Незначительные отклонения, или Дар свыше Глава 3

     Глава 3
     Опасный урок


     Призрачные тени в кабинете сгущаются, отодвигая стены в неопределённую даль. Оля стоит в полумраке, оценивающим взглядом окидывает музыканта и сразу понимает: это человек разносторонне одарённый. На вид ему около сорока двух лет, но уверенная осанка и бодрые движения очень молодят джазмена. Необузданное желание и близость цели заставляют девушку сконцентрироваться. В воздухе собираются частицы живительной энергии, заряды множится, превращаясь в сияющие снежинки. Маэстро воспринимает их как порхающие в воздухе ноты и, чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд, поднимает глаза. Девушка, смущённо улыбаясь, приветствует Крамера:
     — Добрый день.
     Музыкант кивает в такт на сильную долю и продолжает играть, но мозг его уже перебирает, сравнивает знакомые лица певиц, артисток и других участников музыкального бомонда, стараясь вспомнить, где и когда они встречались. Алгоритм распознавания, отточенный годами, даёт сбой. «Может, я просто забыл её? Или это та самая певица, что упала на джазовом фестивале в Гаване и, неловко поднимаясь, засветила нижнее бельё, чем вызвала бурю оваций», — раздражается он, перебирая прошлые гастрольные события, и кривится. — Нет, не помню. Но как она вошла? Дверь я закрывал, это точно».
     Несмотря на то, что его отвлекают, он продолжает импровизировать на тему пьесы Чайковского «Лето» из цикла «Времена года». Играет так тихо, что кажется, — пальцы почти не касаются клавиш. В этот момент недовольно начинает разглядывать идеальные черты девушки, откровенное декольте, стройную гибкую талию, привлекательные ноги… и смягчается. Шальные мысли уносят его далеко от классического джаза, куда-то гораздо левее кордебалета. Крамер берёт себя в руки и, продолжая играть чуть тише, спрашивает:
     — Как вы сюда попали, красавица?
     — Не поверите, маэстро, это стоило мне невероятного труда, — сочиняет на ходу Оля.
И прежде чем девушка успевает что-то добавить, музыкант резко бьёт по клавишам, воспроизводя джазовый нонаккорд на два форте, который растворяется в воздухе, не дав разрешения. Новоявленная журналистка высоко поднимает руки над головой, звонко хлопает в ладоши, привлекая внимание. Композитор прекращает играть, руки невольно застывают в воздухе над клавиатурой — а возможно, он специально выдерживает такую значительную паузу.
     Настырная журналистка смотрит прямо в глаза великому джазмену, мгновенно оценивает ситуацию и, не теряя ни минуты, приступает к расспросам о музыкальной технике исполнения. Её запросы точны, как пули, летящие в центр мишени. На вопрос, как научиться играть на рояле, музыкант отвечает:
     — Это несложно: необходимо нажимать нужные клавиши в нужное время.
    — И всё? Так просто!? — искренне удивляется Оля, широко открывая красивые глаза, в глубине которых искрится свет далёких галактик.
     — Попробуйте, — с внезапно возникшим интересом предлагает маэстро, приглашающим жестом указывая на инструмент.
     Оля осторожно подходит к роялю, боязливо касается клавиш. Звучит непонятный аккорд. Крамер дружески смеётся.
     — Не так, а вот так, — маэстро с невероятным подъёмом играет фрагмент Cantina Band из фильма «Звёздные войны».
     Девушка снова хлопает в ладоши, посылая особые сигналы в мозг музыканта. Он, не отрываясь, смотрит в глаза гостьи, лицо его меняется, сердце бьётся учащённо. Маэстро становится серьёзным, собранным и начинает торопливо рассказывать о технических тонкостях музыкального мастерства. Журналистка с большим интересом внимает ответам, старается проникнуть в самую суть, увлечённо наблюдает за бегающими по клавиатуре подвижными пальцами, запоминает любое движение, улавливает, считывает каждую мысль. Она не слушает ушами, а воспринимает информацию напрямую.
     Крамер играет левой рукой аккорд до мажор, правой — простую мелодию и просит мнимую журналистку повторить.
     Его интеллигентная манера говорить, вежливый тон определённо нравятся девушке. Она также отмечает необычный аромат мужского парфюма «Пока не начался джаз», в котором сразу распознаёт нотки сибирской розы, папируса и синей астраханской ромашки. Собравшись, Оля берёт аккорд и ритмично повторяет: до, ре, ми, до, ре, до…
     — Довольно неплохо для первого раза, — отмечает изумлённый композитор и, словно околдованный, смотрит на корреспондентку. С каждой минутой он погружается в изменённое состояние сознания, управляемое со стороны. Кажется, его большие застывшие глаза живут своей, отдельной от этого мира жизнью.
Девушка без труда проникает в глубины начертанных знаков, графических символов, странных обозначений, именуемых в музыкальной среде нотами. Отчётливо видит за ними не только звуки и вибрации, но и отработанные схемы, сложные циклические алгоритмы. Каждую минуту она скачивает огромный массив нейронной информации, мгновенно впитывает музыкальные знания, умело подбирает верные ключики к душе Крамера, получая взамен сжатый курс, вмещающий в себя консерваторские годы обучения. Интеллектуальная защита сознания лопается, как мыльный пузырь, мозг пианиста гудит, нейроны пляшут. Оля сортирует гармонические навыки, раскладывает их по «папкам» в своём сознании и требовательно просит усложнить урок.
     — Хорошо, — покорно соглашается Крамер, находясь в высшей степени напряжённости, и устанавливает на пюпитр ноты.
     Сыграв небольшой фрагмент, он предлагает повторить сложную партию.
     — Теперь я, — с нетерпением просит Оля, садясь на длинную банкетку и негромко напевая, в точности повторяет музыкальную тему.
     «Что это за феномен? Розыгрыш?» — смутно думает изумлённый маэстро.
     Спонтанный дуэт начинает слаженно играть в четыре руки, импровизировать на тему великого композитора А. Новикова и петь:
     — Город древний, город длинный,
     Имярек Екатерины…
     Это не просто экспромт. Это идеальный, математически выверенный симбиоз, где Оля мгновенно предугадывает и опережает каждое его движение, каждую гармоническую идею. Совершенно выстраивает несколько вариантов и мгновенно выдаёт блестящие импровизации, используя удивительные приёмы, не существующие в истории джаза — да и, возможно, музыки вообще.
     Слаженно и чётко звучит финальный аккорд.
     — Кто вы? Почему я вас не знаю? — отрешённо спрашивает музыкант, не узнавая свой голос.
     — Я живу очень далеко, — уклончиво отвечает журналистка, придумывая на ходу интересную биографию.
     Крамер хорошо знает всех выдающихся джазовых исполнителей, со многими он неоднократно выступал. Обычно во время игры музыкант с лёгкостью улавливает тональность партнера, возможные отклонения, и безошибочно отвечает, но обойти по выразительности настойчивую журналистку не может.
     Оля играет свободно, совершенно, используя незнакомые приёмы, сложные обороты, яркие гармонические решения. С каждой секундой у девушки раскрывается неповторимая исполнительская манера, свой изысканный стиль, особый музыкальный почерк. Крамер чувствует себя солидным наставником молодых, мечтающим отдать многолетний опыт. Радуется, такая мысль приводит его в будоражащий восторг, отчего тонко настроенный организм испытывает значительные перегрузки. Ситуация становится критической: глаза артиста краснеют, мозг сильно нагревается и может в любой момент закипеть, взорваться. Девушка удерживает ситуацию под контролем, понимает, что уже неплохо получается, а значит, цель достигнута.
     «Совершенству нет предела», — думает она, поднимается с намерением уйти.
     И тут происходит странное, непредвиденное событие. Маэстро вскакивает, опрокидывая банкетку, дрожит, закатывает глаза, на ровном лбу появляются волнообразные морщины, зубы грозно скрипят, скулы выпирают от сильного напряжения неестественно, как у голодного вампира. Мужчина хаотично прыгает, рычит и с хищной улыбкой жёстко хватает журналистку за шею, начинает душить. Это не ярость, не злоба — данное событие является непредвиденным сбоем, побочным эффектом, финальным всплеском отрицательной энергии.
Девушка сопротивляется, извивается как рептилия, старается вырваться. Ничего не получается. Она с силой размахивается, но, терпя невыносимую боль, останавливает руку, понимая, что может убить человека, а этого делать нельзя. Они кружат в смертельном вальсе, сбивая колонки, раскидывая ноты, с характерным грохотом роняя музыкальные инструменты. Счёт идёт на секунды. Лицо Оли белеет, приобретает холодный оттенок февральского снега. Ей кажется, что пространство вокруг темнеет, в угасающем сознании плывут и гаснут радужные круги.
Силой мысли и лёгким прикосновением к биологически активной точке на голове маэстро девушка останавливает взбесившегося артиста и успокаивает, параллельно стирая нежелательную информацию. Воцаряется тишина, и только тихий стон контрабаса плавно стихает в диванных пружинах. Морщинистый лоб музыканта потихоньку разглаживается, пышные усы расправляются, напряжение слабеет. Тёплые капли пота равнодушно скользят по сухим щекам, руки пассивно опускаются, виснут, как бессильные плети, голова безвольно ложится на грудь, глаза тупо смотрят в пол.
     — Отлично, — нервно шепчет перепуганная Оля. — Мне удалось стабилизировать период распада, взять под контроль нервную систему музыканта.
     Эта простая, невинная на первый взгляд затея Джонни могла обернуться большой трагедией. Девушка с облегчением садится. Свежие царапины на её лице затягиваются, тёмные пурпурные вмятины на шее выравниваются, посиневшая кожа приобретает здоровый естественный румянец. Стоящий перед инструментом маэстро выглядит, как старый, рассохшийся от времени фагот, но через семь минут восемнадцать секунд мужчина полностью придёт в себя, почувствует силу, бодрость тела, желанный прилив творческих сил. Лишние негативные воспоминания растворятся, уступят дорогу новым идеям — тем самым, что только что в знак благодарности были загружены в сознание музыканта.
     В голове маэстро творится непонятное: ему кажется, что он возвращается сквозь узкий тёмный тоннель из какого-то другого мира и, попадая в привычную реальность, пытается осознать происходящее. Невольно содрогается, бодро потягивается, разминая тело балетными движениями. Совершив тройное фуэте с переворотом, в страстном порыве садится за инструмент, играет и поёт голосом популярного исполнителя Фредди Меркьюри:
     — Mama, oooh…
     Life had just begun…
     (Мама, жизнь только началась…)
     Журналистка неожиданно поднимается, звучно хлопает в ладоши.
     — Извините, маэстро, срочно нужно идти. У меня в духовке цыплёнок с яблоками томится.
     — Что? Куда? Какие яблоки? Оставьте ваши координаты! — кричит Крамер вдогонку, продолжая виртуозный пассаж, но странная журналистка быстро выходит, решительно закрывая дверь.
     Маэстро провожает Олю растерянным, непонимающим взглядом, невольно опускает пальцы на клавиши, извлекая уменьшенный септаккорд, и начинает бегло импровизировать. Вскоре понимает, что фантазирует на две известные темы — «Цыплёнок жареный» и «Яблоки на снегу», — стараясь соединить эти незатейливые мелодии. Затем быстро, словно спохватившись, встаёт, бежит, пересекая комнату, широко распахивает окно в ожидании увидеть необыкновенную девушку. Озадаченная муха покидает кабинет, садится под лавочкой у входа, превращается в кошку.
     Размеренно и широко течёт жизнь славного города. Сидящие на скамейке бабушки кормят голубей. Молодые люди, стоящие в тени высокого дерева, громко смеются, пьют пиво, с аппетитом уплетая в меру подгоревшую мойву. В воздухе пахнет цветами, жареной рыбой, арбузом и выхлопными газами. Маэстро жадно разглядывает движение машин, прохожих, но видит теперь не просто перемещение и лица — ему открывается упорядоченная структура хаоса, скрытая полифония улиц.