Про Тоську. глава 4. Школа. ч. 7

***

– Грязищу всю обтираем! Ну-ка, вертайсь, обтирай покрепче! – командовала школьникам уборщица Клавдия, та, которая «одиёт и снашивает казенные халаты дома, а не на работе».
Вот и сейчас у нее под ватником – линялый затрапезный халат. И чо теперь? А ничо… Еще год послужит. А новый, недавно выдаденный директором, – синий, сатиновый! Не на работу же его надевать! Он – дома до теплых дней. Можно будет надеть его с носочками, босоножки на каблуках, подпоясаться и пойти в магазин… Да, и обязательно бусы. Те, зеленые, шариками. Чтоб продавщица Паня в капроновой косынке, модно повязанной вокруг дули на затылке, увидела и, поджав губы, спросила:
– Всё невестишься?
– А чо, не всё ж тебе! Мы тоже могём! – ответит Клавдия и засмеется. Чего-нибудь купит, чтоб не подумали, что специально зашла покрасоваться, а потом пойдет в клуб смотреть фильм. Или можно будет в район поехать, сходить там в клуб… Или на танцы. Засидевшаяся в девках Клавдия была уже в таком возрасте, когда жениха надо искать срочно. Но в деревне для нее женихов не было, а искать в других местах мешали больная мать и хозяйство. За той и другим нужен был уход.
На крыльце школы, перед входной дверью, был выстелен прямоугольник мокрой мешковины, от которой шел пар. Клавдия с красными от горячей воды руками стояла стражем рядом.
Чап… чап… слышалось со стороны дороги. Идут, идут, несут грязь.
Остатки губчатого снега подтаивали на солнце под забором, дорога светилась буро-коричневой грязью, на которой сходились и расходились рельефные следы шин машины Платона. В колее стояла вода. Чав, чав… Весело чавкала грязь под сапогами учителей и учеников. Перед входом на школьный двор они останавливались, болтали сапогами в лужах.
Потом выбирали на дворе проплешину с сухой прошлогодней травой и, выворачивая ноги, возили по ней сапогами, стирая оставшуюся грязь. А уж потом – на крыльцо, к мешковине.
Тоська проделала всю эту процедуру, но Клавдия (голова вниз, на ноги) чуть было не турнула ее с крыльца, чтоб «обтирала покрепче». Ученики запрыскали, она голову подняла, увидела, что училка: «Здрас-сьте..». Недовольно посторонилась. «Этим, как его… «братством» бы всё ей с учениками заниматься, а чтоб ноги вытереть… Пальто до колен и ноги цыплячьи… Разбери тут…»
На уроке яркое солнце заливало весь класс. Тоська открыла форточку. И глубоко вдохнула весенний солнечный воздух. Вместе с ним внезапно пришла радость, ощущение, близкое к счастью, которое – обязательно навсегда... Несмотря ни на что! Несмотря на потерянную или украденную рукопись, на предстоящее объяснение с Анной Константиновной…
Волшебство весеннего воздуха было знакомо ей с детства. Она улыбнулась и, закрыв глаза, подставила лицо солнечным лучам.
Пятый класс писал сочинение на свободную тему. Писали – да не писали. Поглядывали искоса по сторонам. Пялились в потолок. Заметили улыбку у учительницы. «Чой-то она? – подталкивали локтем соседа. – Глаза закрыла! Гы-ы-ы…»
– Вы можете описать интересный случай, который произошел с вами. В походе, в лесу, дома. Что вы интересное прочитали, с каким интересным человеком познакомились, почему этот человек интересен вам, – повернувшись к классу, помогла ученикам Антонида Екимовна. Услышав конкретное задание, ученики склонились над тетрадями.
Она еще постояла у окна и пошла по рядам.
«Мы с пацанами осенью ходили в лес. Хотели с ночевой. Мать сказала, что застудимся. Тогда мы взяли с собой картошку, спички и Антониду Екимовну с гитарой. Без этого в лесу никак нельзя. И пошли без ночевы. Мы пекли и ели картошку, а Антонида Екимовна играла и пела. Мы хорошо провели время. Антонида Акимовна – интересный человек. Мы с ней знакомы».
Она потрепала хулиганистого Вовку по голове, он поднял бойкие глаза:
– Чо, хорошо написал?
– Отлично! И пошла дальше по рядам, пробегая глазами написанное в тетрадях.
«Мой батя работает трактористом. Я тоже буду трактористом. И мы будем вместе попахивать в поле. Я еще не познакомился с интересным человеком…»
«Я всегда помогаю матери, когда выучу уроки и прочитаю интересную книгу. Я кормлю кур, гусей и другую домашнюю утварь…»
А вот и свобода мысли: «Все люди родятся одинаковыми, то есть никакими…» Ваня Сенцов. «А где же дед и его след?» – спросила. Ваня удивленно поднял глаза. Тоська улыбнулась и потрепала его по макушке: «Вот-вот! Не надо про деда!»
Она опять подошла к окну. Задумалась. «Надо ехать. Сначала поговорю с Кондратом. Просто поговорю, ни в чем его не обвиняя. Вдруг это не он? Ведь он мог бы взять рукопись и у себя дома. Не знал, где спрятана? Вряд ли. Да и я вернула бы ее перед своим отъездом. Спешил? Нужна была срочно? Зачем? И когда успел? Когда за гитарой зашел в комнату? Девчонки говорили, что долго был там, коряги разглядывал, искал гитару. Хотя, она на виду висит, над тумбочкой. А «архивный» портфель – за ней. Но он не знал про него!» – в который раз пыталась понять Тоська. – Поговорю с ним и всё пойму. Поеду сегодня! Платон после обеда в район едет. Будь что будет! И она решительно тряхнула головой.
Зазвенел звонок. Ученики, как с низкого старта, тут же сорвались с места и, шмякая тетрадями об стол, выскакивали из класса, как будто в коридоре «мёдом намазано, и всем не хватит», как говорила Клавдия. Тоська собрала тетради в стопочку. Положила в портфель, чтобы проверить сочинения дома в выходные дни.
Уроков сегодня больше не было, и она отправилась домой по весело, не под настроение, чавкающей под ногами грязи.

 ***

«Поехала в Сибирское. По делам». Оставив записку на столе, Тоська побежала на «народную остановку». Машина Платона была на месте. Она привычно уселась на продавленное сиденье, положила на колени портфель. В портфеле лежал газетный сверток с серыми листами и кулек купленного в магазине печенья. На всякий случай.
Платон, как всегда, не спеша вышел из сельсовета с бумагами, подошел к машине, попинал переднее колесо, присел перед ним и стал что-то там внимательно разглядывать.
Тоська привычно и терпеливо ждала.
Насмотревшись на колесо, он встал, открыл дверь, запрыгнул в кабину, как всегда, не удивившись пассажирке.
– Ну чо, поехали?
– Ага! Вперед!
Платон выжал сцепление и привычно зарулил по езженной-переезженной им дороге.
Тоська приготовилась молчать. Но неожиданно он заговорил.
– А почему ты в район с этим... комсомолом не уехала? Таисья уехала, а ты – нет! Была б щас там начальницей! Тебя ж звали!
– Комсомол передумал. Я не понравилась.
– Да ладно! – недоверчиво глянул он на нее.
– Правда! Но ничего. Они мне тоже не понравились!
– А… Понятно. Стало быть, жених дома ждет?
– С чего ты взял? Вроде как нет… – почему-то неуверенно сказала Тоська.
– Да чо там… Есть!
Тоська удивленно на него, а он, улыбнувшись, подмигнул ей. И опять замолчал.
«Надо же! Все всё про меня понимают! А я сама с собой не разберусь! И рукопись пропала…» – тоскливо вздохнула Тоська и в который раз попыталась понять, кто это мог сделать: «Девчонки про нее не знали, да она им и не нужна! Дверь у нас почти всегда открыта. Мог войти, кто угодно! Может, опять эти пацаны?..»
Тоська вспомнила, как прошлым летом, уезжая в отпуск, оставила у Василисы на хранение свой портфель с дневниками, письмами, студенческими фотографиями… Та дома его не оставила: «свекровка любопытная», а отнесла  в хозяйственную пристройку во дворе, спрятала между какими-то досками. Обнадежила: «Сюда никто не ходит! Никто не возьмет!» Напрасно. Когда Тоська в августе вернулась после отпуска в деревню и забрала портфель, он был подозрительно похудевшим. Дневники и фотографии исчезли. Василиса развела руками: «Не знаю, кто это сделал! Может, пацаны залезли водку пить и нашли?..»
Ничего такого секретного и порочащего ее в дневниках и фотографиях не было. Но это было личное, сокровенное, предназначенное только ей самой. Тоська переживала и не знала, как ей поступить. Кто это сделал? Где содержимое портфеля сейчас? У кого? Кто-то сказал, что видел одну ее фотографию дома у лаборанта Олешко. Тоська не поверила.
Обратиться к участковому, который иногда приезжал откуда-то в их деревню? Она даже не знала, что он за человек. Как отнесется? Она – чужая, а те, кто украл, свои!
Не хотелось еще привлекать к личному общее внимание. Да и подводить Василису! Свекровь опять ее пилить будет. Так и не сказала никому. Только уезжая из деревни уже навсегда, узнала она правду.
– Ты когда назад? – спросила она у Платона, когда приехали.
– После совещания. Когда все бумаги оформят. Всегда долго возятся. Пока то да се… Я к своим успею заскочить. Ты приходи часикам к шести!
Платон уехал. И Тоська, волнуясь, направилась к дому Анны Константиновны. Калитка была закрыта изнутри на щеколду. Она подтолкнула ее, втиснув руку в щель, и пошла по доскам, проложенным по двору, грязному и мокрому от стаявшего снега. Поднялась на крыльцо, постучала. Один раз, другой… За дверью было тихо. Значит, объяснение откладывается. Волнение отпустило. Она сошла с крыльца, пошла по доскам к калитке. На полпути вдруг оглянулась, взглянула на окно. Показалось, что дрогнула тюлевая занавеска. Кто-то есть дома? Она остановилась. И вдруг на подоконник вспрыгнула черная кошка! «Откуда она взялась? Я что-то не заметила ее, когда была у них!» Тоська даже поежилась и пошла к калитке…

– А Аня сегодня не работает, – сказала Нина Петровна, продавщица в книжном магазине, куда Тоська отправилась после неудачного похода к Анне Константиновне.
– А где ее найти? Дома нет. Кошка какая-то за окном сидит… У них же кошки не было!
– Про кошку не знаю, – покачала головой Нина Петровна. – А вот Аня… Может, она пошла Кондрата провожать? Сегодня экспедиция уезжает. Кондрат с ними…
– Кондрат уехал? Жаль...
– Ну так вернется! Он теперь в артели сторожем работает. А в ресторане больше не играет! Турнули их!
– Турнули? За что?
– За то, что песни русские плохо поют!
– Надо же! И кто определил, что плохо? «А судьи кто?»
– Это еще, когда в ресторане свадьбу агронома справляли, – Нина Петровна оперлась о локтями о прилавок, подавшись поближе к Тоське, и с удовольствием сплетницы стала  рассказывать. – Дело было так. С Кондратом  гость важный повздорил...
– Это, который в бурках...
– Наверное. Хотел он заказать им песню. А они ему не спели. Сказали, что таких песен не поют. Он пообещал им неприятности. Думали, проспится, забудет. А он «телегу» накатал в райсовет. Не хотят петь русские песни, битла нечесаная, поют чуждую для народа и общества музыку! Начальство отреагировало. Создали комиссию. Председателем – Таись Матвевну. Николу Кузьмича, как местного композитора и меня – от интеллигенции.
– И что? Никто не заступился?
– Комиссия не заступается, а проверяет! – назидательно сказала Нина Петровна и продолжила: – Велели Кондрату представить репертуар их ансамбля. И исполнить новую песню «Кедрач» на слова Таисии Матвевны и музыку Николы Кузьмича. У меня текст ее где-то остался, – Нина Петровна достала из-под прилавка старую папку. Порылась в бумагах… Нашла листок и  протянула Тоське.

Вот стоит кедрач над кручей,
Не сломить его ветрам,
Потому он всех могучей,
Чтобы счастье было нам…
Припев: Кедрач ты мой…

– И что? Они спели? – не удержалась от улыбки Тоська, представив Кондрата, поющего эти слова.
– Спели. Кондрат аранжировку сделал. У Кузьмича музыка, как «По долинам и по взгорьям»! А слова, говорит, будем считать иностранными. Поем же на английском! Это мне потом Аня рассказала. Ребята чубчики пригладили, белые рубашки надели, галстуки – всё, как положено! – с воодушевлением рассказывала Нина Петровна. – Запели «Кедрача». Только не в маршевом ритме, а распевно, на несколько голосов, как балладу. Сейчас это модно! Кузьмич, как услышал, аж затрясся! «Где ритм? Где оптимизм? Это же джаз какой-то!» Таись Матвевна тоже была недовольна: «Вы испортили советскую песнюЙ Исказили ее смысл! Нарочно или нет, будет решать комиссия. До ее решения работу в культурном месте в ресторане запрещаем!» Вот так и запретили!
– «Сегодня ты играешь джаз, а завтра – Родину продашь!» – вспомнила Тоська.
– «Сегодня он пошел вприсядку, а завтра сядет он за взятку!»
– «Сегодня ты играешь «Фа», а завтра пропита софа!»
Посмеялись.
– А в ресторане кто теперь играет7
– Ансамбль клубной самодеятельности.
– Может, Кондрату надо было поговорить С Таись Михалной и Кузьмичем? Объяснить, что они музыканты, что они не искажают, а просто слышат музыку по-другому. И пообещать, что всё исправят!
– Кондрат – гордый! Не пойдет на это.
– По правде сказать, я бы тоже не пошла!
– Смирения у вас нет, – укоризненно покачала головой Нина Петровна. – Смирение перед людьми, которые Кондрата обидели? Можно сказать, унизили!
– Смирение перед истиной! Ему надо было отнестись к тому, что произошло как к чему-то естественному и понятному… Люди же… обычные люди… Природа… Истина… Смирись перед истиной… Понимание этого приходит с возрастом! Бывает, что и не приходит… А бывает, что поздно, – сказала и чему-то вздохнула.
– А как же у Пушкина? «...для власти, для ливреи /Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…»
– «..Зависеть от властей, зависеть от народа – Не всё ли нам равно? Бог с ними...» Это тоже его слова!
– Нина Петровна, я еще, наверное, не доросла до понимания этих слов! Мне просто хочется ему помочь!
– Попробуй сама поговорить с Таисей Матвевной! Она – женщина отходчивая. Могла бы им разрешить работать! Только по-умному надо поговорить!
– Хорошо. Только, где поговорить с ней? Не домой же идти без приглашения!
– А у них сегодня собрание! Сейчас позвоню, узнаю, когда закончится!
Нина Петровна ушла в подсобку. Вернулась скоро.
– Давай, иди быстрей! Она у себя!
– Бегу! – заторопилась Тоська. – Только научите, скажите в двух словах, как это – по-умному?
– Слушай!

***

Таисия Матвевна в серой водолазке под просторном черным костюмом с институтским значком на лацкане сидела за массивным столом, на одной стороне которого высились стопки бумаг и папок, на другой – два черных телефонных аппарата с длинными шнурами, которые вились по столу, прежде чем исчезнуть за его краем, а по центру стоял чернильный прибор.
Прямо, иллюстрация к ее недавнему стиху «Кедрач над кручей»!
В нем был своего рода ее ответ на поступок поэтессы Сафо, когда она бросилась с утеса из-за несчастной любви. Нельзя быть слабой, утверждала Таись Матвевна в этом стихе. Кедрач не сломить ветром. Только разве молодежь поймет! Вон Кондрат, когда она про Сафо намекнула, только глазами хлоп-хлоп… Ничего не знают!
Стихи не должны лезть в душу так, чтобы будоражить и рвать ее, особенно если она, только что, сложена по кусочкам.
Когда заболел ее единственный сын и врачи сказали, что – неизлечимо, как рвалось ее сердце, как разрывалась душа… Коллектив ее поддержал! Обошлось, слава Богу! Но до сих пор она зализывает, залечивает, латает свои раны. И не хочет больше никаких волнений извне. Таись Матвевна помнила фразу институтского преподавателя. Цитируя кого-то (кого, она снова  забыла), он сказал: «Вместо христианской культуры личности пришла эра безбожного коллективизма…» Хорошо это или плохо, она тогда для себя не уяснила. А спросить постеснялась. Сейчас поняла. Хорошо. Когда с коллективом – всегда хорошо. Страшно, когда одна и наедине с Богом! И она отвергала стихи, где чувствовала это единение. Такое пишут те, у кого  – мозги набекрень. Только коллектив может помочь во всём. Только не остаться одной! Наедине со своими мыслями! Стихи должны нести оптимизм! Придавать уверенность в себе! Давать дополнительные силы для жизни! Об этом будет ее следующий стих…
В дверь постучали. Как некстати! Разрушался творческий процесс!
Крикнула недовольно: «Да!» Дверь открылась.
– Здравствуйте, Таисья Матвеевна!
– Антонида Екимовна!
– Не помешала? Вот приехала, дай, думаю, зайду.
– Чаю хотите? – Таись Матвевна грузно выбралась из-за стола. Включила кипятильник. – Ну, рассказывайте, как вы там без меня? – спросила, возясь с чашками и заваркой.
– Без вас тяжело, но пока справляемся.
– А я скучаю по школе, по коллективу, – обернулась к ней Таисия Матвевна и, вздохнув, разлила чай по чашкам, поставила их на журнальный столик у окна. Привычно села в низкое кресло.
– Присаживайся! – кивнула на кресло напротив.
– У меня печенье! – достала Тоська кулек. Таисия Матвевна благосклонно кивнула, и она вытряхнула печенье на тарелку. Стали пить чай. Разговаривать.
– Таись Матвевна, а вы, оказывается, стихи пишете? – как бы ненароком спросила Тоська.
– Ой, ну вы скажете! – Таисия Матвевна неожиданно смутилась и привычно утерла нос, шумно хлюпнув.
– Да-да! Я слышала, как песню на ваши стихи хвалили! Говорят, что «Сибирские фанты» ее разучили и исполнили. Все ждут, когда можно будет ее услышать! «Фанты» на фестиваль собираются. Вон в прошлом году в Горьком были. А сейчас, кажется, в Новосибирск! А вы молчите, ничего не говорите!
– Ну, я как бы соавтор, – Таисия Матвевна, польщено улыбаясь, прихлебнула из чашки. – Музыку-то Николай Кузьмич сочинил. Правда, эти «Фанты» не смогли ее исполнить. Сложная оказалась для них. Привыкли: трень-брень…
– Но слова-то ваши. А вы напишите еще одно стихотворение, а Кондрат сам его на музыку положит. Он – хороший музыкант! И они исполнят ее. Сначала в ресторане, а потом – на фестивале! Вы прославитеь на всю страну!
– Да? На страну? Я даже и не знаю! А Кузьмич? – растерялась Таисия Матвевна.
– Таись Матвевна, вам слава в руки идет, а вы… При чем здесь Кузьмич?
– Конечно, у  меня есть кое-какие наметки… Первый куплет. Я думаю с этим можно уже начать работать!
Она выбралась из кресла, подошла к столу и принесла листок с началом нового стиха, над которым она работала перед перед приходом коллеги.
Тоська взяла, прочитала…

Чтоб город пел и цвел
В садах и райских кущах!
Чтоб человек в нем жил
И становился лучше…

Стало тоскливо. «И это, Нина Петровна, называется подойти по-умному?» Но выручать, так выручать!»
– Как вы думаете, не заменить ли «жил» на «был»? Философски глубинней звучит! «Быть или не быть?» И у вас прозвучит ответ на этот вопрос: Быть!
– Вот-вот! – обрадовалась Таисия Матвевна. – Вы уловили самую суть! Заменю!
– Давно уже не преподавали литературу! Пушкин, Лермонтов… Всё в прошлом?
– Ой, не говори, Тонь! – искренне и расстроенно сказала завуч. – На этой руководящей работе руки не доходят почитать книги, вспомнить что-то из программы! Уже забывать стала имена поэтов! А когда еще свое творчество в голове! – Таисия Матвевна обреченно вздохнула.
 – Понимаю. Но вы всё-таки дайте Кондрату свои стихи. Он песню сделает. Прославит!
– «Что слава? – Яркая заплата на ветхом рубище певца?» – с неожиданной грустью произнесла завуч.
– Вы правы! – обрадовалась Тоська ее преображению и продолжила: – «Что слава? Шепот ли чтеца? Гоненье ль низкого невежды? Иль восхищение глупца?.. Лорд Байрон был того же мненья! Жуковский тоже говорил!..»
– Да? И он – тоже? – деловито прищурила глаза Таисия Матвеевна и стала прежней.
– Да, тоже! Пусть не слава! Просто дайте песне жизнь. А еще бы инструменты им вернуть! И место для репетиций и работы. А? Таись Матвевна?
– Конечно, стихи дам. И всё вернем. Пусть работают, – великодушно объявила Таисия Матвевна, размягченная разговором, где было место и литературе, и к месту вспомненной и озвученной ею цитате из Пушкина. – Я думаю, они всё поняли.
– Спасибо, Таисия Матвевна!
– И тебе спасибо, что заглянула. Всем передавай приветы!
– Обязательно.
– Как будет время – приеду!
– Приезжайте! Будем рады!
Тоська положила листок на стол. И вышла.


Уже вечерело, подморозилась грязь. Идти по этим колдобинам было трудно. Немного противно от собственного лицемерия. Вроде бы помогла, а противно. Кондрат откажется? Я бы отказалась.Так, теперь куда? К Анне Константиновне? Не поздно?
  И с облегчением решила: « Поздно. Лучше еще раз приеду!»
Пошла к площади. Платон должен был ее ждать. И тут увидела в стороне от дороги Анну Константиновну. Она была не одна. Спиной к Тоське стоял какой-то мужчина. Они разговаривали. Потом мужчина взял Анну Константиновну под руку (ей показалось, что она невольно отстранилась от него), и они пошли в сторону от Тоськи. «Ладно, в следующий приезд…»
На площади стояла машина Платона. Тоська подошла, залезла в кабину и стала ждать.
Ждала недолго. Платон медленно, вразвалку подошел к машине, опять попинал ногой колеса, открыл дверь кабины, сильным движением подтянулся на сиденье. Молча завел мотор, и грузовичок затрясся по неровной дороге.
Усталая от неприятного ей разговора, Тоська смотрела в окно, собираясь дремать. Глаза уже закрывались.
– Смотри, какие машины в районе! – Платон махнул рукой в сторону от дороги. Тоська увидела черную «Волгу». Всмотрелась…
– Нет, это – не местная. Номера новосибирские…
– В гости приехали! – Платон развернулся и выехал на дорогу. – А мы – домой! Скоро дома будем, – весело говорил он., набирая скорость.
Тоська молчала, тревога холодной змеей заползла за воротник. Ей вдруг стало неспокойно. «Из черной «Волги» выходят …в по;льтах своих кожаных…» – вспомнила она рассказ директора про встречу с «музейными работниками» в Новосибирске. И здесь тоже: мужчина, правда, не в пальто, в куртке… и черная «Волга»!…
– Платон, мне надо вернуться!
– Забыла чо?
– Да. Пожалуйста! – заискивающе попросила Тоська.
– Может, потом заедешь… – неуверенно начал он.
– Нет! Надо сейчас! Пожалуйста! Останови там, где «Волгу» увидел!
– Ну… Щас развернусь… – недовольно сказал он. Развернулся и поехал назад.
– Ну вот здесь, вроде!
Тоська поспешно и неловко спрыгнула на землю, попав каблуком на колдобину так, что подвернулась нога, но она не обратила на это внимание. Волнение охватило ее. «Волги» на месте не было.
– Еще немного подожди, а?
– Ну…
– Я скоро! – пообещала Тоська и побежала к дому Анны Константиновны.
На улице уже стемнело. На деревянных столбах под ржавыми козырьками тускло зажглись лампочки. Калитка была открыта. Поблескивали льдинки на досках, проложенных по двору. Изба с темным окном на кухне выглядела неприветливо и даже угрожающе. Уличный фонарь освещал лишь боковую сторону дома.
Тоська поднялась на крыльцо, взялась за дверную ручку… Она поддалась под ее рукой. В сенцах нащупала еще одну… Вошла, и сразу почувствовала горьковатый, эфирный запах герани.
– Анна Константиновна!
В доме стояла тишина. Тоська напряженно вслушивалась в нее… Вспомнилось, как говорила, что тишина вслушивается в нее саму. И что она слышит? Звон в ее голове? Сильные толчки сердца, шум в ушах? Вокруг темнота, кажущаяся пустой… Но в ней кто-то есть! Тоська постаралась успокоиться, прошла вперед к комнате, в которой была в прошлой раз. Толкнула дверь…
– Анна Константиновна!
Тусклый свет от уличного фонаря лежал светлым пятном на половицах и комнату не освещал. Тоська, не сводя глаз с этого единственного светлого места, стала шарить рукой по стене в поисках выключателя.
И вдруг на пятно на полу легла большая тень. Тоська подняла глаза и замерла в ужасе… Из-за двери рядом, закрывая свет из окна, выдвинулось что-то бесформенное, черное, без ног и головы…
Она в ужасе отшатнулась назад, крик застрял в горле и, захлебнувшись воздухом, она бросилась прочь. На ватных ногах скатилась по ступенькам, побежала, скользя по доскам, заглатывая ртом воздух: а-а-а-а… Добежала до машины и, задыхаясь, закричала:
– Быстрей!!! Там!.. Там!..
Платон вылез из кабины и быстро зашагал в сторону от дороги.
– Ты куда?
– Я – за Пашкой. Участковым. Это близко. Жди здесь!
Тоська осталась стоять, нетерпеливо и опасливо пошлядывая в сторону дома Анны Константиновны. Дорога, слабо освещенная редкими фонарями, была пуста. Вскоре показался Платон с молодым парнем в милицейской фуражке и теплой куртке. Втроем они быстро зашагали к дому. Тоська почувствовала себя под надежной защитой. По пути она рассказала, что видела... Пашка уверенно взошел на крыльцо, дернул дверную ручку. Дверь была заперта. Он вопросительно взглянул на Тоську.
– Но я только сейчас была в этом доме! Правда!
– Может, хозяйка вернулась? – участковый заколотил кулаком в дверь. Потом спустился с крыльца и постучал в окно.
– Давайте замок сломаем! – предложила Тоська.
– А если хозяйка сама закрыла и ушла куда–нибудь?
– Куда? Поздно уже!
– Всё. Надо маленько подождать! – сказал участковый Пашка.
– До сегодня?
– До завтра! – твердо сказал Пашка и пошел к калитке.
– Ну не знаю. Подождем до завтра! И участковый Пашка пошел к калитке.
Тоська с Платоном пошли следом. Он довел их до машины и, прежде чем расстаться, записал Тоськины данные: «Так положено!»

– Ну чо? – спросил Платон, когда они уже тряслись по дороге в машине. – Привиделось или правда был кто-то?
– Был! Я видела! – Тоську немного лихорадило. – Это так страшно! Черный, огромный… И – на меня!
Платон искоса взглянул на нее.
– Это тот – на «Волге»… – рассуждала она.
– Да машины уже не было, когда мы вернулись!
– А если он ее на другое место перегнал? И убежал из избы к ней огородами…
– И дверь на ключ закрыл?
– Значит… – Тоська взглянула на Платона: «Не догадываешься?» Он пожал плечами: «Нет!»
– Это был кто-то свой! Никуда не убегал, просто закрыл дверь на ключ!
Платон искоса глянул на нее, хмыкнул. Тоська закрыла глаза, сосредоточилась, раздумывая… Мысли были ясные и четкие… Анна Константиновна – оборотень! Ночью превращается в чудовище… Днем – в черную кошку… Это была она… – она передернулась и открыла глаза.
– Чо приснилось?
– Жуть!
– Приехали, – кивнул Платон на темные окна избы. – Девчата спят. Проводить? Не боишься?
– Нет, спасибо! Не боюсь!

Утром Тоська ничего девчонкам не рассказала. Никому не рассказала. И Платон был не из болтливых. Он только обещал позвонить другу Пашке и узнать, есть ли какие новости. Тоська ждала какого-нибудь сообщения. Ждала недолго.
С урока ее вызвал встревоженный директор.
– Следователь с района звонит! Чо случилось?
– Сейчас узнаю! – заволновалась и Тоська. Взяла трубку.
– Следователь Валентин Валентинович Штавбонько, – услышала она. Следователь приглашал ее на завтра к себе: «У следствия есть вопросы!» – сказал он. Но что за вопросы и что с Анной Константиновной, он объяснять не стал.