Про Тоську. глава 4. Школа. ч. 3

***
Пришла весна. В клуб привезли новый фильм. Про современную городскую жизнь, очень далекую от деревенской... Молодой психоаналитик остался жить в западной стране, чтобы посвятить свою жизнь науке, любимому делу… Попросту сбежал из своей, где ему не давали этого делать; его талант не оценили. Не оценили его и там.
– Я бы ему руки не подала! – заявила Таня, когда они втроем возвращались после фильма домой. – Он – предатель!
– Погоди, кого он предал?
– Родину! Погнался за лучшей жизнью!
– А если ему было плохо в своей стране?
– Делай ее лучше!
– А если для этого нет сил, возможностей?
– Терпи!
– Как Катерина в «Грозе»? Надолго ее хватило?
– Тогда лучше – как она: кувырк с обрыва…
– Катерине просто деваться было некуда!
– Ну не знаю… Я бы ему руки не подала!
– А я бы подала! Мне его жалко. Вот наша интеллигенция после революции… Они что? Тоже были предатели?
– Да! Надо было остаться в своей стране и строить новую жизнь! Воспитывать молодое поколение!
– Так те, кто остались, оказались в Сибири...
– Ну не все! Вот как твоя учительница музыки... Милена Алексевна... Ты рассказывала… Учила, воспитывала... Старую культуру передавала!
– Ну да! Не все! – вынуждена была согласиться Тоська: аргумент был сильный и неоспоримый. Но – частный, поэтому она продолжила спор: – Одним – повезло... Другим – нет!
– Слушай, ты прямо как диссидентка! Поговорила с этой, ну, которая Брюсова ненавидит, и тоже такой стала! Правильно про нее говорят, что она – полоумная! А Брюсов, между прочим, как раз и строил новую жизнь. Советским писателям помогал!
– Ничего ты, оказывается, не поняла! Брюсов твой никому не помогал. И не говори так про Анну Константиновну! Зря я только рассказала про нее…
– Всё я поняла! Не дура!
Пока шли, в очередной раз поссорились. Придя домой – помирились. Деревенский быт быстро примиряет... Остается только досада, да и она скоро проходит. Если, конечно, характер не скверный!
Разделились по делам. Валь Санна взяла ведро и отправилась к колодцу за водой, Таня – за картошкой к тетке Насте, Тоська – за дровами, чтобы жарче протопить на ночь печь. Печь была старая и плохо держала тепло. Изба быстро выстуживалась.
Принесла в избу дрова, подложила несколько поленьев на жаркие угли в печь, подсунула под них сухую бересту, присела рядом на скамеечку и стала смотреть на взметнувшийся вверх огонь.
Почему о ней так говорят? Чокнутая… Полоумная… Слова-то какие! А мне она нравится… Тоська приподняла кочергой полено в топке. А кто она Ходасевичу?.. Родственница? Однофамилица? Интересно ведь… Съезжу-ка я в гости. Тоська еще пошуровала кочергой, подумала и решила: «В понедельник и поеду!»
Полено никак не хотело загораться, она повернула его на бок. ...А как хорошо в кино артист прочитал Пушкина! Просто, без пафоса… Ну, наконец-то, загорелось. Тоська закрыла дверцу и, вспоминая слова, подражая услышанным интонациям, стала читать:

...для власти, для ливреи
 Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…
 …И пред созданьями искусств и вдохновенья
 Трепеща радостно в восторгах умиленья.
 Вот счастье! вот права…

– Вот счастье, вот – права! – вошла и, со стуком поставив ведро на пол, передразнила ее Валь Санна. – Тащить тяжелое ведро с водой «в восторгах умиленья...» – это и есть счастье и права для молодой образованной училки?  Это кто ж написал? Уж не Брюсов ли?
– Брюсову так слабо, – огрызнулась Тоська. – Это Пушкин. Его перевод «Из Пиндемонти». Хотя считается, что это – его стихотворение, авторское. Никакого Пиндемонти не существует.
– А зачем Пушкин так интересничал? – Валь Санна с недовольным стуком закрыла за собой дверь.
– Наверное, чтобы цензура пропустила.
– Ага! Смелые, опасные мысли хорошо излагать, выдавая их за чужие?
– Не тебе судить.
Опять назревала ссора. Приход Тани с сеткой картошки разрядил обстановку.
– А знаете, что тетка Настя сказала про фильм? Приехал, говорит, мужик в чужую страну и сразу паспорт получил, а нам, говорит, только при Хрущеве паспорта на руки стали выдавать!
– Кому это – нам?
– Колхозникам.
– Ничего себе!
– Вот и я спрашиваю: «Почему без паспортов? Чтобы не могли из деревни уехать?» Она смеется: «А на кой он?» Я говорю: «Ну как же! А для прописки?» А она: «А у нас нет никакой прописки! Живем и живем в своих избах!»
– А поехать куда?
– А она говорит, кто хочет, тот уезжает! Вот дочь захотела поехать в город, ей паспорт выдали. Она там сейчас учится и работает! А мне, говорит, и здесь привычно! – закончила рассказывать Таня. – Видите! Никто сбегать от трудностей, как этот психоаналитик, не собирался!
– Трудности разные бывают!
– Какие бы не были, надо всегда оставаться с Родиной!
– Надо, чтобы и Родина этого хотела! Чтобы ты ей была нужна! Так, как получилось у Милены Алексевны! И родная страна ей была нужна, и она – стране!
– Тоська, ты это нарочно говоришь? Хочешь поссориться?
– Ссориться не хочу! – примирительно сказала Тоська. – Есть хочу. Давайте лучше еду готовить.
И они стали чистить картошку. Фильм больше не обсуждали.
После ужина, убрав посуду со стола, сели делать из картона вазы для школьного вечера, посвященного Международному женскому дню 8 марта. Ответственной за вечер была Тоська. Она и придумала украсить столы и подоконники в школе вазами с березовыми веточками. На кухне в ведре с водой с февраля стоял их пышный букет с недавно распустившимися нежно-зелеными листочками.
По высоте бутылки они нареза;ли тонкие листы картона, и Тоська черной акварелью рисовала на них сучки, трещинки, бороздки, перерисовывая их с кусков берёсты, что всегда лежали около печки для растопки. Рисовала она умело. Когда краска высохла, склеили каждую «березовую кору» в трубу по диаметру водочной бутылки. За стандарт взяли бутылку из-под водки: пустые водочные бутылки были в каждом доме, и ученики обещали принести их в любом количестве.
Пока рукодельничали, Тоська рассказывала, как она репетируют концертные номера с мальчишками.
– Репетируем танец, где они в сарафанах «плывут» в хороводе. Учу их: «Никто не должен признать в вас мальчишек! До тех пор, пока вы платки не снимите и веточки учительницам не подарите! Они должны ахнуть, узнав вас!»
– Получается?
– Стараются, «плывут»… косолапо, смешно так… Я бегаю, кричу им: «Не верю!» Показываю, как надо… Самой смешно! Увидите в воскресенье!..
Закончили, и одну «березовую кору» Тоська надела на бутылку, поставила в нее несколько березовых веточек с зелеными листочками: «Чем не березка?» Потрогала нежный листочек, улыбнулась: «Весна… Скоро будет тепло...»

***

Школьный вечер, посвященный 8 марта, удался. Все были довольны. Потом оказалось, что не все. Но об этом Тоська узнала вечером в понедельник. А днем она бежала на площадь перед сельсоветом, на «народную остановку». Оттуда, по местной традиции, отъезжали машины в район.
Всё было как всегда. Машина Платона стояла «под парами». Самого не было. Тоська залезла в кабину, привычно уселась на продавленное сиденье, уместила на коленях подарок для Анны Константиновны – кустик герани в глиняном горшочке с ярко-алыми цветочками в окружении бархатистых листиков. Этот кустик был отсажен от той гераньки, что дала Васька, когда готовились к приходу сватов. Конфеты с печеньем, заранее купленные в магазине, лежали в сумке, которую она примостила у себя в ногах.
Вскоре из сельсовета вышел привычно неспешный Платон с папкой под мышкой. Не торопясь спустился по ступенькам, подошел к машине, деловито стукнул по колесу, пригнулся, что-то рассматривая, и только потом полез в кабину, уселся, кинул папку на панель перед лобовым стеклом и с дребезжащим стуком захлопнул дверцу. Нисколько не удивился сидевшей там Тоське, как будто знал, что она сегодня с ним поедет.
– Ну, поехали? – он завел мотор и стал выруливать с площади на дорогу.
– Поехали! – Тоська плотнее прижала к себе завернутый в газету подарок.
– Что это у тебя?
– Герань. В подарок везу.
– Полезный цветок…
– Для здоровья полезный?
– Насекомых летом отгоняет. Они ее запах не любят. Мошк; прямо бесится! Мать в карманы своей шубы ветки герани клала на лето. Говорила, моль тоже не любит ее запах. А еще слыхал, люди есть, которые этот запах не переносят. Как мошк; бесятся!
– Ну вообще запах специфический, но приятный. С чего беситься-то?
– Не знаю. Так говорили. Еще говорили, что цветок охраняет от оборотней и вампиров!
– Ну, в наше-то время, откуда они возьмутся!
– Они есть! – твердо сказал Платон и привычно замолчал. Так молча доехали до района.
– Спасибо. Ты когда назад?
– Часов в пять поеду. Успеешь?
– Успею. Ты меня дождись!
– Ладно…
Тоська захлопнула дверцу кабины, взяла стоявшую на земле сумку в одну руку, другой прижала цветок к груди и пошла по указанному Платоном направлению. Газета сверху развернулась, и Тоська, засунув нос в образовавшуюся воронку, вдохнула горьковатый запах герани. Приятный запах... Чего беситься? Где-то она читала, что запах герани способен быстро снять мышечное и психическое напряжение. Как-то ее встретят? Может, уже забыли про нее?
Нашла дом. Старенькая изба. Сарай. Голые кусты вдоль изгороди. Подошла, открыла калитку. Подождала, вдруг  – собака? Нет. Тихо. Тоська прошла к дому по притоптанной снежной дорожке. Поднялась по скрипучим ступенькам на крыльцо. Постучала в дверь. Дернула за ручку. Закрыто. Она еще постучала.
Огляделась. Как-то всё заброшено. Как будто никто не живет. Потопталась на крыльце, не зная, что делать дальше. Тихо. Не квохчут в сарае куры, не орут, как у них в деревне, овцы свое противное «беэ-э-э…»
Значит, хозяйке не надо спешить домой, задавать им корм, как это целый день делает Василисина свекруха. И тут вспомнила, как Анна Константиновна говорила: «Мне удобно – в четвейг или в воскресенье...» А сегодня – понедельник! Как она забыла? «Что называется, здрастье, приехала!»
Дверь распахнулась. Перед ней стояла Анна Константиновна. Неожиданно нарядная для деревенской избы. В темном платье с белым кружевным воротничком. Седые волосы опять аккуратно подобраны под круглую гребенку.
– Антонина Акимовна! – улыбнулась она. – Здравствуйте!
– Здравствуйте! Вот… Приехала… Вы приглашали…
– Ну и славно… Заходите!
В кухне от недавно протопленной печи было тепло. Тоська разделась, сбросила валенки, осталась в теплых носках. Поправила волосы перед настенным зеркалом. Освободив от газеты герань, протянула подарок хозяйке.
– Это вам! С праздником 8 марта. Говорят, что герань – хранитель домашнего мира и гармонии!
– Спасибо! Я помню ее старое название – пеларгония! – Анна Константиновна взяла глиняный горшочек, любуясь ярко-алыми цветочками...
Хлопнула дверь. Тоська обернулась. В дверях стоял Кондрат. Не в стильном пиджачке, а в ватнике и шапке-ушанке. Сразу и не узнать!
– Здравствуйте! – он стянул ушанку, тряхнул волосами. «Сибирский Федя Грин!»
– У нас гостья. Познакомьтесь!
– А мы знакомы! – одновременно сказали оба, а Кондрат добавил, – я ж тебе рассказывал про учительницу Тоню из села Покровское!
– Да! Надо же, запамятовала! Проходите в комнату, Тонечка! Мы – сейчас…
Тоська вошла в комнату.
В комнате тоже было тепло и уютно. На окнах – белые тюлевые занавески. На подоконниках – цветы в горшках. Круглый стол накрыт нитяной, связанной крючком, скатертью. В детстве дома была такая же. Светлый абажур с бахромой.
На стенах Тоська отметила несколько небольших картин (не репродукций и не фотографий!) в простых деревянных рамах. Пейзажи. Аккуратно заправленная кровать с шишечками, но без пирамиды подушек. Закрытая дверь в смежную комнату. Старомодный диван с высокой спинкой.
– Сейчас будем обедать! – в комнату вошла Анна Константиновна зачем-то подошла к кровати.
– Спасибо. Я сыта. Если только чаю… Я печенье купила…
– Чай – обязательно! Но потом! Сначала гостью после дороги накормить надо. Да уже и время обеда. Как говорят, что есть в печи – на стол мечи!
Она опустилась на колени и заглянула под кровать. Тоська напряглась и испуганно замерла: сразу вспомнились слова Геныча про нее…
Анна Константиновна снизу глянула на ее озадаченное лицо и засмеялась: «Нет-нет, это еще не еда! Здесь – наш буфет. Накроем стол красиво… Для гостьи!» От таких пояснений Тоське стало не по себе… А хозяйка уже тащила из-под кровати большой фанерный ящик, в каких отправляют посылки. Сняв с него крышку, Анна Константиновна достала несколько ножей, вилок, ложек потемневшего серебра, половник… Положила их на кровать.
Тоське стало стыдно за свои мысли, но… вообще-то всё было немного… необычно…
– А вот посмотрите, Тоня... – Анна Константиновна освободила от газетной обертки нарядную плоскую шкатулочку. – Это портсигар. Уцелел... Это – отца.
– Какой красивый! С цветочками... – разглядела его Тоська, присев рядом.
– Эти «цветочки» – так называемая, полихромная эмаль по скани. А еще есть в пару ему серебряная спичечница. Тоже с перегородчатыми эмалями. Сейчас покажу… – Анна Константиновна наклонилась над ящиком, порылась. – На них клейма с женской головой в кокошнике влево.
– А что это значит?
– Такие клейма ставили до тысяча девятьсот восьмого года, до первой русской революции. А потом изменили клеймо, повернули девушку вправо, – объяснила Анна Константиновна. – Что-то не найду я ее. Кондрат, ты не знаешь?
Тоська оглянулась на Кондрата. Он уже сидел на диване и перебирал струны гитары. Каким-то странным взглядом посмотрел на них. «Без очков, потому и взгляд такой».
– Что?
– Спичечницу не видел?
Он неопределенно пожал плечами: «Может, на печке?»
– Да нет, я оттуда убрала, после того как уронили... трещинка в уголке появилась... Ну да ладно, – Анна Константиновна махнула рукой, – потом, как всегда, найдется...
Вынула кофейник с длинным изящным носиком и положила назад: «Кофе всё равно нет... А вот это оставим...», – бормоча так, она достала из ящика переложенные газетой три изящные тарелки для супа и три плоские, что ставятся под них.
– Ну вот и всё... – она закрыла ящик-буфет, задвинула его под кровать и кивнула на посуду: – Принимайте!
– Будем красиво есть на серебре. Не на золоте, конечно, как покойник дядя... – подошел Кондрат, помог ей подняться.
– Дядя Анны Константиновны? – догадалась и обрадовалась своей догадке Тоська, забирая с пола тарелки, и вежливо добавила, показывая свою осведомленность: – Ходасевич? Владислав Фелицианович?
– Нет, – удивленно посмотрел он на нее, – другой… Максим Петрович…
«Значит, однофамилица!» – подумала Тоська и тут же сообразила, кого он процитировал.
– А, это тот, который весь в орденах и езжал-то вечно цугом? – смутилась она, оказавшись в положении Вольдемарта.
– Он, он…
Вместе засмеялись. Понесли посуду на кухню. Сполоснули серебро и тарелки, вытерли их кухонным полотенцем.
 Принесли всё в комнату. На столе, накрытым полотняной скатертью, уже стояла плетеная корзиночка с нарезанным хлебом, на подставке – эмалированная кастрюля с торчащей кверху серебряной ручкой половника. Расставили плоские тарелки, поставили на них глубокие, разложили ложки. Уселись. «Церемонии – как не в деревне…» – Тоське всё это нравилось.
Анна Константиновна разлила горячие щи по тарелкам.
– У меня – застольный тост под щи!
И, торжественно держа красивую ложку, она с улыбкой продекламировала:

У которых есть, что есть, – те подчас не могут есть.
А другие могут есть, да сидят без хлеба.
А у нас тут есть, что есть,  да при этом есть, чем есть, –
(Кондрат звонко щёлкнул челюстями)
Значит, нам благодарить остаётся небо!

– Всем – приятного аппетита!
– Спасибо! Вам – тоже! – Тоська зачерпнула удобной, по руке, ложкой из тарелки, попробовала. Вкусно. От горячих деревенских щей на душе у Тоськи стало приятно. Великодушно захотелось сделать что-нибудь приятное хозяйке.
И она спросила, нет, даже сказала, полуутвердительно:
 – Это Ходасевича стихи!
Сказала и ужаснулась! Опять тут же вспомнив сначала имя переводчика, а потом и автора заздравного тоста. Поздно! Слово – не воробей! Вот дура-то, как в кино Воробьянинов: «Это май-баловник! Это май-чародей...», а Лиза: «Это Маяковского стихи!» Что со мной? Всё путаю и забываю! Как под гипнозом!
Анна Константиновна добродушно засмеялась, зазвенев колокольчиком:
– Вот напугала я вас Ходасевичем! Я ведь не только его стихи знаю!
– Вспомнила, уже вспомнила! – засмеялась и Тоська. Украдкой глянула на реакцию Кондрата, но тот аппетитно уплетал щи.
Было по-домашнему уютно и просто. Щи были сварены как раз так, как любила Тоська. У нее возникло ощущение, что она пришла к себе домой после работы.
Второго не было, зато был ароматный чай и вкусные пирожки с морковной начинкой. До Тоськиного печенья дело не дошло.
Пили чай из тонких стаканов в старинных подстаканниках. Тоська, держа подстаканник за высокую декорированную ручку, разглядывала на нем чеканный орнамент в виде шишек.
– Какая красивая у вас посуда!
– Да, кое-что сохранилось…
– Анна Константиновна, вы обещали о поэте Ходасевиче рассказать, стихи его почитать, – напомнила Тоська и, на всякий случай, уточнила: – Он, ведь ваш родственник?
– Да. Брат моего отца. Мой дядя. Вот со стола уберу... Нет-нет, помогать не надо. Вы пока книги посмотрите.
Тоська огляделась…
– Они – в буфете. У нас всё – не как у людей! Наверное, слышали, что про нас говорят?
Тоська, пожав плечами, отрицательно покачала головой, подошла к старому буфету, открыла дверцу.
Когда она бывала в гостях, то невольно определяла, что за люди хозяева по тому, есть ли дома книги и какие, неслучайные или случайные. Как правило, ее догадки о хозяевах подтверждались, независимо от того, как они себя вели или какими хотели показаться.
Вспомнила библиотеку у Ирины Николаевны. Там книги собирались со знанием предмета, со вкусом. Их читали и бережно к ним относились.
У Полины – семья простая, отец рабочий, а его отношение к книгам по любимому делу такое же. А у Марины?.. У нее-то были книги? Тоська вспомнила ее огромную квартиру… яркий свет, хрусталь, полированную мебель… Антиквариат… Да, книги были. Она увидела их, когда проходила по коридору, и свет из него попал в комнату, где за стеклом шкафа блестели золотым тиснением корешки книг… «Ой, зачем так много одинаковых?» – как однажды сказала Тоськина знакомая, увидев у нее дома собрание сочинений. Кто там у Марины был ответственный за подписные издания и сервиз «Мадонна»?.. Нет, за сервиз – другая. А за книги – «беременная гуппи» в седом парике... в пятилитровой банке из-под огурцов…
Тоська с интересом разглядывала книги в шкафу Анны Константиновны..
Сразу бросились в глаза книги в красивых, светлого изумруда переплетах с золотым тиснением. Тоська взяла одну, раскрыла: «Сочиненiя В.Г. Б;линскаго».
– Белинского много издавали. Но это – редкое издание. Дорогое. Марокеновый переплет, веленевая бумага, – пояснила вернувшаяся из кухни Анна Константиновна. – У меня его выпрашивает учитель химии из здешней школы. Владислав Львович. Он – из Москвы. Здесь – по распределению. В этом году срок работы его заканчивается. Уезжает домой, торопится. Просит продать. Всё ходит ко мне чай пить и уговаривает.
Анна Константиновна снова ушла на кухню с собранной посудой и, вернувшись, закончила:
– Говорит, назначит хорошую цену. С кем-то даже советовался.
– А вы не хотите продавать?
– Мама – сентиментальный человек! Книги дороги ей, как память! – подал с дивана голос Кондрат и перебрал струны гитары.
– Да. Это – память о дорогих мне людях. Их уже нет в живых. Перед смертью они подарили всё, что у них было ценное тем, кого любили и кто любил их. А ценными у них были только книги.
– Вам – Белинского?
– Да. И еще... – Анна Константиновна подошла к буфету.
– Вот. Это была гордость их коллекции!
– «Сочиненiя Пушкина»…
– Раритетное издание 1882 года! Владислав Львович и этими книгами тоже интересуется!
– Он что же, книголюб? Коллекционер?
– Нет. Его больше интересует их материальная ценность! – усмехнулась Анна Константиновна и протянула Тоське книгу. в малахитлвой обложке. – А вот еще! Она вам будет интересна, как филологу.
Тоська раскрыла титульный лист. «Лекцiи по исторiи русскаго языка». А.И. Соболевскаго. 1907 год».
– Это же тоже раритет! Эту книгу до сих пор так и не переиздали! Я видела только репринт у нашей профессорши-славистки.
– Вот такое я получила наследство. Всё это очень дорого мне, как память об очень близких мне людях! И ни о какой продаже речь идти не может! – категорически заключила Анна Константиновна. Тоське показалось, что она обращается к Кондрату. Взглянула на него. Тот перебрал струны пальцами и пожал плечами: «Мне-то что!»
– После смерти отца остался его архив. Еще одно мое наследство. Несколько папок с бумагами. Среди его бумаг оказались и бумаги его младшего брата Владислава, поэта  Ходасевича. Черновики стихов, перевод повести Красинского «Агай-Хан».
– Я даже не слыхала о таком…
– Это польский писатель. Ходасевич очень хвалил его, называл писателем с «головокружительным синтаксисом». Я прочитала об этом в черновиках его писем к издателю Некрасову. Кстати, внуку того Некрасова. Ходасевич предлагал ему издать перевод повести «Агай-Хан». Это исторический роман ужасов: убийство Тушинского вора, Марина Мнишек, молодой татарский князек Агай-Хан, влюбленный в Марину… Любите ужасы?
– Если только читать. А в жизни… – Тоська передернула плечами, – не очень. Особенно, в детстве… Не забывается. А как это всё оказалось в бумагах вашего отца?
– Мой отец был адвокатом. Не таким знаменитым, как старший брат Михаил, и не таким богатым и успешным. Из бумаг я поняла, что они вели в суде дело Владислава против издателя Некрасова. Об уплате гонорара. Издать весь перевод «Агай-Хан» не получилось. Причину не знаю. Говорили, Ходасевич увел жену друга издателя, очаровательную, воздушную танцовщицу-босоножку. Так говорили. Отношения испортились… Дело дошло до суда. Представлял Владислава в Московском мировом суде не Михаил Фелицианович (для него дело было слишком мелким), а мой отец. Может, поэтому эти бумаги Владислава и оказались у отца?
– А вы не хотите архив передать в какое-нибудь научное издание? Вот я знаю, есть такое… «Литературное наследство» называется.
– Да его литературное имя под запретом, – махнула рукой Анна Константиновна. – Пусть у меня будет. Придет время, я надеюсь…
– Конечно! Обязательно придет!
– В архиве была еще фотография! Сейчас покажу.
Анна Константиновна достала из ящика буфета небольшой конверт. Перебрала какие-то почтовые открытки, улыбнулась, мельком прочитав: «Дорогой Стася...» – и пояснила: – Так домашние называли отца. Сократили его длинное имя. Это открытка от его племянницы. 4 декабря 14-го года. Поздравляет с предстоящими праздниками, – она протянула открытку обратной стороной и пояснила: – Политическая сатира на  первую мировую войну.
На обратной стороне был рисунок с псами, раздирающими карту мира на части. Аристократический далматинец Великобритания наблюдает в стороне с трубкой, русская борзая с бантиками деликатно нюхает… французский бульдожик осторожен… пятнистый дог в кайзеровской каске рвет со всей силы...
Анна Константиновна убрала открытку в конверт и вынула из него картонку с фотографией. «Как у Виктории Казимировны», – подумала Тоська.
– Вот посмотрите... Это мой отец, Константин Фелицианович. Еще не женатый. Я – поздний ребенок. Вот его брат Владислав Ходасевич, его жена Марина.
– Красивая…
– И очень богатая. Большая причудница… Хорошая наездница.
– Это она любила на серой лошади утром в жемчужном ожерелье?.. – внезапно пришла Тоське догадка.
– Она, – улыбнулась Анна Константиновна, посмотрев на Кондрата. – А это Сергей Маковский, ее будущий муж.  Это они на даче у Марины, в Лидино, на Пасху.

А если снова, под густой вуалью,
Она придет и в двери постучится, –
Как стыдно будет спящим притвориться
И мирных дней не уязвить печалью… – выразительно продекламировал Кондрат и, обращаясь к Тоське, сказал:
– Были же обещаны стихи Ходасевича! Вот, читаю…
– Марина от нашего Владислава ушла к Маковскому.
– Это, кажется, художник?
 – Нет. Его отец – художник. После революции они эмигрировали. Там им не сладко жилось…
– Там. А тебе здесь сладко?..
– Марина выросла в очень богатой семье, привыкла делать что захочется, и ей было труднее, чем мне...
– Тебе было так легко! – Кондрат подошел к окну, бесцельно уставился в него. Тоська поняла, что эта тема неприятная и давняя, и такой разговор не первый в их семье.
– Я бы сказала, что мне было не легко, но легче… Ведь я была среди своих и на родине! Я знаю, что Марина в Париже работала сиделкой при тяжело больных. Стала грубой, несдержанной в выражениях. Это и понятно. Раньше-то таких жизненных невзгод у нее не было. Отец рассказывал, что Марина и русскую литературу любила, и от музыки млела, и от всякого «нас возвышающего обмана», бывало, плакала…

Злые слова навернулись, как слезы.
Лицо мне хлестнула упругая ветка.
Ты улыбнулась обидно и едко,
Оскорбила спокойно, и тонко, и метко… – прочитал Кондрат, глядя в окно и, повернувшись, объяснил:
– Это поэт о ней! Значит, не стала она грубой, а была грубой и раньше, хоть и жила в тепличных условиях и от музыки млела! Ты-то, ведь, не огрубела... от жизненных невзгод?
– Возможно, это была ее органическая грубость! – примирительно сказала Анна Константиновна. – Мне же грубость чужда органически. Я ее не понимаю и не принимаю!
– Знаете, есть такие люди, которые могут до слез жалеть какую-нибудь коровку из мультика, которую съели волки, и в тоже время быть очень грубыми и равнодушными к близким, – поддержала ее Тоська.
– Есть, – грустно покивала Анна Константиновна, еще раз взглянула на фотографию и убрала ее в конверт.
– А вот говорят, что здесь жила жена Рябушинского! – вдруг вспомнила Тоська. О знаменитых людях, якобы сосланных в эти края, ходили легенды. И в учительской часто обсуждали, где здесь правда, где – вымысел. Назывались многие знаменитые фамилии, но Тоська вспомнила сейчас только эту.
– Не слышала. Но если это правда, про жену, то интересно – которого из братьев? Их много было. И все, кажется, эмигрировали. С семьями, с женами. Хотя… Разве что младшего, Николая? Беспутного Николаши…
– Почему беспутного?
– Так его в семье звали. И не только в семье. Отец рассказывал… Все братья при деле, деньги отца множат. А Николаша – меценат! Деньги отца тратит! Зато потом, после революции, когда деньги у братьев отобрали, у Николаши и отбирать было нечего! Всё растратил и прожил. Отец говорил, что наш Владислав его не любил.
– За что?
– Было за что! Николаша начал издавать журнал «Золотое Руно». Последовал за Дягилевым, за его «Миром искусства». У него в журнале очень хотел работать наш Владислав. Он предлагал свои услуги в качестве секретаря, а Николаша отказал ему.
– Почему?
– Журнал издавался на двух языках, а Ходасевич французского языка не знал. А надо было вести переписку с иностранными авторами. Еще какие-то причины, так, личные… Вот и оказался непригоден…
– …для секретарской работы… Он же – поэт…
– Да. И, как все поэты, которые от Бога, для обыкновенной жизни тоже непригоден оказался. Когда он уехал из страны и уже жил в Берлине, друзья его предупреждали, что за переписку с заграницей в России сажают. Лучше не писать. А он легкомысленно не поверил. Какие-то письма брату, отцу моему, написал. Отца забрали. И вот мы здесь оказались.
– Что же он мог такое написать?
– Не знаю. Может, что про власть написал? На язык Владислав был острый, ядовитый, – вздохнула Анна Константиновна. – И стихи, как кто-то сказал, у него были «оскомистые».
– «Оскомистые»… Образно! А семейные фотографии можно посмотреть?
– Семейные?.. Их немного. Она опять подошла к шкафу…