Малоросский реестр

   
     Чичиков, сгорбившись над исписанным реестром, хмурил брови. Цифры, словно назойливые мухи, роились перед глазами, но ни одна из них не могла принести ему желанного удовлетворения. Не хватало. Не хватало этих проклятых крепостных душ, чтобы перешагнуть черту, отделяющую его от желанного дворянского титула и, как следствие, от самого императорского двора.

"Вот ведь незадача," – пробормотал он, потирая виски. – "Все вроде бы по плану, а вот этой мелочи, этой самой сути, и нет."

Петрушка, вечно суетливый и готовый услужить, подошел ближе, держа в руках тряпку и флакон с чем-то пахучим.

"Что-то не так, барин?" – спросил он, осторожно протирая пыль с резного стола.

Чичиков вздохнул, отложив реестр. "Петрушка, твой дядя же вроде с Малороссии?"

"Да, барин, с Полтавы," – ответил Петрушка, с готовностью. – "Хороший человек, работящий."

"А приобрести крепостные души по малоросским городам и хуторам можно?" – вопрос вырвался у Чичикова с неожиданной настойчивостью.

Петрушка на мгновение задумался, его обычно бойкое лицо приобрело задумчивое выражение. Он почесал затылок, словно пытаясь вытряхнуть из головы ответ.

Дорога до Харькова оказалась утомительной, но предвкушение отдыха в усадьбе дворянина Петрова придавало сил. Прибыв на место, мы были встречены скромным, но уютным домом, окруженным раскидистыми деревьями. Хозяин, Петров, как оказалось, с раннего утра был занят на своих полях вместе с крепостными. Лишь к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, он появился на пороге, вытирая пот со лба.

"Добрый вечер," – произнес он, оглядывая нас с любопытством. "Кто вы? И с чем пожаловали, если приобрести пшеницу, то только осенью."

Чичиков, мой спутник, улыбнулся. "Благодарю за предложение, но мы прибыли с иной целью."

Петров приподнял бровь. "Иной? Что же это может быть, если не урожай?"

"Приобрести другое," – ответил Чичиков, его голос звучал загадочно.

В глазах Петрова мелькнул огонек понимания, смешанный с недоумением. "Что другое? Крепостную или крепостного?"

"Крепостных," – подтвердил Чичиков, и в его голосе прозвучала нотка решимости.

Петров покачал головой. "Не продаются. Эти крепостные пахотные, для пашни. Они – основа моего хозяйства."

Чичиков подошел ближе, его взгляд стал более настойчивым. "Да нет, голубчик. Бюджет не позволит содержать именно этих крепостных. Иные крепостные необходимы для пополнения реестра, чтобы в Петербурге повысить, так сказать, дворянский статус."

Наступила тишина. Петров, казалось, обдумывал слова Чичикова. Его лицо, до этого выражавшее лишь усталость от полевых работ, теперь отражало сложную гамму чувств: удивление, расчет, возможно, даже легкое презрение к такой, казалось бы, непрактичной цели.

"Вы хотите сказать," – медленно произнес Петров, – "что вам нужны мертвые души?"

Чичиков лишь кивнул, его улыбка стала шире. "Именно так. Души, которые уже не требуют хлеба, но приносят доход. Души, которые существуют лишь на бумаге, но способны возвысить вас в глазах столичного общества."

Петров задумчиво погладил бороду. Он был человеком практичным, привыкшим к реалиям сельского хозяйства, к труду своих крепостных. Идея приобретения "мертвых душ" для повышения статуса казалась ему одновременно абсурдной и, признаться, заманчивой. Ведь в Петербурге, где все решали титулы и связи, такая сделка могла действительно открыть новые двери.

"Это… необычное предложение," – наконец произнес Петров. "Но я всегда был готов к разумным сделкам. Сколько вы готовы заплатить за эти… бумажные души?"

Так, под вечерним небом Харькова, в усадьбе дворянина Петрова, началась одна из самых странных и, как оказалось впоследствии, прибыльных сделок в жизни Чичикова. Сделка, которая была основана не на реальном труде и жизни, а на призраках, на пустых строках в реестре, на амбициях и на вечной погоне за статусом. И Петров, человек земли и труда, впервые столкнулся с миром, где ценность души измерялась не ее реальным существованием, а ее местом в списке.

Чичиков, потирая руки, откинулся на спинку кресла. Сделка была заключена, и еще тридцать тысяч душ, пусть и списанных, пополнили его растущую коллекцию. Он уже предвкушал, как будет обналичивать эти "активы", превращая их в звонкую монету. Но аппетит, как известно, приходит во время еды.

"Не подскажете, так сказать, еще пару мест, где приобрести можно также, еще хотя бы полста тысяч крепостных таких же?" – обратился он к своему собеседнику, местному помещику, чье имя уже выветрилось из памяти Чичикова, оставив лишь смутное воспоминание о его жадности и готовности к любым сделкам.

Помещик, человек с лицом, изборожденным морщинами, словно старая пергаментная карта, задумчиво почесал затылок. "В Харькове, барин, мошенники одни. И за треть копейки вряд ли отдадут. Там каждый норовит тебя обвести вокруг пальца, да еще и с выгодой для себя. Не ваш это путь, барин, не ваш."

Чичиков слегка нахмурился. Харьков, значит, отпадает. Но он не привык сдаваться. "А что же тогда? Неужто нет больше таких щедрых душ, готовых расстаться со своими мертвыми крепостными?"

Помещик, словно вспомнив что-то важное, оживился. "Но посоветую побратима Фролюка в Полтаве. Вот уж где кладезь, барин! Крепостных в реестре у него еще больше, чем у меня было. Но копейкой его не подкупить, не принимает ваши петербургские монеты. Человек он, так сказать, с принципами. Или, вернее, со своими причудами."

Чичиков, заинтригованный, подался вперед. "И что же ему нужно? Золото? Бриллианты?"

"Нет, барин, нет. Все гораздо проще и сложнее одновременно. Приобретите у его побратима Сидоренко пару десятков коров, полста гусей – и реестр отдаст. Вот такой он человек, Фролюк. Любит, чтобы все было по-свойски, по-деревенски. Не признает он этих ваших городских штучек."

Чичиков задумался. Коровы и гуси? Это было что-то новое в его практике. Обычно он имел дело с деньгами, пусть и мизерными, но все же деньгами. А тут живой товар. Но перспектива заполучить еще полста тысяч душ была слишком заманчивой, чтобы от нее отказываться.

"Сидоренко, говорите?" – уточнил Чичиков, уже прикидывая в уме, сколько это будет стоить и как организовать доставку. "И где же найти этого Сидоренко?"

Помещик, довольный тем, что смог помочь, подробно объяснил дорогу. Чичиков, прощаясь, уже представлял себе, как его коллекция мертвых душ разрастется до небывалых размеров. Он был уверен, что найдет способ превратить этих коров и гусей в заветные записи в реестре, а затем и в звонкую монету. Ведь для Чичикова не было ничего невозможного, когда речь шла о выгоде. И пусть путь к ней был порой извилист и необычен, он всегда находил дорогу.

Чичиков, поблагодарив помещика, отправился в Полтаву. Дорога была долгой, но мысль о новых приобретениях гнала его вперед. В Полтаве он, следуя указаниям, нашел Сидоренко – человека с хитрыми глазами и руками, испачканными землей. Сидоренко, выслушав просьбу Чичикова, лишь усмехнулся.

"Коров, говоришь? Гусей? А зачем тебе, барин, такой скот?" – спросил он, подозрительно разглядывая Чичикова.

Чичиков, стараясь выглядеть как можно более непринужденно, ответил: "Да вот, решил хозяйство свое расширить. А у вас, говорят, скотина знатная."

Сидоренко, потерев бороду, кивнул. "Знатно, знатно. Но не дешево. За пару десятков коров и полста гусей придется отдать немало. А тебе, барин, реестр нужен, верно?"

Чичиков, почувствовав, что его разгадали, лишь пожал плечами. "Нужен, нужен. А что, нельзя ли как-то иначе?"

"Можно, барин, можно," – хитро прищурился Сидоренко. "Но тогда цена будет другая. А так, за скотину, да еще и с реестром – это выгодная сделка. Фролюк, он такой, любит, чтобы все было по-честному. А честность для него – это когда ты ему что-то даешь, а он тебе что-то взамен."


И затем, напоследок, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, Чичиков, с привычной для него деловой хваткой, заехал в Киев. Город, окутанный дымкой вековых преданий и отзвуками польского владычества, встретил его не столько величественной красотой, сколько неожиданной предприимчивостью своих жителей.

Чичиков, как всегда, был настроен решительно. Его цель была ясна: пополнить свою коллекцию "мертвых душ" новыми экземплярами. Он ожидал, что в таком старинном и, как ему казалось, почтенном городе, сделка будет проходить с должным достоинством, возможно, даже с некоторой неохотой со стороны продавцов. Но реальность превзошла все его ожидания.

Киевляне, как оказалось, были народом удивительно скупым и, что самое поразительное, невероятно бойким в делах торговых. Они не просто продавали души – они их буквально втюхивали, навязывали, словно торговцы на шумном базаре, расхваливающие свой товар.

"Ах, пане Павел Иванович!" – раздавалось со всех сторон, когда Чичиков появлялся на улице. – "Вот вам, вот вам, лучше не найдете! Душа добрая, работящая, хоть сейчас в поле! И цена такая, что грех не взять!"

Его окружали, тянули за рукава, показывали на своих соседей, на дальних родственников, на тех, кто уже давно покинул этот мир, но чьи имена еще помнили. Души предлагались в таком изобилии, что Чичикову казалось, будто он попал в какой-то странный, оживший некрополь, где мертвые торгуются за свою собственную память.

"Вот, пане, мой дядька, царство ему небесное! Всегда был крепок, как дуб! А вот соседка, баба бойкая, хоть и померла, а характер остался!" – наперебой кричали ему.

Чичиков, привыкший к более степенным и, скажем так, "утонченным" сделкам, был ошеломлен. Он пытался торговаться, но киевляне лишь смеялись, отмахиваясь от его попыток.

"Копейки, пане, копейки! За такие души – это даром! Мы вам еще и спасибо скажем, что избавили от этой обузы!"

Они буквально сбагривали ему души за сущие гроши, словно избавлялись от старой, ненужной вещи. Чичиков, который обычно умел выгодно продать, здесь чувствовал себя покупателем, которого обводят вокруг пальца, но при этом еще и благодарят за это.

"Вот вам, пане, еще одна! Молодая была, да удалая! Жаль, что померла, а то бы еще по хозяйству помогла!"

Дюжина душ, которую он планировал приобрести, превратилась в целый караван, который, казалось, сам стремился попасть в его руки. Киевляне, с их настойчивостью и жадностью, напоминали ему стаю чаек, кружащих над рыбацкой лодкой, готовых урвать кусок пожирнее.

Когда, наконец, сделка была завершена, и Чичиков, с трудом отбившись от назойливых продавцов, сел в свою бричку, он не мог сдержать удивления. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, бросая последние лучи на древние купола.

"Ну и Киев," – прошептал он, глядя на удаляющиеся очертания города. – "Что за город, что за народ…"

В его словах не было ни осуждения, ни восхищения, а лишь констатация факта, окрашенная легким недоумением. Десятилетия, проведенные под польским влиянием, видимо, наложили свой отпечаток, придав местным жителям особую предприимчивость и, как оказалось, некую долю прагматизма, граничащего с цинизмом.

Чичиков, привыкший к более размеренному и, порой, даже меланхоличному обороту дел в других губерниях, был поражен этой кипучей энергией, направленной на столь необычную торговлю. Он ожидал увидеть город, хранящий вековые тайны и традиции, а нашел место, где даже души умерших стали предметом оживленной купли-продажи.

"Не ожидал, не ожидал," – бормотал он, поглаживая свою бричку, словно успокаивая ее после такого напора. – "Вот уж действительно, где душа нараспашку, там и кошелек нараспашку, но только для тех, кто умеет его открыть."

Он вспомнил, как в других местах ему приходилось уговаривать, убеждать, порой даже прибегать к хитростям, чтобы заполучить заветные души. Здесь же, казалось, сами души стремились к нему, а их владельцы, или, скорее, распорядители, готовы были отдать их за бесценок, лишь бы избавиться от этой, как они выражались, "обузы".

"А ведь и правда," – подумал Чичиков, – "в этом есть своя логика. Зачем держать то, что уже не приносит пользы, когда можно получить хоть какую-то выгоду? И ведь не просто выгоду, а еще и освобождение от воспоминаний, от долгов, от всего того, что связывает с ушедшим."

Он представил себе, как эти киевляне, с их бойким нравом, наверняка и в жизни были не промах. Их способность "сбагривать" души за копейки говорила о недюжинном умении находить выгоду в любой ситуации, даже самой, казалось бы, безнадежной.

"Что ж," – заключил Чичиков, трогая вожжи, – "каждый город имеет свои особенности, свои нравы. Киев, видимо, особенный. И народ его тоже. Придется учесть это в своих дальнейших планах."

Он оглянулся на город, который уже погружался в вечерние сумерки. Купола церквей мерцали в последних лучах солнца, словно напоминая о вечном, но под этой вечностью скрывалась такая живая, такая деловая суета.

"Да, Киев," – повторил он, уже более уверенно, – "город контрастов. И души здесь тоже особенные. Но для меня, как для коллекционера, это лишь еще одна глава в моей истории."

И, подгоняя лошадей, Чичиков отправился дальше, увозя с собой не только дюжину новых душ, но и целый багаж впечатлений о городе, который, несмотря на свою древность, оказался удивительно современным в своей деловой хватке.

И, подгоняя лошадей, Чичиков отправился дальше, увозя с собой не только дюжину новых душ, но и целый багаж впечатлений о городе, который, несмотря на свою древность, оказался удивительно современным в своей деловой хватке. Он ехал по тракту, и перед его мысленным взором все еще мелькали лица киевлян, их настойчивые взгляды, их зазывающие голоса. Он представлял, как они, распродав ему души, тут же принимались за другие дела, возможно, за торговлю землей, за сдачу в аренду своих лавок, или же просто шли в корчму, чтобы отметить удачную сделку.

"Вот уж действительно, – думал Чичиков, – где польское влияние, там и предприимчивость. Не то что в наших глухих деревнях, где мужик и слова лишнего не скажет, а уж продать что-то – так это целая эпопея." Он даже почувствовал легкое уважение к этим людям, к их умению жить и зарабатывать, пусть и таким необычным способом. Ведь, в конце концов, он сам был таким же – искал выгоду, где только мог.

Но в то же время, его немного тревожила эта легкость, с которой киевляне расставались с душами. Казалось, что для них это было не более чем формальность, очередная сделка, которая приносила им хоть какую-то пользу. Не было в этом ни скорби, ни сожаления, ни даже тени духовности. Только холодный расчет.

"А ведь и правда, – размышлял Чичиков, – сколько таких душ, которые уже никому не нужны, которые просто висят мертвым грузом. И если их можно выгодно продать, то почему бы и нет? Может, это даже своего рода благодеяние – избавить кого-то от этой ноши."

Он представил себе, как эти души, которые он приобрел, будут жить дальше, в его имении, будут работать на него, приносить ему доход. И в этом тоже была какая-то своя, извращенная справедливость. Ведь они уже не могли жить своей жизнью, но могли послужить кому-то другому.

Чичиков улыбнулся. Он чувствовал себя настоящим хозяином положения, человеком, который умеет извлекать выгоду из всего. И Киев, с его необычными жителями и их необычной торговлей, стал для него еще одним подтверждением того, что мир полон возможностей, нужно только уметь их увидеть и использовать.

Он погладил свою бричку, которая мерно покачивалась под ним. Лошади шли уверенно, унося его все дальше от Киева, но воспоминания о нем еще долго будут жить в его памяти. Он знал, что еще не раз вернется в этот город, чтобы пополнить свою коллекцию, чтобы испытать новые, удивительные впечатления.

"Киев, Киев," – прошептал он, глядя на звезды, которые уже начали появляться на темнеющем небе. – "Ты удивительный город. И народ твой тоже. Но я тебя понял. И я тебя запомнил."

И с этими мыслями Чичиков продолжал свой путь, унося с собой не только дюжину душ, но и новое понимание человеческой природы, ее изменчивости и ее способности адаптироваться к любым условиям. Он знал, что впереди его ждут новые приключения, новые сделки, новые открытия. И он был готов к ним. Ведь он был Чичиков, и его путь был полон неожиданностей.
Чичиков, вздохнув, согласился. Он отправил своих людей за скотом, а сам тем временем начал прикидывать, как он будет использовать этих новых "приобретений". Коровы и гуси, конечно, не были мертвыми душами, но и они могли принести доход. А главное – они были ключом к еще большему количеству мертвых душ.

Когда скот был доставлен, Чичиков отправился к Фролюку. Фролюк, увидев Чичикова с полным обозом коров и гусей, расплылся в улыбке.

"Вот это другое дело!" – воскликнул он. "Настоящий хозяин! А то эти ваши петербургские монеты… Не люблю я их. А вот живой товар – это другое дело. Это жизнь!"

Фролюк, довольный сделкой, отдал Чичикову реестр. Чичиков, держа в руках заветные бумаги, почувствовал, как его сердце бьется от предвкушения. Еще полста тысяч душ! Теперь он был на шаг ближе к своей цели.

Возвращаясь в свою усадьбу, Чичиков уже строил новые планы. Он знал, что путь к богатству не бывает легким, но он был готов преодолеть любые трудности. Ведь для него, как и для Фролюка, главное было – жизнь. А жизнь, как известно, требует жертв. И Чичиков был готов принести в жертву все, что угодно, лишь бы достичь своей цели.


"Ну, барин," – начал он медленно, подбирая слова. – "Тут такое дело… Нет такого малоросса, который бы не пытался что-то продать. Они друг друга продадут, а крепостных тем паче. Это ж как товар, барин. Если есть спрос, то и предложение найдется."

Чичиков почувствовал, как в груди затеплилась надежда. "Значит, можно?"

"Можно, барин," – подтвердил Петрушка, уже с большей уверенностью. – "Только вот… как бы это сказать… они ж не так, как у нас. Тут своя специфика. Но если постараться, то можно найти."

Глаза Чичикова загорелись. Он вскочил с кресла, словно его укололи. "Селифану! Селифану, черт тебя дери! Накажи наладить тройку! Быстро! И чтоб была готова к утру!"

Селифан, вечно пьяный и нерасторопный возница, выскочил из соседней комнаты, пошатываясь и протирая глаза. "Что, барин? Тройку?"

"Тройку, Селифан! И чтоб была готова к утру! Мы отправляемся!" – прокричал Чичиков, уже предвкушая новые возможности.

"Куда, барин?" – спросил Селифан, зевая.

"В Малороссию, Селифан! В Малороссию! Будем приобретать крепостных у хохлов!" – ответил Чичиков с торжествующей улыбкой.

Петрушка, стоявший рядом, лишь покачал головой. Он знал, что его барин не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели. А уж если речь шла о "хохляцкой охоте за душами", то это обещало быть весьма интересным приключением. Впереди лежали бескрайние просторы Малороссии, где, как оказалось, торговля людьми была делом обыденным, а предприимчивость местных жителей могла послужить отличным подспорьем для амбициозных планов Чичикова. Он уже представлял, как его тройка, сверкая, несется по пыльным дорогам, а он, Чичиков, с улыбкой на лице, заключает очередную выгодную сделку.

Путешествие началось на рассвете. Селифан, на удивление трезвый, хоть и с покрасневшими глазами, ловко управлял лошадьми. Тройка, словно птица, неслась вперед, оставляя позади пыльные помещичьи усадьбы и скучные города. Чичиков, устроившись поудобнее в дорожной коляске, с нетерпением вглядывался в мелькающие пейзажи. Малороссия встретила его зеленью полей, золотом пшеницы и синевой неба, но его мысли были заняты не красотами природы, а будущими сделками.

Первым пунктом назначения стал небольшой городок, где, по слухам, проживал некий пан Охрим, известный своей предприимчивостью и готовностью к любым делам, лишь бы они приносили доход. Прибыв на место, Чичиков, с помощью Петрушки, который оказался весьма полезен в налаживании контактов с местными, разыскал пана Охрима. Тот оказался колоритным мужчиной с хитрыми глазами и густыми усами, который, услышав о цели визита, лишь рассмеялся.

"Крепостные души, говорите? Да у нас тут каждый второй готов продать душу, если цена будет соответствующая!" – воскликнул пан Охрим, похлопав Чичикова по плечу. – "Только вот, пан, у нас они не совсем крепостные, как у вас в России. У нас они скорее… вольные, но с обязательствами. Но это мелочи, главное – душа есть, а остальное приложится."

Чичиков, не вдаваясь в тонкости малороссийского крепостного права, лишь кивнул. Его интересовала суть – наличие "душ" в реестре. Пан Охрим, с присущей ему деловой хваткой, тут же принялся предлагать кандидатов. Он водил Чичикова по хуторам и селам, представляя ему крестьян, которые, услышав о возможности "перейти на лучшие условия" (а именно так пан Охрим описывал сделку), с готовностью соглашались. Чичиков же, скрупулезно записывая имена и фамилии в свой реестр, чувствовал, как заветная цифра растет.

"Вот этот, пан, – говорил пан Охрим, указывая на крепкого мужика, – он кузнец. Руки золотые. А жена его – пряха, лучше которой и не сыскать. А вот этот, – он кивал на молодого парня, – он пастух, с овцами ладит лучше, чем с людьми. Все они, пан, готовы к переменам, если им предложить что-то стоящее."

Чичиков не скупился. Он платил звонкой монетой, и это, как оказалось, было лучшим аргументом для малороссийских жителей. Они с радостью продавали своих "вольных" крестьян, видя в этом возможность улучшить свое материальное положение. Петрушка, наблюдая за всем этим, иногда с удивлением, иногда с легким недоумением, но всегда с готовностью помогал своему барину. Он понимал, что это не совсем честно, но цель оправдывала средства, по крайней мере, в глазах Чичикова.

Так, день за днем, тройка Чичикова колесила по Малороссии, собирая "души". Чичиков чувствовал себя настоящим охотником, выслеживающим свою добычу. Он наслаждался процессом, предвкушая, как скоро его реестр будет заполнен до отказа, и он сможет с гордостью предстать перед императорским двором, уже не как простой помещик, а как человек, заслуживший свое место благодаря своему уму и предприимчивости.

Однако, чем дальше они углублялись в Малороссию, тем более странными становились некоторые предложения. В одном из хуторов, где, по словам пана Охрима, проживал особенно "торговый" малоросс, Чичикову предложили приобрести… целую семью цыган, которые, как уверял продавец, "души имеют, да еще какие, и песни поют, и гадают, и работать умеют, и вообще, барин, они вам пригожутся!" Чичиков, хоть и был готов к неожиданностям, на этот раз растерялся.

"Цыган? Но ведь это не крепостные души!" – воскликнул он, с трудом сдерживая смех.

"А какая разница, барин?" – пожал плечами малоросс, смуглый и с блестящими глазами. – "Души же есть! И они вам послужат. А если что, то и продать их можно будет, они народ такой, везде найдут себе место."

Чичиков, однако, был человеком прагматичным. Ему нужны были именно крепостные души, те, что числились в ревизских сказках, те, что давали право на дворянство. Цыгане, хоть и были интересным предложением, не вписывались в его схему. Он вежливо отказался, но этот случай заставил его задуматься о том, насколько разнообразны и непредсказуемы могут быть сделки в этой земле.

В другом месте, в небольшом городке, где, как ему сказали, "торгуют всем, что движется и не движется", Чичиков столкнулся с еще более курьезной ситуацией. Ему предложили купить "душу" старого, почти слепого казака, который, по словам его сына, "уже и сам не помнит, кто он, но душа у него добрая, и он всегда готов помочь". Чичиков, хоть и был готов к покупке "мертвых душ", не мог понять, как можно продать душу человека, который сам уже почти не существует.

"Но ведь он же… он же не может работать!" – попытался возразить Чичиков.

"А зачем ему работать, барин?" – ответил сын казака, с улыбкой. – "Он будет вам душу греть. А если что, то и сказки расскажет. У него их много, старый он, много повидал."

Чичиков, хоть и был поражен такой логикой, все же отказался. Он понимал, что его цель – не просто собрать как можно больше имен в реестре, а получить реальные, "живые" души, которые можно будет использовать для достижения своих целей.

Несмотря на эти странности, Чичиков продолжал свою "охоту". Он научился отличать настоящих продавцов от тех, кто пытался его обмануть, и находил тех, кто был готов продать своих крестьян за разумную цену. Петрушка, наблюдая за всем этим, все больше проникался духом авантюризма своего барина. Он видел, как Чичиков, с каждым новым приобретением, становился все увереннее в себе, и как его мечта о дворянстве и приближении к императорскому двору становилась все ближе.