Про Тоську. глава 4. Школа. ч. 4

– Вот – мужа, – Анна Константиновна протянула Тоське фотографии.
Они были старые, черно-белые. С одной напряженно смотрел молодой черноволосый парень. С другой улыбались двое мужчин-военных. Тоська пригляделась к погонам. Капитанские.
– Вот он, Егор. Изменился. А это друг его, Валентин, – показала на фотографии Анна Константиновна. – Вместе служили. Друг сейчас в милиции работает. А Егор… – продолжила она и вдруг замолчала, как будто спохватившись, неловко поправила гребенку в волосах, – а Егор... он... Егор  стихи писал…
Тоська внимательно разглядела фотографию. Такие же фотографии были у ее папы. Такая же улыбка, грустная и немного неуверенная… Так же зачесаны волосы назад. Такой же китель с погонами.
– Он воевал? – спросила Тоська, разглядев небольшой шрам на правой щеке Егора.
– Конечно. А ваш отец?
– Да. Он воевал... – начала Тоська и вдруг подумала, что она ничего не знает о нем. Награды есть, лежат в коробочке. В детстве она с сестрой играла с ними…У нее вдруг сжалось сердце…
– Он воевал! У него есть медали: «За отвагу», «За боевые заслуги», красная пятиконечная звезда, а в центре – красноармеец с винтовкой.
– Это орден.
– Да. И еще какие-то… Из детства я помню, что он вставал, когда по радио играли государственный гимн. Вставал дома. Смешно?
– Нет!
– И я верила, что именно так и надо! А его потом лишили службы. Реформа какая-то была. При Хрущёве.
Тоська смотрела на черно-белую фотографию и ощущала то время. И опять сердце защемило от обиды на себя: она тогда ничего не понимала... Только расстроенную и растерянную маму помнила. И что она Хрущёва ругала… Папа тоже был растерян, только виду не подавал. А Тоська была занята собой… Хрущева он не ругал, но не уважал. И не за то, что остался без службы. Сказалась военная привычка выполнять приказы и не обсуждать их. Он, военный дисциплинированный человек, должен был подчиниться. Не любил он Хрущева за Сталина. Тоська была маленькой, а запомнила, с каким лицом папа пришел с закрытого партийного собрания, где им зачитали постановление о культе личности Сталина. Она подумала тогда, что он вернулся с похорон, что умер кто-то близкий! Папа переживал так, как будто оклеветали его самого, его веру, его честную жизнь. Это был очередной удар для него...
– Да? И вашего отца – тоже? Без пенсии?
– Без пенсии? Да, думаю, что без пенсии. Потому что он сразу пошел работать.
– И кем? Куда?
– Каменщиком на стройку. Я это хорошо помню. Надо же было семью кормить. Нас, детей… У Тоськи перехватило горло.
– Мне это очень понятно, Тонечка, – Анна Константиновна приобняла ее за плечи и вздохнула: – Я помню эту реформу. Сокращение армии… Увольняли офицеров, у которых по двое-трое детей. Ни одежды, ни денег, ничего нет, и увольняли без пенсии, не хватало полутора-двух лет. Настроение у всех было ужасное. Нашей семьи это тоже коснулось. Хрущева я ругала. Резали по живому... Непонятно, почему потребовалось проводить масштабные увольнения без всяких расчетов и подготовки, в короткие сроки? Ведь эти люди воевали, защищали Родину! А с ними – вот так?
Слеза упала на фотографию.
– Ой! – испугалась Тоська и попыталась пальцем смахнуть ее. На фотографии осталось пятнышко.
– Извините, пожалуйста…
Кондрат встал и вышел из комнаты.
Анна Константиновна молча погладила Тоську по плечу и легонько прижала к себе.
– Давайте я вам стихи Ходасевича прочитаю. Как-то Иван Штауб, наш добрый знакомый, привез из Москвы сборник стихов Ходасевича. «Тяжелая лира». В букинистическом отыскал. Книга редкая! Издательство Гржебина, двадцать третьего года. Показать, к сожалению, не могу. Пропала! Помню, сидели, читали вслух. Одно стихотворение на Егора произвело странное впечатление.
– Странное?
– Да, странное… После этого он прекратил свои упражнения в поэзии. Вот послушайте. Мне оно тоже нравится.
И Анна Константиновна прочитала по памяти красивые и грустные строки…
Тоська слушала с удовольствием и старалась запомнить, но в памяти остались только две: «...когда нездешняя прохлада / уже бежит по волосам...» Наверное потому, что Анна Константиновна, читая эти строки, воздушно прикоснулась рукой к своим седым волосам, и Тоська физически ощутила и поняла смысл строк.
– Анна Константиновна, спасибо вам! – она взглянула на часы. – Но мне уже пора. А то наш шофер Платон уедет без меня. Она поднялась со стула.
– Шофер Платон? Философствует в дороге?
– Чаще молчит, – улыбнулась Тоська. – И это выдает в нем философа!
– Знаете что, Тонечка, – задержала ее за руку Анна Константиновна. – Я вам сейчас что-то покажу!
Она решительно встала и вышла в соседнюю комнату.
Вернулась с большим толстым конвертом желтого цвета, перевязанным бечевкой. Не рассчитанный на толщину содержимого, он был приоткрыт так, что виднелись неровные края толстой пачки выцветших от времени листов.
– Здесь рукопись Ходасевича. Его перевод повести «Агай-хан»! Я даю вам ее читать!
– Ой! – вырвалось у Тоськи, и даже щеки загорелись от волнения. Ее воображение тут же нарисовало картину прошлого... Поэт пишет... Вот он поднимает голову и смотрит перед собой, видя незримое... и склоняется над листом, чтобы записать те единственные слова, которые в далеком будущем могут изменить внутренний мир другого человека!
– Эти листы держал в руках поэт!..
– Даю их теперь в ваши руки! – Анна Константиновна с улыбкой смотрела на Тоську. – Держите! Читайте, разбирайте! Я думаю, вам будет интересно!
– Еще как! – Тоська взяла конверт с рукописью.
В дверях появился Кондрат.
– Мам, ну зачем? У Тони много работы в школе… Когда она будет этим заниматься?
– Найдете время?
– Успею до летних каникул! – Тоська завернула конверт в газету и убрала в сумку. Кондрат молча наблюдал за ней. Потом сказал сердито:
– И на что вам всем этот Ходасевич сдался!
– А кому еще? – взглянула на него Тоська.
– Он переводом этой поэмы занялся для того, чтобы заработать денег и оплатить какую-нибудь покупку своей Марины!
– Кондрат! Не говори глупостей! – возмутилась Анна Константиновна. – Марина сама богатая была!
 – Поэтов любят не из-за денег! – поддержала ее Тоська.
– А за что?
– За их духовный мир! За то, что они открывают нам то, что мы не видим! И мы становимся от этого открытия духовно богаче! – учительским тоном сказала Тоська, и Анна Константиновна поддержала ее кивком головы.
– Я слышал, как вы про отца своего говорила, про его жизнь, которую знаете только по каким-то внешним фактам. А про его внутренний мир что-то знаете?
– Кондрат! – всплеснула руками Анна Константиновна. – Прекрати! Тоня спешит. Ее ждет шофер Платон!
– Спасибо, Анна Константиновна! Я действительно спешу.
Вышли на кухню. Анна Константиновна протянула приготовленный сверток. 
– Пирожки с морковкой. Приедете –  чаю попьете! – и виновато шепнула: – Не обижайтесь на Кондрата!
– Я не обиделась. Не волнуйтесь, – успокоила ее Тоська и, оглянувшись, увидела, что Кондрат уже надел ватник и нахлобучивает шапку-ушанку.
– Мне – на репетицию. По дороге. Заодно и провожу…
Анна Константиновна вышла на крыльцо, накинув на плечи пуховый платок. Простились.
– Счастливого пути! Всегда рады вас видеть!
– Спасибо вам!
Тоська подошла к калитке, обернулась. Анна Константиновна стояла на крыльце, подняв руку в прощальном жесте. Как на фотографии. Тоська, сама не зная почему, несколько секунд смотрела на нее, как будто запоминая… Потом помахала рукой и крикнула: «До свидания! Мы скоро увидимся!» Показалось, что Анна Константиновна повела головой из стороны в сторону. В сумерках что только не покажется... Они вышли за калитку и пошли по дороге. Кондрат молчал. Казалось, что он чем-то сильно удручен и что-то хочет сказать, но не решается.
– Вы правы. Я с вами согласна насчет родных... – сказала Тоська.
Кондрат безразлично пожал плечами и ничего не ответил. Показалось, что он думает уже о чем-то другом, что его заботит больше, чем этот спор.
Они молча дошли до площади. На ней стояла машина Платона. В кабине виднелся его неподвижный силуэт.
– Ура! – тихо сказала Тоська.
– «У;;ра! ;ра!— закричали тут швамбраны все», – так же тихо сказал Кондрат.
«Ишь, начитанный какой…» – покосилась на него Тоська и кивнула:
– Спасибо, что проводил!
– Так ты в Покровском живешь? – неожиданно спросил он, обратившись к ней на ты, – И где там?.. Может, в гости приеду…
– Приезжай. Изба недалеко от школы, около колодца. В ограде. Спроси. Тебе покажут!
Тоська подошла к машине, открыла дверцу кабины, оглянулась, чтобы махнуть на прощание рукой, но Кондрат уже отвернулся и быстро шагал в сторону дома.

Платон завел мотор, и грузовик, трясясь, покатил по неровной дороге.
– Кавалера себе завела?
– Нет, в гостях была у своей знакомой. Это ее сын меня провожал.
– Ну и чо в гостях делала?
– Чай пили, разговаривали…
– О чем?
– Много о чем... Сразу и не скажешь… – Тоська действительно не могла сосредоточиться.
Гудел мотор, в кабине было душно, пахло бензином.
Радостное возбуждение уходило... Она вспомнила, как обрадовалась рукописи, которая давала ей интересную встречу с незнакомым человеком, талантливым поэтом... Так всю жизнь она и восхищается кем-то чужим, читает, узнает о них, восторгается... Не замечая, что рядом близкие люди, рядом целые миры, в которых ты можешь узнать все про себя... Кондрат прав! Прожить рядом с  человеком, со своим отцом и ничего не знать о нем! А теперь и не узнать! И уже не спросить, что его тревожило, о чем мечтал, где воевал, было ли ему страшно... За что медали получил, орден – за какое личное мужество.
«Да просто бы… просто бы поговорить… У-у-у…» – молча завыла она.– Ты чо? – с тревогой взглянул на нее Платон. – Затошнило? От бензина?
– Нет! – передохнув, тоскливо сказала Тоська. – Не от бензина! От себя! От того, что всё проходит! От того, что ничего нельзя возвратить!
– Раз всё проходит, значит и тоска твоя тоже пройдет! – успокоил ее умный Платон.
– Ты прав! – сказала Тоська и постаралась приободриться. Но тоска не уходила. А еще к ней прибавилась непонятная тревога...
– Платон, а за что давали медали «За отвагу», «Красную Звезду», «За боевые заслуги»?
– Ты ж сама сказала: за отвагу, за подвиги. В войну…
– Ты знаешь, а на медали «За боевые заслуги» внизу перекрещивались винтовка и сабля. Но в Отечественную на саблях же не рубились?
– Кажись, рубились. И в финскую тоже! У кого эти награды видела? Спроси!
– Уже не спросишь… – грустно сказала Тоська, напрягая память. Какие-то обрывки воспоминаний пронеслись... Однажды слышала, как папа, выпив, кому-то говорил: «Это страшно… На скаку его рубишь, а он еще живет, в седле держится, скачет, лошадь несет… Хочу забыть… Времени сколько прошло… И не могу…»
Как же он жил с памятью об этом? Ведь он был совсем не воинственный, добрый, мягкий. Бывший учитель… Или еще… С кем-то он говорил, вспоминали…
– Платон, хочешь, я тебе случай расскажу? Военный… Мне один человек рассказывал.
– Давай.
– Ну вот…
Тоська напрягла память и несвязно, по-ученически, стала рассказывать:
– У них задание было проверить обстановку в одной деревне, где немцы были. Они пришли туда и увидели, что немцы ушли. Хотели уже возвращаться, докладывать… Но показалось странным, что пусто как-то в деревне, никого не слышно. Попрятались? Тогда один из них зашел в избу, чтобы узнать. И там такое увидел, что до сих пор помнит… Грудной ребенок с кровяным крошевом вместо головы у печки и растерзанная убитая женщина рядом… Видно, защищала, да не смогла…
Они еще в избы зашли, а везде то же самое… Каратели прошли. И вот он говорит, что, когда это увидели, себя не помнили… Молодые… Кровь в голову… Их было мало. Но они догнали этот отряд. Большой отряд. Отряд был пеший, а они – на конях… И всех расстреляли. С ненавистью. Без приказа. Только я думаю, почему приказа не было? Ведь война?
– Может, тот человек, ну, который это рассказывал… Он, наверное, в конной разведке служил. Мне отец тоже рассказывал, что в бой разведчики не вступали, нельзя было, чтоб их обнаружили. Ведь их задача – разведка, а не бой! Вот если посылали в «разведку боем», то тогда они огонь на себя вызывали. Отец говорил, что называлось это – «разведка смертью».
– Да? Конная разведка? – открыла рот Тоська. Ну конечно же! Старая  пожелтевшая фотография: папа в военной форме (красиво: гимнастерка навыпуск, галифе!) держит под уздцы лошадь. «Это мой самый верный друг. Не раз меня выручала!» – «Эта лошадь? А что ты делал?» – «Воду с ней возили!» – смеялся он. – «Водовозом был?» – «Приходилось…»
Она опять зашмыгала носом и замолчала. Чему-то глубоко и удрученно вздохнув, замолчал и Платон. Ему тоже, видно, было о чем вспомнить.
Уже в темноте приехали в деревню. Высадив Тоську, серьезный Платон уехал, а усталая от переживаний Тоська пошла к себе.
Как только она открыла дверь, девчонки тут же выскочили из комнаты ей навстречу.
– Мы тебя ждем, ждем! Что так долго? Здесь такое!..
– Я ж предупредила. Что случилось?
– Уж случилось! Тебя директор весь день искал.
– Зачем?
– Ты после школьного праздника зачем с учениками в школе осталась?
– Убирались. Я же ответственная за вечер была...
– А директор бутылки сегодня обнаружил в кладовке. Клава, уборщица, донесла... Тебе – выговор с занесением в личное дело!
– За что? Что бутылки не выбросили? Так не успели. Поздно было. Хотели в магазин сдать Пане.
– За то, что водку с учениками пьянствуешь! Он сказал, что ты «занимаешься с учениками панибратством»!
– Че-ем? – не поверила Тоська.
– Панибратством!.. И они принялись безудержно хохотать. Внутреннее напряжение у Тоськи спало, и она зашлась в приступе смеха.
– Ну и что же вы не объяснили, что бутылки – не для панибратства! – спросила Тоська, когда приступ смеха прошел и стало легче на душе.
– Пытались, он и слушать не хочет! Велел тебе объяснительную писать.
– Ладно, напишу. Сейчас отдохну с дороги, умоюсь... Давайте чаю попьем. У меня пирожки вкусные с морковкой. Ставьте чайник!
Тоська прошла в комнату, достала из-за тумбочки старенький «архивный» портфель, в котором хранила свои дневники, фотографии, письма… Сейчас он был почти пустым. Достала из сумки газетный сверток. Захотелось прямо сейчас развернуть его, хотя бы пробежать глазами. Но уже заглянула Валь Санна: «Что там у тебя?» – «Так, ничего!» Тоська быстро сунула сверток в портфель и задвинула его обратно, за тумбочку. Она решила рукопись им пока не показывать, держать в секрете от них и ото всех.
Когда был выпит чай и съедены пирожки, девчонки стали готовиться ко сну, а Тоська села писать объяснительную. Написала быстро и начисто, без исправлений. Вдруг пришло вдохновение. Может быть, из-за недавних душевных переживаний? Прочитала вслух уже лежащим в постелях девчонкам. Они посмеялись и стали прикидывать, как отнесется к объяснительной директор.
– Он не поймет! – уверенно сказала Таня. – И влепит тебе выговор с занесением!
– Поймет! Разозлится и заставит переписывать! – уже с закрытыми глазами сообщила свое мнение Валь Санна.
– В жизни часто бывает так, как и не предполагаешь! Завтра посмотрим! – Тоська выключила свет, легла и тут же крепко заснула.
Листок с объяснительной остался лежать на столе.

                Объяснительная

Я, такая-то, объясняю директору такому-то, что на праздник 8 марта в соответствии с принятым руководством школы решением планировалось дарить цветы женской части школьного коллектива. Во исполнения этого решения мною, за неимением цветов, были предприняты меры и проведены следующие мероприятия с учащимися школы.
А именно: уполномоченными лицами были срезаны веточки березы, которые были поставлены в воду с целью распущения их к празднику, что и было успешно осуществлено; чтобы веточки не завяли и эстетично смотрелись, было принято решение сделать из пустых бутылок вазы, что и было совершено учениками посредством обертывания цветным тонким картоном пустых бутылок. После раздачи цветов-веточек женской части коллектива бутылки были освобождены от эстетизирующих их картонных оберток и складированы в кладовой для последующей сдачи их в магазин продавщице Прасковье Онипченко.
Однако осуществить намеченное не удалось из-за обнаружения оных уборщицей Клавдией (фамилия Клавдии мне неизвестна, но это та, которая одиёт халат не на работе, а дома. И там же снашивает) и дезинформирования ею Вас путём сообщения недостоверной информации. Довожу до Вашего сведения, что она же присвоила не принадлежащие ей вышеупомянутые бутылки с целью использования их по неизвестному мне назначению.
Первоначальное содержимое вышепоименованных бутылок осталось мне неизвестным ввиду того, что они для меня представляли интерес исключительно с целью использования по эстетическому и культурному назначению, о чём я уже написала выше.
Настоящим заявляю, что никаким панибратством с учениками не занималась, и они также могут подтвердить, что этим со мной не занимались. На основании вышеизложенного заявляю нижеследующее: с формулировкой приказа не согласна и объявление мне выговора считаю немотивированным.
Число                Подпись