Незаурядность

Белый лофт, холодный свет софитов и привкус слишком кислого совиньона. Я пришла сюда, потому что клиент хотел «дыхания современного искусства» в новую сеть кофеен. А я стояла перед картиной, где из разложенного макбука прорастали бабочки с циферблатами вместо крыльев, и думала: «Боже, как это продать пенсионерам из Жулебино?»

В стекле, защищавшем холст, отражался он. Не смотрел на искусство — изучал людей. В тёмном джемпере, который сидел так, будто его кроили прямо на нём, и в странных штанах, похожих на униформу для полёта на Марс. В руке — маленький термос, а не бокал. Выглядел так, будто случайно зашёл сюда из параллельной реальности, где вернисажи не обязательны, но любопытны.

«Вы смотрите на эту работу как на задачу, — раздался голос рядом. Он говорил тихо, но чётко, перекрывая гул голосов. — Видите технику, референсы, стоимость мазка. Большинство видят только шок. Меня зовут Алексей».

Оказалось, он тот самый Алексей К., чей стартап по «декодированию культурного мусора» полгода назад купили за сумму с шестью нулями. Он остался консультантом, освободив 95% своего времени. Теперь он «исследовал интерфейсы между дисциплинами» — так он это называл.

«Давайте я покажу вам, как это работает на практике», — сказал он и повёл меня к лифту, не спрашивая, хочу ли я. В этом же здании, на два этажа выше, находилась его «лаборатория».

Это было не логово художника. Это была гибридная зона: левая стена — три огромных экрана с визуализацией данных. Правая — коллекция странных объектов: советский проектор «Луч», разобранный на части, таксидермическая лиса, японские чайные чашки. А посередине — длинный стол, где среди бумаг и гаджетов рос миниатюрный сад суккулентов в геометричных бетонных горшках.

«Здесь я кормлю алгоритм, — он провёл рукой над сенсорным экраном. — Например, сейчас он анализирует, как менялось визуальное восприятие концепта «тишины» в европейской живописи от Вермеера до наших дней».

На экране плыли картины, а алгоритм выделял цветовые пятна, композицию, даже направление взглядов персонажей. На другом мониторе это превращалось в графики и паттерны.

«Ваш случай с кофейнями, — сказал он, глядя на меня тем же оценивающим взглядом, каким смотрел на данные. — Вы пытаетесь адаптировать актуальное искусство для массового потребления. Но вы идёте от формы, а не от функции эмоции. Это ошибка».

Он запустил другую программу. На экране появились логотипы известных брендов, которые пытались использовать «арт-коллаборации».

«Видите? Все они спотыкались об одно: искусство создаёт вопрос. А массовый рынок ждёт ответа. Ваша задача — не принести искусство в кофейню. Ваша задача — сделать так, чтобы чашка капучино стала частью перформанса, который клиент сам себе создаст».

Я слушала и понимала, что он не предлагает мне готовое решение. Он предлагает мне новый способ думать. Мой внутренний прагматик кричал: «Где цифры? Где план?», но любопытство было сильнее.

«Почему вы мне это показываете?» — спросила я.
Он на секунду задумался, будто искал максимально точную формулировку.
«Потому что вы — редкий тип. Вы смотрите на абстракцию и сразу ищете точки контакта с реальностью. Вы переводчик. А я занимаюсь как раз созданием новых языков. Мне интересно, что вы переведёте на этот раз».

Перед уходом он протянул мне не визитку, а прозрачный пластиковый ключ-карту с капсулой внутри, где плавало что-то похожее на жидкий кристалл.
«Это физический ключ к моей тестовой базе данных. Там есть раздел про феномен «третьего места» и его эволюцию. Если решите, что ваш проект стоит того, чтобы копать глубже».

Я взяла карту. Она была тёплой от его руки.
«А если я её потеряю?»
«Тогда, — он едва улыбнулся, — значит, вам не было интересно. И это тоже ценный data-пойнт».

Я вышла на улицу. Вечерний город шумел, пахло дождём и жареными каштанами. В кармане лежал этот странный ключ от чужой вселенной данных и смыслов. Алексей не попрощался, он уже повернулся к экранам, погрузившись в тишину своих цифровых картин.

А я стояла и думала, что только что получила не предложение о сотрудничестве. Мне вручили зеркало для моего собственного ума. И теперь нужно было решить — смотреть в него или вернуться к привычным макбукам с бабочками, которые надо было как-то продавать.