Картинки детства. Лужок

     На северной окраине деревни в устье речки Улуйки при впадении её в Чулым большая низменная поляна с короткой и густой нежной травкой, такой, что даже в самую сильную жару всегда освежающе прохладна. Эту поляну в деревне все называют Лужок. На Лужке пасутся гуси. Они время от времени машут широкими сильными крыльями, издавая пронзительный клич, то, вытянув шеи, бегут за кем-то, иногда подбегают ко мне и, кланяясь до самой земли, угрожающе шипят, вызывая в моих коленях дрожь, то, важно опуская грузные тела в прозрачные воды Улуйки, гребут, сверкая красными лапками, и, поворачивая голову, подозрительно смотрят на тебя то правым, то левым глазом. Здесь же пара молочных телят привязанных к колышкам учатся щипать молодую травку и, соскучившись, временами надрывным дискантом протяжно зовут своих матерей. И мы, два-три маленьких карапуза, которых привели на Лужок знакомиться с этим новым для нас удивительным миром.
      Окраину деревни при Лужке все называют Камчаткой. Это несколько крайних изб, прилепившихся на косогоре, с белеными известью голубыми и белыми ставнями, чем-то похожих и непохожих друг на друга. На фоне Красновского елового бора и лысины Борисовой горы изба Танюшки Лапшиной, изба Сучковой Анны Григорьевны. Полосы огородов, спускающихся к Лужку, как зеленые лоскутные одеяла разделены неровными линиями жердей и березовых кольев с остатками сверкающей на солнце бересты. Берега речки местами уходят в воду, а местами чуть возвышаясь, оголяют черную-черную землю, которая только в глубине вод местами переходит в песчаные желтые косы или красный суглинок.
      Чуть выше по течению широкий на деревянных сваях горбатый мост с перилами и высокая земляная насыпь. Рядом с ним торчащие из воды остатки свай прежнего старого моста. Насыпь с той и другой стороны моста ближе к воде ноздревата от множества копыт спускавшихся на водопой коров и овец. Эта ноздреватая от копыт каша долго сохраняет парной коровий запах и привлекает множество бабочек, оводов и слепней, так, что местами бабочки покрывают пахучую землю сплошным покрывалом. На мосту мальчишки с почерневшими от солнца спинами и закатанными до колен штанами, забрасывая удочки с наживкой, сосредоточенно таскают окуней и плотву и, нажарившись на солнце, вдруг, оставляют своё занятие, снимают штаны здесь же на мосту и с неудержимым весельем и криками прыгают в прохладные воды Улуйки, кто солдатиком, а кто вниз  головой. К ним присоединяются другие, и неудержимый веселый гомон и возня продолжаются пару–тройку часов.

      Нас, голопузых, тоже допускают к воде, но поодаль от мальчишек на мелководье…

      Я робею и с удивлением смотрю в воду. Вода прозрачная, местами
спокойная, будто сонная, а местами с неудержимыми энергичными струями, выворачивающими изнанку речных глубин, завораживает и волнует. У самого края воды стайка малявок замерли и греются на солнце, то, вдруг, испугавшись чего-то, брызгами рассыпаются вокруг, а потом, собираясь в стайку, вновь замирают. Чуть поодаль плотва по-крупнее исследуют каждый камушек и травинку, иногда стремительно бросаясь вверх к зазевавшейся на поверхности букашке. А еще дальше к тому берегу ближе к раките в угрюмой толще воды большие окуни друг за другом, а то вместе лениво ходят или стоят, пошевеливая плавниками, то, вдруг, вильнув красным хвостом и блеснув полосатым боком, спускаются чуть вниз по течению и опять выстраиваются только им понятным порядком. Жучки водомеры похожие, на букву «Ж», проворно скользят по воде, ничем её не касаясь. Нахальные мухи вьются вокруг, садятся на руки, на ноги, лезут в лицо. Лениво зудят отдельные комары. То внезапно, выписывая в светящемся воздухе фигуры высшего пилотажа, ошалело промчится зеленый овод… 
      Наконец, освоившись и привыкнув босыми ногами к воде, я шлепаюсь на голый живот, жмурясь и надувая щеки, с удовольствием бултыхаю ногами, взбивая брызги…