Про Тоську. глава 4. Школа. ч. 6

***
Подходила к концу третья четверть. В последний день занятий директор собрал всех учителей на очередное собрание. Нужно было определить им дела на каникулы. Создать фронт работ. Сам Владимир Леонтьевич уезжал на это время в Новосибирск на очередные курсы переподготовки директоров сельских школ.
Учителя надеялись отдохнуть во время школьных каникул, но директор определил им другие задачи. Не всем, конечно. Молодым училкам. Которым, как все считали, все равно делать нечего. Хозяйства и семьи нет. А чем ещё заниматься? И во время каникул они должны были вместе с учениками собирать березовые почки. Для медицинских нужд. За эти коричневые комочки в районной аптеке школе платили деньги.
Роза с Файкой сидели отстраненно, всем видом своим показывая, что это к ним не относится. Роза уже успела передвинуть Тоське записку: «Девчата, я подниму вопрос о работе в каникулы. Поддержите!» Тоська прочитала, пожала плечами: «Зачем?»
– Когда начинается сбор почек в Сибири? – строго спросил директор, обращаясь к получившим задание.
Училки не знали и пожимали плечами.
– Берёзовые почки надо собирать, когда они только начинают набухать, – поучал он. И учителя, деревенские и опытные, согласно кивали головами. Ой, надо...
– А березовый сок когда можно собирать? – не унимался директор.
И этого городские училки тоже не знали. Они видели по весне в лесу бидоны, пристроенные к надрезам на березах. Им даже предлагали показать, как делать надрезы на дереве и собирать сок. Но было жаль резать ножом нежные стволы берез.
– До того как распустятся первые листочки на березе! – поднял директор указательный палец и продолжил: – Березовый сок очень полезен всем, особенно детям!
– Чем?
– Витаминов в ём много!
– Даже для таких гуманных целей, как витамины для здоровья детей, резать не будем! – заупрямились училки
– А для самогоночки? – призывно потер руки Пал Максимыч.
– Надо правильно ствол резать, девчата! Научить? – добродушно предложил краснолицый завхоз. – И с самогоночкой тоже подмогну!
– Так! Сейчас о почках говорим! Как их собирать! – директор вернул разговор в нужное русло. Они полезные, нужные для медицины и нашего организма во время болезни! Вот для наглядности!
Он развесил на крючках таблицы, которые из района привез лаборант Олешко.
Все пригляделись и ахнули. На таблицах были рисунки человеческих почек, целых и в разрезе. Почки были похожи на скрюченные зародыши. Или на бордовые бобы. Рисунок строения мочеполовой системы человека: правая и левая почки, идущие от них мочеточники, мочевой пузырь, мочеиспускательный канал. Стволы вен: синей идущей к сердцу, и алой – аорты.
Все интересом уставились на рисунки. А подслеповатый Пал Максимыч прошаркал валенками поближе к таблице и стал изучать местонахождение почек, прощупывая свой живот.
– Не там щупаешь, дядь Паш! – физрук Сашка подошел к нему и профессионально, ребром ладоней, легонько пристукнул ботаника по бокам.
– Здесь они! Проверено на личном опыте!
Пал Максимыч переместил свои руки на бока: «Надо же! Вон ведь они где! Жисть прожил, а свою внутренность не знаю!»
– Пие-ло-нефрит!.. – ошарашенно прочитал директор на таблице «Болезни почек». Опомнился и разозлился.
– Олешко, ефрит твою... Ты чо привез?
– Как и просили. Всё про почки! Наглядная агитация!
– Бере-о-зовых почек! Не человеческих! Дурень! Я ж говорил!
– Владим Трофимыч! – обиженно крикнул лаборант тонким голосом. – Чо просили, то и привез! Другого не было!
– А голова у тебя есть? Умник. Чо просили... – беззлобно передразнил его директор. Взял раздвижную указку, редкую вещь для деревенской школы, и подошел к таблицам. Выдвинув указку на полную длину, он учительским жестом обвел рисунок с разрезанной пополам почкой, напоминающей бордовый цветок с вкрапленными в стебель небольшими белыми камнями, похожими на необработанные алмазы. 
– У моего шурина, Зинаидиного брата, вот тоже такое было. Вот страсть-то! Операцию делали. Это вот тут... – директор было расстегнул пиджак, показать... Но все разом закричали: «На себе не показывают!» Директор руку отдернул, как от огня.
– Пить надо меньше! – сказала Роза.
– А ты наливала? – взвилась зеленоглазая Зинаида. – Это он на Васюгане работал! Там эти... ядовитые... отравления. И обломки с космоса падают! И горючка ядовитая!..
– Гептил называется. Да. Экология на Васюгане очень нездоровая! – поддержала ее химичка Лидия Кузьминична.
– Ептил энтот! А не  – «...пить надо меньше»! Больно умная! – не могла успокоиться Зинаида.
– А у нас? Здоровая, что ли? Мы же рядом с этими болотами.
– Вон училки в поход с ребятами туда ходили!
– Вот и болезни все от энтой экологии...
Разговор переключился на болезни. У кого что болит. Чем лечат. Молодые училки не включались в общий разговор. У них еще ничего не болело! И нефрит был для них только красивым камнем.
– Что же полезного в почках? Нужно знать их действия на наш организм… – директор опять вернулся к теме собрания. – Наш сибирский край богат лекарственными растениями…
 Тоська с улыбкой слушала и невольно любовалась директором. Директор в предвкушении поездки и предстоящей городской жизни был великодушен, красноречив, убедителен. Свободен. Широк. Тоська давно заметила, что широта жестов встречается у людей, совсем не широких. Обыкновенных людей. Даже где-то прижимистых. Она возникает, как правило, после подъемного события, когда кажется, что мир у твоих ног. Вот и Владимир Трофимыч ощущал свою значительность. Важная поездка в областную столицу окрыляла!
Есть люди и просто широких жизненных взглядов, независимо от подъемных событий! Таким был директор школы ее юности. Человек умный, смелый, широкий и душевно щедрый. Личность!
Как-то Тоська по его личной просьбе помогла лодырю-двоечнику Веркину закончить вторую четверть без двоек. Директор это оценил. Он ей, девчонке-девятикласснице, серьезно пожал руку, поблагодарил и наградил недельной поездкой в Ленинград! В числе других, также делом отличившихся школьников. Самых обычных, не «блатных».
10 января, когда после каникул все пошли в школу, они вместе с сопровождающим педагогом поехали в Ленинград. Это был щедрый подарок! Праздник!
...Гостиница «Астория», в которой они жили! Кто ещё может этим похвастаться?
...Впервые попробованное мороженое «Ленинградское» на заснеженном Невском. Шуршащая фольга, а под ней – сливочный цилиндрик в шоколадной глазури, посыпанной жареными орешками. И идет снег…
...Впервые в опере! Волшебная музыка Глинки. Тоська любила его музыку. Любила сказку Пушкина. «Дела давно минувших дней…» – поет Баян. Мерцающие глаза Головы. Очень крупная и совсем не юная Людмила. Поет взрослым голосом. Марш мелкого по сравнению с ней Черномора, молча путающегося в своей бороде. Задастый и толстый Ратмир, поющий женским голосом.
Северный мороз и обтянутые жестким капроном, промерзшие красными пятнами коленки молодых ленинградок. На них умопомрачительно смотрятся изящные зимние пальто выше колен и сапожки на каблучках, обхватывающие икры стройных ног. И Тоська завидует счастливым обладательницам этой красоты! Хочется так же, до красных пятен, мерзнуть, но быть в таком же наряде.
И остаются в памяти сфинксы с загадочными улыбками на гранитных пьедесталах набережных замерзшей Невы, золотой купол Исаакия с маятником Фуко, золочёный шпиль Петропавловки с летящим ангелом, кустодиевская «Масленица», жестяные натюрморты Петрова-Водкина, по аскетичности соответствующие благосостоянию ее семьи (в отличие от голландской, недостижимой для них продуктовой и фруктовой симфонии), живая сказка с волшебством – часы «Павлин», многообразие архитектурных стилей Северной Пальмиры, в которых она тогда ещё не разбиралась.
Мир расширил для нее свои границы, стал ярче, образнее…
Да здравствует Директор! Виват!
Он был творческой личностью. Выступление школьного хора к смотру художественной самодеятельности школ города директор готовил сам.
Большой зрительный зал Дома культуры. Хор стоит на сцене. Тоська в первом ряду, почти посередине. У нее – второй голос. Репетируют песню «Помни!». Директор что-то горячо обсуждает в зале, фантазирует, командует – и перед поющими на сцену опускают экран, на котором без звука идут сначала кадры военной хроники, потом кадры бомбежки Хиросимы.
Всё это впечатляет. Воодушевленный директор забегает на сцену за экран и репетирует придуманное им исполнение песни. Все должны в первом куплете: «Помни! Как гремели орудий раскаты, как в бою умирали солдаты...» – постепенно наращивать мощность голоса и, нарастив до оглушительной силы, внезапно стихать в начале второго. «Помни!» – выдыхает хор шепотом и дальше опять, по нарастающей! Волнующе и эффектно. Некоторые юные хористы всё никак не могут запомнить, в каком месте стихать. Директор бьется до последнего, репетирует с самыми бестолковыми. Бесполезно! Он машет на них рукой: им петь всю песню тихо, не в полный голос.
Генеральная репетиция. Директор в зале. Гаснет свет. Перед Тоськой на экране опять движутся огромные танки, бегут и открывают в крике рот солдаты! Звучит музыкальное вступление, и хор начинает петь. Наращивает силу голоса под отчаянный бег солдат, кричит за них, безмолвных! Вот хоровичка от рояля поднимает руку – пиано!
Хор обрывает песню, чтобы почти шепотом продолжить петь дальше.
И вдруг кто-то, забывшись, а может, засмотревшись на бегущих солдат, кричит в тишине: «Помни!» – и тут же испуганно замолкает. «Сейчас кажется, – подумала Тоська, – что этот детский вскрик в тишине мог бы подчеркнуть остроту кульминации!»
Но это сейчас. А тогда... Все замолкают и сжимаются, потому что фильм прекращается, в зале зажигается свет, экран едет вверх, и перед Тоськой возникает бессильный в своей ярости директор.
– Кто? – тихо спрашивает он. – Кто??? – его голос угрожающе крепчает, и все, и так уже испуганно молчащие, застывают, боясь пошевелиться.
– Еще раз! Тот, кто крикнул, чтоб всю песню молчал! Только рот открывал!!! Понятно? – показывает он большой кулак. Это понятно абсолютно всем. Дальше поют без ошибок.
Он договорился в Доме культуры о бесплатном сеансе для старшеклассников фильма Ромма «Обыкновенный фашизм». Для Тоськи фашизм был конкретен: это – фашисты, немецкие солдаты. С ними сражались советские солдаты, ее  отец. Они его победили. В фильме понятие фашизма было глубже: это была идеология превосходства одной нации над другой. С этим она столкнется уже потом, взрослой...
Уроки обществоведения, которые вел директор были жизненными уроками. Тоська их любила. Они были интересные. Необычные домашние задания: прочитать в газете «Известия» статью журналиста-политолога, выделить главные мысли, обосновать свое согласие или не согласие с ними. Директор говорил об их активной гражданской позиции, которой пока у них нет. Тоська недоумевала, а разве то, что они любят Родину, учатся, что их родители честно работают, а потом и они сами будут работать на ее процветание, а государство в ответ будет заботится о них – не есть та самая позиция? Нет, объяснял директор, она не заключается в слепой надежде на государство, которое о них всегда будет заботиться. Тогда это казалось странным: как так, не полагаться на государство? Социализм! Родители работают, налоги патят, облигации покупают для его поддержки, чтобы у их детей было будущее, а у них – спокойная старость! И земля наша – велика и обильна. И всё на ней – в порядке!
Кто мог тогда подумать, что пройдет время и окажется, что не всё было на великой земле в порядке. Государство перестанет заботиться о народе, о стариках, детях...
Это уже не будет казаться смешным…
Но это будет еще не скоро, а пока на уроках директора ученики обсуждали жизнь в стране, улучшилась ли она.
– У кого есть телевизоры? – спрашивал директор, и все поднимали руки.
– А пять лет назад поднялась бы одна рука!
– И эта рука была бы ваша! – шутил кто-то остроумный. И все смеялись.
Обсуждали, будет ли коммунизм в 80-ом году, который обещал Хрущев, его отставку...
– Когда пишут: ушел в отставку по собственному желанию, читай: просто сняли! – сказал он на это.
Сняли и его. Любимого директора. У таких ярких людей всегда есть враги. Иногда это – оппоненты, иногда – просто завистники.
Бывший двоечник Веркин, «подтянутый» Тоськой, худенький и малорослый, но с самомнением, с гордостью рассказывал Тоське, что директор в своем кабинете на него замахнулся, но не попал: кулак прошел мимо Веркина в стену. Директор на кулак свой подул и сказал: в следующий раз, если мать не будешь слушать, прогуливать уроки и не исправишь двойки, точно попаду! Веркин объяснял прошедший мимо него кулак директора своей увертливостью, но его уважительное и даже немного завистливое (Веркин рос без отца): «Знаешь, как батя!», говорило, что увертливость его не при чем. Директор был хорошим педагогом.
Веркин школу закончил. Служил в армии. Танкистом. Был в Чехословакии. Присылал Тоське письма. Писал о себе так: «И тут выхожу я – физически широкоплечий!»

***

 Начались каникулы. Владимир Трофимович улетел в Новосибирск.
Свободные от занятий училки занялись порученной им работой: ходили с учениками на лесосеку собирать березовые почки. Насобирали много.
И в остальные дни просто гуляли по весеннему лесу, и «в тишине слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав…» И они склонялись к мокрым «грифельного цвета» осиновым листьям и слушали их шорохи. Стаявший снег скапливался в низине, образуя прозрачное озерцо, дно которого устилали оставшиеся с осени и сметенные ветром, осиновые листья (именно грифельного цвета!), желто-коричневые березовые листочки, листья клена, но уже не яркие, а с благородной бурой пожухлостью от зимнего лежания под снегом… В глубине леса, в его чаще, кое-где держался рваным губчатым слоем подтаявший снег.
Приходили домой усталые, надышавшиеся весенним воздухом, наскоро перекусывали и спали. Постоянно хотелось спать. Весна. Вечером бежали в клуб смотреть кино.
В субботу сходили в баню к Василисе.
Баню топили по-черному. Женщины мылись после мужиков. А уже за ними – училки. От деревянной бани во все стороны шел пар. Казалось, что внутри кипит котел с водой, где моется черт. Черт очень хорошо подходил к черным бревнам темной парной, жаркой и влажной.
После помывки зашли в дом обсохнуть, чтобы не идти к себе по деревне с мокрой головой. Свекровка Василисы позвала их на кухню. Они распустили волосы, чтобы сохли, пошли.
Сама свекровка хозяйкой сидела за столом в полотняной рубахе, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, заплетенными в две косицы. Веселая, добрая. Тоська представила ее молодой… А она была красивой в молодости! Да и сейчас она совсем еще не старая! Почему женщины с возрастом так меняются, расползаются квашней? Неужели и я такая же буду?
– Девки, кваску попейте после баньки-то! – она разлила его по стаканам из пятилитровой банки. Квас был желтый, с белой пеной, холодный...
Девчонки с жадностью, залпом выпили. Квас отдавал дрожжами.
– Ух, хорошо! Вкусно!.. – похвалили они. Свекровка налила еще.
– Давайте, девки!..
Девки выпили еще. В голове зашумело, закачало, ноги стали ватные, язык непослушный...
– Что это... за квас такой... хмельной? – потрясла головой Тоська.
– Бражка она и есть бражка! – засмеялась свекровка. – Ядреная! Чоб мозги пробивала!
До своей избы училки еле доползли. Уже вечерело, и на улице никто их не увидел. Придя к себе, тут же рухнули на кровати и проспали до утра.

***

За время каникул Тоська вспоминала о рукописи только перед сном.
«Чтобы завтра…» – стыдила она себя каждый раз перед сном и тут же засыпала. Завтра… завтра… завтра… А завтра… уже первый день занятий последней четвертой четверти.
Прилетел из Новосибирска Владимир Трофимыч. Платон съездил за ним в аэропорт.
В школу директор пришел новым, почти городским человеком, переполненный свежими идеями, свежо пахнущий «Шипром». И в новом галстуке, завязанном... пионерским узлом!
На вопрос «Как там Новосибирск?» только отмахнулся: «А что ему будет? Стоит!»
Действительно, что ему будет? Глупый вопрос! Но обычно директор был более разговорчив после поездок.
– Владимир Трофимыч, это что, в Новосибирске новая мода на узлы? – поинтересовалась Тоська, кивнув на его галстук.
– А что? Так не вяжут? – смущенно улыбнулся директор. – Я развязал, как приехал, а как завязать снова, не знаю. И Зинаида не умеет. Вот сын Колька завязал!
Он окончательно сконфузился.
– С таким узлом будете ходить? Или – перевязать?
– А вы чо, умеете, Антонида Екимовна? – обрадовался Владимир Трофимыч.
– Женщина должна уметь завязать галстук мужчине, а уж дорогому директору – просто обязана! – балагурила Тоська. – Ну так что? Перевязать?
– Ну...
– А это не будет считаться панибратством?
Директор не понял. Он уже забыл про этот выговор. Что-то произошло с ним, другие мысли занимали его.
Он встал, вытянул шею. Тоська подошла. Директор отвернул лицо в сторону. Старался не дышать на нее. Она подняла ему воротничок, развязала галстук.
– Какой вам узел? Классический? Или современный?
– Нет-нет! – испугался директор. – Современный не надо. Мне этот, как его, ну... первый который...
– Классический? Сделаем! – Тоська разгладила галстук рукой и перекинула его под воротничком вокруг шеи, стала завязывать, поглядывая на директора. Поправляя воротничок, повернула рукой его лицо в другую сторону и увидела незажившую ссадину на скуле. Директор смущенно мотнул голову на прежнее место.
– Спасибо, Антонида Екимовна! – сказал официально, чтобы скрыть смущение.
– Пожалуйста, Владимир Трофимыч! Если чо – обращайтесь! Поможем! Двойным морским завяжем! – снимая напряжение, пошутила Тоська и, уже без шутки, добавила: – Вы его больше не развязывайте! Ослабьте только, вот так – она показала – и через голову снимите!
Все эти почти родственные касания как-то даже сблизили их и расположили друг к другу. Владимир Трофимович по-домашнему размяк, как после рюмки водки. Захотелось просто сесть и помолчать. А лучше – подремать. Но старая закалка выручила.
Как Михалыч: сорок секунд и  – готов к марш-броску, так директор – к собранию, чтобы донести до учителей рекомендации, спущенные сверху!
Владимир Трофимович достал блокнот с надписью «Конференция директоров средних школ». Подержал, чтобы все увидели эту надпись.
– Так... Я – корот;нько. Что здесь нам рекомендуют? Он глянул в свои записи, полистал, отложил блокнот. – Расскажу своими словами, – сделал паузу, как бы размышляя, с чего начать.
– Вот, что такое актив класса? Он сделал еще одну паузу, прищурил глаза, оглядывая учителей. Остановил взгляд на Тоське. Ответа он не ждал. Учителя еще не знали того, что знал он.
– Ну... – начала было Тоська, подумав, что он все-таки ждет ответа.
– Я знаю, что вы скажете. Но так было раньше. Теперь всё по-другому. Нельзя делить учеников на актив и пассив. Все должны быть активны! А то, понимаешь, напишут список актива, а остальные говорят: «А, меня это не касается. Пусть те, про кого пишут, всё делают!» Так не пойдет! Надо, чтоб все... Чтоб, понимаешь, ага... я тоже должо;н! Надо убрать все стенгазеты, где прописан список актива класса. И объяснить ученикам, что теперь все они – актив! Нет пассива и не будет! Весь класс теперь актив! А то – можем, но не хочем! Вот такие рекомендации. Вопросы?
– Но ребятишки такие разные, – вступилась и за учеников, и за учителей добрейшая Екатерина Максимовна, знавшая директора с детства. – Не надо никого мучить, Володя.
– Да-да... – заговорили остальные. – Это им там, в Новосибирске, хорошо придумывать новшества. А у нас в деревне всё должно быть по-простому, по-людски... На то мы и деревня!
«Надо было до того как узел перевязали, собрание проводить! – подумал Владимир Трофимович и потеребил узел галстука. – А то размягчила меня Акимовна своими городскими ручками!»
Махнул рукой.
– А, ладно... потом обговорим. Сегодня вечером всех жду у себя. Отметим мой приезд, как положено! Часиков в семь собирайтесь. Зинаида уже готовится.


***

На вечер к директору собрался весь деревенский бомонд: учителя, дядя Лёня со своим зятем Пронькиным, шофер Платон, телеграфист Вольдемарт, певунья Раиска.
Зинаида уже собрала на стол. На нем стояли тарелки со щами, миски с моченой морошкой и брусникой, вареная картошка, большая миска пельменей, тарелки с солеными груздями, маринованными маслятами. В центре – большое блюдо с жареным мясным ассорти. Сбоку – самогонка в граненом графине. Графин был «не скраден» в гостинице, а куплен в сельпо! Стояла и пара бутылок водки – для молодых училок. На тумбочке – пятилитровая банка самогонки, рядом воронка – доливать по мере надобности в графин. Владимир Трофимович привез из города несколько банок рыбных консервов в томате. Раскрытые, они тоже стояли на столе, зубастые, как крокодильи пасти. Все пришли голодные, после работы. Выпили за благополучный приезд Владимира Трофимыча и стали есть. Щи ели по двое из одной тарелки. Так здесь принято. За столом было весело и шумно. Все свои. Не стеснялись. Держались просто.
– Ну, Володя, расскажи всё-таки, что было интересного в Новосибирске? – спросила Екатерина Максимовна, когда заморили первого червячка и выпили по второй. Все замолчали. Приготовились слушать.
Владимир Трофимович, раскрасневшийся от выпитого и от жары, торопясь, что-то дожевывал.
Но не успел дожевать, как заговорил Пронькин.
– Я вот в Новосибирске в армии служил. Ну, скажу вам, и город! Вот с Галой. Она там на булгахтера училась. Вот свиданку назначишь. Думаешь, всё, поспею. Едешь, едешь и... – он пристукнул кулаком по столу – опоздаешь! Такие расстояния! Да, пап?
– Ну... Нововосибирск – город индустриальный, – не спеша загремел зубами дядя Леня. – Вот металлургический завод имени Кузьмина. У меня родственник там... В войну выпускали тонкий стальной лист! Остродефицитный! – поднял палец. – А после войны чего только не выпускали! А в шестидесятом – сварили первую сибирскую трубу!
– Ну, Володя, а у тебя-то что интересного было?
Пронькин попытался встрять и рассказать про приписку, но его осадили: «Надоел со своей припиской! Сиди уж...»
– Знаете, кого я там увидел? – не выдержал Владимир Трофимович.
– Ну откуда нам знать!
– Ну, подумайте... – еще сомневаясь, говорить – не говорить, тянул директор.
– Баяниста? Юрь Петровича?
– Нет.
– Других охотников?
– Нет.
– Работников областного музея, которые иконы на выставку забрали? – догадалась Тоська, вспомнив ссадину на скуле у директора.
– Ну!
Видно было, что вспоминать об этом ему не хотелось, но сам начал. Продолжил:
– Я их в центре увидел. Из машины выходят. В польтах своих кожаных. Солидные. Я – к ним. Здрасте! Так, мол, и так, я – директор школы из Покровского. Помните, вы к нам приезжали и иконы для выставки международной из нашего музея брали? Ну как, говорю, выставка? Состоялась? Вы иконы вроде вернуть обещались!
– Ну а они что? Когда вернут?
– А они говорят, что вас не знают, да? – спросила Тоська.
– Ну да... – криво улыбнулся директор. – Говорят, что вы ошиблись, товарищ. Что никогда у нас не были. Даже не знают, где наша деревня находится! И выставки они никакие не проводят. И что они работают в министерстве внутренних дел, в МВД.
– Так и сказали? – ахнула Екатерина Максимовна.
– Так и сказали.
– Ой, как некрасиво! Ой, как им не стыдно! Володя, а – в милицию?
– Так они расписку-то никакую не дали. И документов их не видел. Имен не имею...  Правильно вы сказали тогда, Антонида Акимовна. Облапошили они меня!
– Ну ничего, Володя! Зло обязательно будет наказано! Ты приехал, все здоровы, и всё в порядке! – успокаивала Екатерина Максимовна.
– Каждому воздастся по делам его! – назидательно поднял палец дядя Леня.
– Вот за это давайте и выпьем! – подхватился Пронькин. – Да, пап?
Выпили. Заморили второго червячка. Раиска затянула свою любимую: «Согвала я цветок полевой...» Все подхватили.
Владимир Трофимович встретился глазами с Тоськой и понял, что она обо всем, о чем не рассказал, догадалась. «Вот бестия догадливая! Скулу-то мою видела. А я тоже хорош! Зачем рассказал? Ну хотелось... боль разделить со своими. Думал, легче будет...»
Владимир Трофимович в который раз слушал про кофточку белую и, терзаясь, вспоминал, что было потом:
– ...Ну как же? Помните, я вам плуг показывал? А вы же еще говорили разное: про левкас, золочение, про Самсонова, про Осипыча вашего… Помните? Я потом ваши слова записал...
– Ну ты, фрайер дешевый, вали отсюда со своими записками в свою деревню! И нишкни! Здоровее будешь! – внезапно перешел на другой язык высокий, такой вежливый тогда, в деревне.
– Ну... Ч-чо варежку раззявил? Ч-чо те сказали? Вали по-быстрому к своей Маньке деревенской! Ей свои записки показывай! – осклабился второй, поменьше ростом, и толкнул его в грудь рукой. Блеснула на пальце золотом массивная печатка. Владимир Трофимович, не помня себя, размахнулся и изо всей силы ударил кулаком в эту ненавистную осклабившуюся рожу. Тот не ожидал, но в последний момент отпрянул. Удар получился несильным, смазанным. От ответного удара по скуле директор в своем пальто с мерлушковым воротником отлетел в сторону. Шапка упала под ноги прохожих. Ему помогли подняться. Отряхнули.
Кто-то говорил про милицию. «Музейщиков» уже не было. Скулу саднило. Владимир Трофимович приложил к ней грязный льдистый снег. Засаднило сильнее. Но еще больше саднило сердце. Владимир Трофимович пошел, а боль стучала в виске мыслью: «Как дальше с этим жить?»

– Говогят они ласково мне-е, ;            Шта-а са мною желаешь ты встгетиться-а! – голосила Раиска.

«Ух как желаю!.. Ух как желаю!.. Будет, будет, еще встреча!.. Ух, я этих...» – директор непечатно выругался и представил, как он их будет молотить, молотить... Аж скулы побелели. «Просто не дрался давно. Как же, директор! Нельзя! Положение! Какое там положение!.. Как пацана... Ух... ну…» Крутил он головой и ругался про себя.
– Ну что, еще по одной? – налил, выпил, чтобы успокоиться.
– Раиска, а эту знаешь? – директор встал во весь рост, расправил плечи, откинул со лба редкие волосы, поднял сжатый кулак и, дирижируя им, сурово запел:

Вихри враждебные веют над нами, ;          Темные силы нас злобно гнетут. ;          В бой роковой мы вступили с врагами, ;          Нас еще судьбы безвестные ждут…

Слова «Варшавянки» не знали, но припев вспомнили и с воодушевлением подпели: «На бой кровавый, святой и правый, марш, марш, впере-о-од, рабочий народ...» Картавая Раиска, размахивая руками, голосила громче всех, опуская героический пафос песни до застольного эпоса.
Песню допели. Налили. Директор поднял рюмку:
– Близок победы торжественный час! – слова из песни прозвучали тостом.
Все выпили. Заговорили. Снова стали есть. И Владимир Трофимович со всеми. Всё ведь хорошо! Все здоровы! Ну подумаешь, по морде... Так ведь и я дал! Бывает... А боль сидела комочком в сердце и никуда не уходила, а мысль, как с этим теперь жить, терзала висок.
Тоська чувствовала, что творится в душе бедного директора. Наверное, то же переживал и ее отец, когда его так же унизили. Он попытался бороться с воровством начальников на стройке, а приехавший московский корреспондент из газеты «Правда», которому папа всё добросовестно рассказал, выслушал, покивал головой, уехал и напечатал фельетон, где обвинил его в злопыхательстве… Папа тогда читал в газете этот фельетон, и скулы у него были белыми... А Тоська не понимала, что надо подойти, обнять, успокоить его... А корреспонденту этому лживому дать по морде... А сейчас чем помочь? Может, этим... Она взяла принесенную с собой гитару.
– Давайте я спою. Ты, Раис, отдохни маленько! Ладно? Вон, пойди водички попей!
Обезопасив свое пение от Раискиного дуэта – та ведь подпевала всё, что знала и не знала, –  Тоська настроила гитару и тихо запела Окуджаву:

Когда мне не в мочь пересилить беду,
Когда подступает отчаяние…
 …Твои пассажиры – матросы твои – приходят на помощь...
…И боль, что скворчонком, стучала в виске, стихает, стихает…

Напряжение спадало, как сегодня в школе, когда Екимовна перевязывала узел. Что он на себе зациклился? Раз такие песни пишут, значит, так же переживают. Что ж, все –  дураки? Нет. Просто сердце... Оно для того и дано, чтобы чувствовать и переживать и обманы, и отчаянье! Не мотор же, в самом деле. И таких много. И он – тоже.
«Но в морду я дам, и хорошо дам, если встречу! А встречу обязательно! Земля маленькая!»
Перед глазами Владимира Трофимовича всё еще стояли их ненавистные рожи, картина встречи с ними, машина, из которой они вылезли. Что-то было еще, что привлекло тогда его внимание, а потом эта ссора, драка, обида отвлекла... Что? Что? Что-то... Стоп! Вспомнил. С ними был третий. Они стояли около машины, разговаривали. А потом, когда всё началось, он сразу исчез куда-то...
«Да-да, я не ошибся. Это он. Надо же, а все думают, что он пропал... Надо бы как-то сообщить...» – Владимир Трофимович встал и подошел к Екатерине Максимовне, собиравшейся уже уходить. Тоська тоже одевалась рядом.
– Максимовна, ты знаешь, кого я в Новосибирске увидел?
Екатерина Максимовна и Тоська с испугом посмотрели на директора.
– Володенька, успокойся! Мы знаем. Ты нам уже рассказал. Забудь! – терпеливо, как с больным, заговорила Екатерина Максимовна.
– Да нет... Я ж не об энтих... – досадливо поморщился директор. – Вы ведь подруги с Ходасевичихой?
– Да, а что с ней? – испугалась Екатерина Максимовна.
– Ты знаешь, я ведь ее мужа в Новосибирске видел!
– А-ах... Егора? И что? Говорил с ним?
– Нет, не успел. Мне показалось, что он с этими жуликами был.
– А ты не обознался?
– Да вроде он... Похож вроде... Может, сообщить ей?
– Уж не знаю... А вдруг ты обознался? Не знаю.. Что ей сердце бередить? – сокрушенно вздохнула Екатерина Максимовна, взглянув на Тоську. Та кивнула: «Да, конечно... Бередить-то зачем?»
Они попрощались со всеми, вышли. Во дворе курили мужики. Разговаривали. Погромыхивал голос дяди Лени. Прорезался жидкий тенорок Пронькина.
– Ты завтра в район не собираешься? – окликнул Тоську Платон. – А то я после обеда поеду!
– Чо там делать будешь? – с деланным удивлением воскликнул Пронькин.
– Бумаги надо отвезти с нашими обязательствами. Завтра в районе совещание. Будут к Первомаю итоги подводить и новые обязательства брать и нам давать!
– А-а... – с недовольством сказал дядя Леня. – Опять обязательства надо будет брать! Всё берем, берем... А исть ни хрена нету!
Подвыпившая компания добродушно засмеялась: «Уж у Леонида Демьяныча-то ни хрена нету, чо поисть! Чья бы корова мычала!»
Тоська тоже улыбнулась, взяла Екатерину Максимовну под руку, они вышли за калитку и, не спеша, пошли по дороге к дому учительницы.

***

Тоська вдыхала запах земли, освобожденной от снега теплым весенним солнцем, запах пробуждающегося леса, темный силуэт которого опоясывал деревню.
Запах весны...
Они шли и молчали. Каждый думал о своем. Екатерина Максимовна заговорила первой.
Тоська кое-что уже слышала от Анны Константиновны: короткое и недосказанное. Рассказ учительницы не объяснял эту недосказанность, а, наоборот, накладывал на нее какую-то фантастическую окраску.                Приключенческий фильм, детектив, выдуманная тайна с придуманными страстями, которыми любили делиться школьные подружки. Страсти подружек были только любовные. Других страстей для них не существовало!
А здесь – всё другое...
Но никак – не реальная жизнь с реальными людьми.
Вечерний весенний воздух и взволнованный рассказ Екатерины Максимовны кружили голову, как шампанское, чьи легкие, искрящиеся пузырьки делают фантазии впечатлительных людей таинственными и одновременно реальными.
Проводив учительницу, Тоська отправилась домой, переполненная ощущением тайны, не до конца открытой и потому влекущей. Она шла по неровной дороге, блестевшей в выбоинах изломами тонкого льда, хрустящего под ее ногами, и услышанное ею почему-то обретало беспокойную окраску. На сердце было тревожно. Что-то должно было случиться. Нехорошее. Тоська чувствовала это. Или это яркая луна так действовала на нее?
В избе светилось кухонное окно. Кто-то из девчонок не спал.
Дверь была не заперта.
Не спали обе. Сидели за столом под уютным светом от абажура, разговаривали.
– Ну наконец-то! Ты что так долго? Мы уже волноваться начали! И спать хотим!
– Заговорилась с Екатериной Максимовной.
– И о чем таком?
– Только чтобы никому! – Тоська подсела к ним.
– Могила! – любопытно взбодрились подружки и приготовились слушать.
– Помните, я вам рассказывала про Анну Константиновну?
– Ну?
– Владимир Трофимыч в Новосибирске ее мужа увидел!
– Ну и?
– Что, ну и…? Он же уехал. И пропал. О нем ничего известно не было. И вдруг Владимир Трофимыч его увидел. Да еще с жуликами...
– Подумаешь! Ну, значит, бросил их... Ушел, и стыдно сказать. Я сколько угодно таких случаев знаю. Вот сосед у нас был...
– При чем здесь сосед? Здесь всё другое!
– Другое? Как там у твоего Толстого про несчастливые семьи? Все похожи? – зевнув, поднялась из-за стола Валь Санна. – Мы-то думали, что-то действительно интересное. Пошли лучше спать! Поздно уже! Я спать хочу!
– У моего Толстого – как раз наоборот! Ну и как хотите! Больше я вам ничего рассказывать не буду! – обиделась Тоська и тоже пошла готовиться ко сну.
Погасили свет, легли. Перед тем, как засыпать, помирились.
Подруги заснули. А ей не спалось. 
«Конечно, девчонки правы, из семьи уходят. Дело житейское. Но он же не бросил их! Тогда зачем? Во имя чего? Я понимаю, был бы он разведчиком! – проваливалась Тоська в сон. – А может, он и есть разведчик? Как Екатерина Максимовна рассказывала? Я его почти и не знаю...»
«Что я знаю о нем? – Тоська встряхивалась от сна. – О ком это я? О Ходасевиче?» Опять погружалась в сон, как в воду, и всё виденное и слышанное, искажаясь, становилось ясным и понятным и приобретало реальные – осязаемые черты.
«Могу предположить, что он был человеком желчным, ядовитым, но принципиальным в литературных вопросах. Глаз-алмаз... Талантливым поэтом. ...Может, даже по-житейски равнодушным к близким, принесшим им горести и несчастье... И жизнь, как и положено у таких людей, была «неупорядоченной» из-за беспокойного поэтического дара. В него трудно было влюбиться. Но в него влюблялись. Его любили... О чем я опять?..» – просыпалась Тоська и снова засыпала.
«При чем здесь Ходасевич? Он давно умер. И Екатерина Максимовна рассказывала о другом человеке. Но что удивительно: имя, образ поэта, его творчество продолжают свое существование здесь, сейчас... Этот человек завидовал его стихам? Каким? Этому?»
И она вдруг во сне вспоминала мерно читающий голос Анны Константиновны.

...когда нездешняя прохлада
Уже бежит по волосам...
Глаз отдыхает, слух не слышит,
Жизнь потаенно хороша,
И небом невозбранно дышит
Почти свободная душа...

«Господи! Как красиво! А у него под рукой были чужие стихи, неизвестные, неопубликованные? Он взял что-то с собой. А зачем? Зачем? Желание славы? Или что-то более простое и житейское, связанное с его плохим характером? А эту рукопись он тоже мог бы опубликовать как свою? Она ее прочитает и что-то поймет! Обязательно поймет! Из глубины времени поэт передаст ей какую-то тайну! Пусть зашифрованную! Она поймет! Ой! Мамочки! – во сне с ужасом подумала Тоська. – Я же про нее забыла! Где она?»
Сон мгновенно прошел. Она села на кровати, пошарила рукой за тумбочкой, нащупала портфель, ухватила его за ручку и на цыпочках вышла из комнаты.
Включила свет, поставила портфель на стол, открыла его...
«Здесь, на месте…» – отлегло от сердца. Она вынула и осторожно положила сверток на стол. Развернула газету... И ахнула! В газете лежали листы нарезанной серой бумаги, из какой в магазине продавщица Паня делает кульки для сахара. Она переворошила их в какой-то глупой надежде... Заглянула в портфель. В отделении лежал только белый конверт Кондрата.
Желтого конверта не было!
Сердце заколотилось быстро и громко, в висках застучало… И стало страшно: «Что я скажу Анне Константиновне?»