бы не напугать едущих к нему греков с фрязями.
     — Мы же не из колеблющихся на погибель, но стоим в вере к спасению души, — продолжил всё ещё пылающий игумен. — Но узрят люди оное искушение, и зародится в них сомнение, насчёт властей придержащих. Уж если государь и великий князь дозволяет так утверждаться вере чужой, то, значит, в своей, в истинной, некрепко он стоит?
     — Значит, покажу я христианам, что крепко стою в истинной вере, — сгустил голос Иван. — Исполню, владыко, это твоё отческое наставление.
     — Суть не в том, чтобы показывать свою праведность, — заговорил митрополит, с привычной ему в последнее время тихой мрачностью. — Суть в том, чтобы на деле – и до смертного конца – подвизаться за истину.
     Иван повернулся к нему. Опять всё те же разговоры, глухие, упрямые. Не раз пытался он объяснить владыке, что ему второй брак нужен для упрочения их митрополии. Отсветом некогда существовавшего в ромейской империи истинно христианского владычества. Владыка Филипп же упрямо стоял на том, что повторным браком – даже если не смотреть на униатство невесты – государь даёт гибельный пример своему народу, всем и каждому: от бояр до смердов, от купцов до попов. 
     — Господь зрит все помыслы моего сердца, — поднял Иван непробиваемый довод. — Ему меня и судить.
     — За согрешение государя Бог всю землю казнит, — напомнил настоятель.
     — И се ведомо мне, владыко. Все мои замыслы, все бессонные ночи – о том, чтобы сильнее была моя держава.
     — Сила Господня совершается и в немощи, — не унимался тот.
     — Так Господня же. Я же немощью ничего свершить не смогу. Даже лучше и не пробовать.
     К счастью, к ним приблизился послушник, что-то нашептав игумену. Тот, покивав ему, хлебосольным хозяином оборотился к своим гостям. Далеко им идти не придётся: здесь же, перед ними, и монастырская трапезная – радующая взгляд новая каменная постройка. Пока они шли туда, пока поднимались в верхнюю, царскую трапезную, настоятель продолжал сердиться, хоть и не столь отчаянно. И ведь если бы Спиридон не был сам человеком рачительным, заботливым к своей обители. Кому, как не ему, не знать, что одними молитвами не возводятся даже кельи.
     — Говоришь, сын мой, что устремляешься помыслами и действиями к усилению своей державы. А что же с братьями-то ссоришься. Ибо сказано: дом, разделившийся сам в себе, не устоит. Мало ли нам было бедствий при отце твоём, Василии Васильевиче?
     — Вот именно этому я не даю случиться. Не делю царство своё. И не должно моим братьям на то обижаться, — Иван обратился к памяти за подходящим выражением из Писания. — Кто любит чистоту сердца, у того приятность на устах – тому царь другом будет.
     — Христианский царь должен быть прежде всего христианином. И только потом царём, — снова, всё о том же, заговорил митрополит. —  Не будет земле добра от второй твоей супруги. Сколь богатого наследства она с собой ни привези.
     Иван сел на отведённое ему место, проведя ладонью по чисто выскобленной столешнице. Устав обители запрещает скатерти и любую, кроме деревянной, посуду. Одно время он подумывал завести и у себя такой обычай, на время каждого поста. Остановило соображение: иные послы это не подвигом смирения ещё сочтут, но нищетой. И тогда ему с ними куда труднее станет добиваться своего.
     — То, что она мне везёт, я обращу в силу. Книги с христианской мудростью. Зодчих, умеющих строить невиданно-большие храмы. Разве не будет от этого пользы для нашей матери-церкви? И это ещё не всё, — поспешил он продолжить. — Будут не только церкви, но и державе – мастера, способные на разные фряжские хитрости и умения. Особенно в том, что касается военного дела. Соседи-то у нас со всех сторон, не то слово, хороши. Что татары, что литва с ляхами, что немцы. Что турки. Турки и старые, и новые, что османами себя называют... Владыко, ты же помнишь, как хвастались тогда послы своим огнестрелом?
     — Как не помнить, — устало ответил митрополит,
     — Имеют на то полное право. Хороши будут в бою те ручницы. Лучше любых татарских луков. Мои пищальники, за пару лет наученные владеть новой премудростью, одолеют их прирождённых воинов. Дело за малым. Соорудить достаточно тех ручниц. Да, работают над этим мои кузнецы. Но пока они разберутся со всеми теми секретами, пока присноровятся. А мне же сейчас это нужно, нынче же. Только, кроме ручниц, мне ещё и новые стенные пушки, — погрознел Иван, стараясь убедить того не только словами, но и всем своим видом. — Вдобавок, говорят, есть у них пушки, что можно с собой в поле вывозить. И вот это всё такое богатство… Даже не так. Это даже не богатство. Владеть этими огнестрелами – это не дать себя разбить тем врагам, кто ранее тебя подсуетится ими.
     — Что-то не слишком помогает фрязям их огнестрелы против турок-то, — напомнил настоятель. — Коль они себе союзников повсюду ищут.
     — Так и у турок те пушки есть. Вот и у нас их должно быть – много. Иначе сомнут же.
     — Как бы нас антихрист ранее не смял, — не сдавался митрополит.  — Ибо какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит? Земная жизнь коротка. Погибель же или спасение – вечны.
     — Мал век, кратко время, — подтвердил со вздохом игумен. — Да знамения всё, знамения…
     Иван ощутил сердцем холодок страха. Не раз и сам он задумывался – не стоит ли, и правда, больше заботиться о душе перед неуклонно приближающимся концом света. Оставить суетные, но такие манящие для его державы цели … Не является ли он тем глупцом, что возводит терем перед самым пожаром?
     — Богу Богово, а кесарю кесарево, — ответил он. — Долг мой защищать христиан от врагов. Вот и приходится мне – разные! – пути и способы изыскивать для этого.
     Он упёрся взглядом в митрополита Филиппа, показывая, что ждёт: по крайней мере сегодняшний разговор об этом – всё.
     Головокружительная лёгкость счастья от изгнания Ахмата не долго погостила у него. Болезнь матушки, смерть брата, отъезд к себе Андрея и Бориса, всколыхнувший у всех в Кремле память о не таких уж давних событиях. К этому добавить постоянно проявляемое недовольство митрополитом его новой женитьбой, наглость легата… Да и иные хлопоты – только и того, что сменяющие друг друга, но никогда не заканчивающиеся… Выгнать Орду оказалось чуть ли не проще, чем уладить разногласия со своими, ну правда же.
     Митрополит отнюдь не отвёл своих глаз. В его расширившихся зрачках темнела глубиной печаль. Лицо превращалось в лик.   
     — Позволь мне напомнить тебе, сын мой, — глухо заговорил он. — Твоя покойная супруга, великая княжна Марья Борисовна. Стремилась она к самому благому, что есть для женщины в миру. Принести своему супругу ещё сыновей. Вот только путь, который она выбрала…
     Швырнув ложку на стол, Иван уставился в свою миску с севрюжиной. Если б он не знал ещё: без какой корыстной мысли упрямится митрополит. Нету у того здесь родичей, о каждом их которых он обязан печься. Не служит он и прежней своей державе, павшей вместе с крепостью Царьграда. Вдобавок не глуп старый грек. Трудно припомнить от него дурного совета. Если не считать, конечно, нынешнего его упрямства.   
     — В мире, созданном нам на радость Господом, ни один властитель не может позволить себе небрежности насчёт оружия и снаряжения его воинов. Иначе горе ему и его земле, — отпечатал он.
     — Палеологи тоже о военной силе заботились, — ответил Спиридон, вместо замолчавшего, наконец,  митрополита. — У нас инок есть, Прокопий, он на Афоне был. Со стариками ему довелось беседовать, что последнему императору ещё служили. Те же до сих пор между собой спорят, в чём именно ошибка случилась. Мол, послом вот тогда-то отправили не самого красноречивого, он возьми и напортачь. Или вовремя провизию какой-то рати не подвезли, потому что тамошний наместник был вором-вор. А то, что беспутно полагались на римских отступников – так это даже на Афоне грехом не считают.   
     — Константину только чудо Господне и могло помочь, —  согласился Иван. — Благодарствую за угощение. Сейчас же отдохнуть хочу. Завтра выезжаю до света. Ты, владыко, здесь останешься или со мной вернёшься?
     — Нет, я в Москву, — оживился митрополит.
     — Добро, — встал он.
     В окружении своих дворян Иван спустился во двор. Освобождение от утомительного разговора, свежесть и снежность окружающего – всё это вспыхнуло удовольствием в сердце. Он поднял голову к ясным небесам, где уже блестели самые первые, девичьи, звёзды, обещая морозную ночь. Остановился, чтобы надышаться полной грудью всей этой дивностью. Сомнения, всколыхнутые упрямыми старцами, бесследно растворялись в его почти молитвенном состоянии. С Божьей помощью, он добьётся своих целей. Или, пускай, его сын.   
     Вернулся на грешную землю. Мимо него, здороваясь, шла на службу братия. Некоторых из них он хорошо знает. Сюда ведь уходят, особенно под старость-то лет, многие из боярских семей. Иван приветствовал их, улыбался, скользил по лицам, едва различимым в воцаряющейся ночи. Одно из них, лишённое глаз, вдруг завладело его вниманием. И даже не из-за увечья, а потому, что тот, чуть ли не единственный, не взвеселился встречей с ним, с великим князем. 
     — Здравствуй, Фёдор, — Иван скупо поприветствовал Басенка.
     Тот остановился. Даже в этой почти темноте по лбу его, ожесточившемся линиями морщин, по напрягшимся пальцам, по выставленному уху, за которое тщательно убраны длинные, поредевшие волосы – по всему виду слепца была явственно различима его взволнованность.
     — Я не Фёдор, — ответил тот мало изменившимся голосом. — Я теперь Ефимий.
     — Тогда здравствуй, Ефимий.
     — Здравствуй, государь.
     Иван шагнул к нему поближе. Площадь постепенно пустела; из храма доносилось «благословен Бог наш».
     — С твоим сыном всё в порядке. Служит мне.
     — Да, знаю, — болезненно дрогнуло лицо Басенка. — Он, бывает, приезжает ко мне. Спасибо, что не оставил моих.
     — За прежнюю же твою службу моему отцу, — пожал Иван плечами; в нём снова проявилась та, давняя, оторопь от непотребства его боярина. Лучше бы тот свою хитрость ему на пользу употреблял. Может, и война с Казанью быстрее бы закончилась. 
     — А Ивану Руно нельзя было поручать то дело, — будто услышав его мысли, усмехнулся Басенок. — Он знает только то, что знает. А чего не знает, никогда не придумает.
     — Да уж куда ему до тебя, — изумился Иван. — Это ж надо было, додуматься. Подделать завещание моего отца!
     — А Фёдору Хромому передай, чтобы не торопился засадный полк из-за пазухи доставать, — продолжил тот, будто не расслышав сказанного. 
     Иван чуть не увёл взгляд вниз, на вытоптанный снег. Как-то довелось ему присутствовать при том, как Хромой отлаивался от иных воевод, ругавших его как раз за спешку с вводом в битву новых сил. Да, сумел Басенок отплатить ему. Заставив его на мгновение пожалеть: лучшего своего воеводу он наказал лишением очей.
     — А не пытался бы ты… Ефимий, когда был ещё Фёдором, себе хитростью то сельцо себе приписать – сам бы сейчас моих служилых уму-разуму учил, — с негромкой твёрдостью сказал он, надеясь, что слепец ничего не заметил.
     — Да мне и здесь хорошо, — легко произнёс Басенок. — Спокойно. Душеспасительно. Одно, разве что, жалеется… Вспомнишь, вот, как перед рассветом велишь рать поднимать… Твои вои встают, огней не зажигают. Ти-ихо так шум сборов, чтобы врага через речку не разбудить. И такую мощь при этом испытываешь. Такую, неимоверную… Зная, что сейчас начнётся…
     Басенок замолчал, будто, и правда, к чему-то прислушиваясь. Не к многоголосому молению в храме, не к всхрапам коней в конюшне, не к постукиванию ног начинающих замерзать дворян.
     — Прощай, Ефимий, — сказал Иван, тоже ощутив холод.
     — Прощай и ты, государь, — ответил тот.