Ночи Дуниной рощи

В девятнадцатом веке, там, где нынче шумит Барнаул, раскинулась сосновая и еловая роща. Воздух был чист и прозрачен, напоен смолистым ароматом и пением птиц. Не было ни грохота фабрик, ни лязга заводов, лишь редкие повозки скрипели по пыльным дорогам, да изредка доносился лай собак из дворов, что теснились по окраинам.

В одном из таких дворов жила Евдокия, которую в просторечии звали Дуней. Но не просто Дуней, а Дуней Полковой. И прозвище это было не случайным, а горьким и зловещим. Дуня была женщиной, что знала многих офицеров и солдат, ибо полк их стоял неподалеку. И всякого, кто с ней связывался, Дуня награждала сифилисом, да таким лютым, что солдат списывали со службы, а офицеры, порой, теряли не только честь, но и жизнь.

Одни шептались, что Дуня повесилась, не выдержав позора и того, что ее бросил один из офицеров, оставив с недугом и разбитым сердцем. Другие же, сжимая кулаки, рассказывали, что солдаты, прознав про ее страшный дар, в ярости порубили ее шашками, а тело скинули в овраг рощи, забросав ветками и дровами, и подожгли, чтобы и следа от нее не осталось. Дым от того костра, говорили, еще долго висел над рощей, напоминая о страшной расплате.

Прошли годы, пронеслась революция, изменив мир до неузнаваемости. В одну из ночей, когда луна пряталась за рваными облаками, а ветер шелестел в верхушках старых сосен, красноармеец Кондрат забрёл в ту самую рощу. Он был измотан долгим переходом, его шинель пропахла дымом костров и порохом, а в глазах застыла усталость.

Вдруг, из тени старой ели, выступила некая фигура. Женщина. Ее лицо было бледным, почти прозрачным в лунном свете, а глаза казались бездонными.

— Меня звать Евдокия, — произнесла она голосом, похожим на шелест осенних листьев. — А как вас величать?

Кондрат вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Он повидал многое на своем веку, и призраки его не пугали.

— Красноармеец Кондрат, — ответил он, поправляя винтовку. — Ранее служил белым в Томске да на Дону, а теперь вот у красных, перевели в Сибирь. А что ты одна, да ночью тут?

Евдокия вздохнула, и этот вздох показался Кондрату невыносимо долгим и печальным.

— Да двор мой то, да избу сожгли белые. Вот и скитаюсь тут одна ночами.

Кондрат кивнул. Он слишком хорошо знал эту историю. Отступающие белые оставляли за собой выжженную землю.

— Ох уж эти белые, — пробормотал он. — Всё жгли, когда отступали. А где ж ты зимой то, а летом, когда тучи комарья, да мошкары?

Евдокия чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке Кондрату почудилось что-то жуткое, неземное.

— А вот какой солдат и офицер запустит, там и…

Кондрат осекся. Он понял. Бродяжка. Но не просто бродяжка. Что-то в ее словах, в ее взгляде, заставило его сердце сжаться.

— Стало быть, ты бродяжка, — повторил он, пытаясь придать голосу твердость. — Евдокия, а жены то у меня нет, была, да спуталась с белыми.

— И ты не знаешь, где она? — спросила Евдокия, и в ее голосе прозвучала странная, почти хищная нотка.

— За границей, видимо, — ответил Кондрат, отводя взгляд. Он не хотел думать о своей жене, о ее предательстве.

Евдокия молчала, глядя на него своими бездонными глазами. В воздухе

зависло напряжение, словно невидимая нить связала их в этой темной роще. Кондрат почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с ночной прохладой. Он ощущал на себе взгляд, который проникал сквозь его шинель, сквозь его усталость, прямо в душу.

— За границей, говоришь, — прошептала Евдокия, и ее голос стал еще тише, почти неслышным, но от этого еще более зловещим. — А может, она здесь, Кондрат? Может, она где-то совсем близко, и ты ее не видишь?

Кондрат вздрогнул. Слова ее звучали как предсказание, как угроза. Он вспомнил слухи о Дуне Полковой, о ее проклятии, о том, как она "награждала" солдат. Неужели перед ним призрак той самой женщины?

— Ты… ты кто такая? — спросил он, его голос дрогнул.

Евдокия медленно подошла ближе. Ее силуэт казался неестественно тонким, словно сотканным из лунного света и теней.

— Я та, кого забыли, Кондрат. Та, кого предали. Та, кто осталась здесь, когда все ушли. И я помню всех, кто меня обидел. Всех, кто меня бросил.

Она протянула к нему руку, и Кондрат увидел, что ее пальцы были длинными и бледными, словно корни старого дерева. Он почувствовал, как его охватывает странное оцепенение, словно его ноги приросли к земле.

— Ты ищешь свою жену, Кондрат? — прошептала она, ее губы едва шевелились. — А может, ты ищешь не ее, а… прощение? Или… забвение?

Кондрат попытался отступить, но не мог. Его взгляд был прикован к ее лицу, к ее глазам, в которых отражалась вся боль и вся злость этого места. Он почувствовал, как его тело начинает слабеть, как силы покидают его.

— Не бойся, Кондрат, — прозвучал ее голос, теперь уже совсем близко, словно она шептала ему на ухо. — Я не причиню тебе вреда. Я просто… напомню. Напомню тем, кто забыл.

И в этот момент Кондрат почувствовал, как что-то холодное и липкое проникает в его тело, словно тысячи крошечных игл. Он почувствовал, как его собственная жизнь начинает угасать, как его силы перетекают к ней. Он понял, что заблудился не только в роще, но и во времени, и в судьбе. И что Дуня Полковая, призрак или реальность, не отпустит его просто так. Его судьба теперь была связана с этой проклятой землей, с этой женщиной, которая стала частью самой рощи, ее вечным, неупокоенным духом. И он, красноармеец Кондрат, стал еще одной историей, которую она будет рассказывать ночами заблудившимся путникам.

Кондрат помнил эту ночь, как будто она была вчера. Холодный, пронизывающий ветер трепал полы шинели, а луна, словно призрачный фонарь, освещала редкие деревья Дуниной рощи. Он был на дозоре, один, вдали от товарищей, вдали от шума и суеты лагеря. В такие моменты тишина казалась оглушительной, а каждый шорох заставлял сердце биться чаще.

Именно тогда он её и встретил. Бродяжка Евдокия. Её изба, как он узнал позже, была сожжена белыми. Она стояла у кромки рощи, закутанная в старое, выцветшее одеяло, и смотрела куда-то вдаль, словно ждала кого-то или чего-то. В её глазах, освещённых лунным светом, Кондрат увидел такую глубокую печаль, что не смог пройти мимо.

Они провели ночь вместе. Не было ни страсти, ни пылких признаний. Была лишь тихая, горькая близость двух одиноких душ, потерянных в вихре войны. Евдокия рассказывала о своей жизни, о том, как белые сожгли её дом, как она осталась одна на белом свете. Кондрат слушал, и в его груди поднималось что-то новое, незнакомое. Он не мог предложить ей ничего, кроме своего плеча и нескольких часов тепла.

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь ветви деревьев, Евдокия исчезла. Словно призрак, она растворилась в утреннем тумане, оставив Кондрата одного с его мыслями и с ощущением чего-то необратимого. Он больше никогда её не видел.

Через несколько дней Кондрата свалила хворь. Не та, что приходит от холода или голода, а какая-то другая, более глубокая, разъедающая изнутри. Он стал слаб, потерял аппетит, а главное – потерял ту прежнюю силу, которая помогала ему сражаться с белыми.

Командир его, Тугин, человек суровый, но справедливый, вызвал его к себе.

– Что за хворь то у тебя, Кондрат? – спросил он, внимательно глядя на своего лучшего бойца. – Ты же красноармеец, всем пример. Белых одной левой, а тут не можешь и шашку поднять. Чахотка, что ль?

Кондрат покачал головой.

– И чахотка, и что-то ещё, командир.

– Что ж это ещё? – Тугин нахмурился.

– Не знаю, командир. Моя ж спуталась с белыми, а тут одной ночью в дозор отправился. Может, белые ещё бродят тут.

– И как повстречал беляков?

– Ни как нет.

– Лишь Евдокию.

Тугин удивлённо поднял брови.

– Какую ещё Евдокию ночью в роще?

– Евдокию, бродяжку Евдокию. Избу её белые спалили.

– Что за Евдокия? Клим, а открой реестр, сколько Евдокий числится среди бродяг и бродяжек.

Клим, писарь роты, быстро прошёлся по спискам.

– Ни одной, командир.

Тугин задумчиво погладил бороду.

– Евдокия, Евдокия… Что за Евдокия ночью да в Дуниной роще одна?

– Что за Дунина роща, командир? – спросил Кондрат, чувствуя, как в его голове начинают складываться странные пазлы.

– Да ты то не сибирский, не алтайский, а с Дона к нам перевели. Не заметил у Евдокии этой шрам был на щеке?

Кондрат вздрогнул.

– Да, был.

– Не уж то это она… Не может быть. Как же так? – Тугин смотрел на Кондрата с недоумением, словно увидел перед собой призрака.

– В чём дело, командир? – спросил Кондрат, чувствуя, как его собственное тело становится чужим, а разум охватывает холодное предчувствие.

Тугин тяжело вздохнул.

– Ты, Кон

Ты, Кондрат, не знаешь, что Дунина роща – это место, где по преданию, обитает дух Евдокии, дочери местного помещика, которую белые замучили и убили здесь же, в роще, за то, что она помогала красным. Говорят, её дух является тем, кто заблудился или потерял надежду. И всегда она является со шрамом на щеке, который оставили ей белые. А хворь, что она приносит, не от мира сего. Она высасывает силы, волю к жизни, пока человек не угаснет.

Кондрат побледнел. Он вспомнил её глаза, полные невыразимой печали, её тихий голос, рассказывающий о сожжённом доме. Он вспомнил, как она исчезла на рассвете, словно растаяла в воздухе. И шрам… Шрам на щеке.

– Значит, я… я провёл ночь с призраком? – прошептал он, и его голос дрогнул.

Тугин кивнул, его лицо было мрачным.

– Похоже на то, Кондрат. И хворь твоя… это не чахотка. Это тоска, которую она приносит. Тоска по несбывшемуся, по потерянному. Она забирает у тебя то, что делает тебя бойцом.

Кондрат опустил голову. В его памяти всплыли слова Евдокии о том, как белые сожгли её дом, как она осталась одна. Но теперь эти слова звучали иначе, наполненные новым, зловещим смыслом. Она не просто рассказывала о своей беде, она делилась ею, передавала её ему.

– Что же мне делать, командир? – спросил Кондрат, чувствуя, как последние силы покидают его.

Тугин подошёл к окну и посмотрел на Дунину рощу, видневшуюся вдалеке.

– Говорят, чтобы избавиться от её влияния, нужно найти то, что она потеряла, и вернуть ей. Или же… – он замолчал, не договорив.

– Или же что? – Кондрат поднял на него глаза.

– Или же принять её судьбу. Стать частью этой рощи, как и она.

Кондрат содрогнулся. Он не хотел становиться частью рощи, не хотел угасать. Он хотел жить, сражаться, побеждать. Но что он мог сделать против призрака, против тоски, которая разъедала его изнутри?

– Что она потеряла, командир? – спросил он, в его голосе прозвучала слабая надежда.

Тугин повернулся к нему.

– Говорят, она потеряла свою любовь. Молодого красноармейца, который тоже был убит белыми в этой роще. Его звали… Иван.

Кондрат закрыл глаза. Иван. Он вспомнил, как Евдокия говорила о ком-то, кого она ждала. Неужели это был он?

– И как мне найти его? – спросил Кондрат, чувствуя, как в его груди разгорается слабый огонёк решимости.

Тугин покачал головой.

– Этого никто не знает, Кондрат. Но если ты хочешь жить, если хочешь вернуть свою силу, тебе придётся найти ответ. Иначе… иначе Дунина роща заберёт тебя к себе.

Кондрат встал. Он был слаб, но в его глазах появился прежний огонь. Он не мог позволить призраку забрать его. Он был красноармейцем, и он будет сражаться до конца, даже если его врагом будет сама смерть.

– Я найду его, командир, – сказал Кондрат. – Я найду Ивана. И я верну Евдокии то, что она потеряла.

Тугин кивнул.

– Иди, Кондрат. И пусть тебе сопутствует удача. А мы пока поищем в старых донесениях, может, найдём что-нибудь про этого

Ивана. Но не теряй времени, Кондрат. Время – твой главный враг сейчас.

Кондрат вышел из штаба, чувствуя, как холодный ветер снова пронизывает его шинель. Но теперь этот холод казался ему не таким уж и страшным. В его душе разгорался новый огонь – огонь решимости. Он знал, что путь будет трудным, но он был готов. Он должен был найти Ивана, вернуть Евдокии её потерянную любовь, чтобы спасти себя и, возможно, обрести покой для её заблудшей души.

Он направился к Дуниной роще. Деревья стояли молчаливыми стражами, их ветви сплетались над головой, создавая сумрачный свод. Кондрат шёл медленно, вглядываясь в каждый куст, в каждую тень. Он вспоминал слова Евдокии, её печальный взгляд, её тихий голос. Он пытался представить себе Ивана, того, кого она любила, того, кого белые отняли у неё.

Внезапно он остановился. Перед ним, на земле, лежал небольшой, потемневший от времени медальон. Он поднял его. Медальон был открыт, и внутри виднелись две маленькие, выцветшие фотографии: молодая девушка с добрыми глазами и юноша в красноармейской форме. Сердце Кондрата забилось быстрее. Это было оно. То, что потеряла Евдокия.

Он закрыл медальон и крепко сжал его в руке. Теперь у него была цель. Он должен был найти способ вернуть это Евдокии. Но как? Призрак не мог принять материальный предмет.

Кондрат вернулся в штаб. Тугин уже изучал какие-то старые бумаги.

– Нашёл что-нибудь, командир? – спросил Кондрат, протягивая медальон.

Тугин удивлённо поднял глаза.

– Что это?

– Медальон. Я нашёл его в роще. Думаю, это то, что потеряла Евдокия.

Тугин взял медальон, открыл его и внимательно посмотрел на фотографии.

– Похоже на то, – проговорил он задумчиво. – На фотографии девушка очень похожа на описания Евдокии. А юноша… Возможно, это и есть Иван.

– Но как мне вернуть его ей? – спросил Кондрат. – Призрак не может взять это.

Тугин задумался.

– Говорят, что духи успокаиваются, когда их потерянное обретает покой. Возможно, если мы сможем найти могилу Ивана и привести её в порядок, это поможет.


Кондрат кивнул. Он знал, что это только начало. Но теперь у него была надежда. Надежда на то, что он сможет помочь Евдокии обрести покой, и, возможно, вернуть себе жизнь. Он посмотрел на медальон в руке Тугина. В этих маленьких фотографиях была вся история их трагедии. И теперь ему предстояло написать новую главу, главу о примирении и обретении покоя.

Дождь барабанил по крыше штаба, словно отбивая ритм тревоги. Командир, человек суровый, с лицом, изборожденным морщинами, как карта боевых действий, задумчиво смотрел на огонь в печи. Перед ним, на грубо сколоченном столе, лежала смятая карта. Рядом, сгорбившись, сидел Кондрат, молодой красноармеец, чьи глаза блестели от страха и недоумения.

"Шрам то я ей сам оставил," – начал командир, его голос был низким и хриплым, как шелест осенних листьев. "Путалась она со мной, когда еще солдатом был. Спуталась с другим, вот шашкой ее и по щеке. Стала эта Евдокия по солдатам, да офицерам путаться, как и тебя десятками со службы списали, заразила она их этим же. Прозвали Дуней ее."

Кондрат нервно сглотнул. "Дак командир, если это было тогда, то сейчас ей и лет то было б, а этой и не более тридцати."

"Ей и того меньше," – командир махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. "Решили мы тогда ее отловить, да повесить. Да офицер засёк ее, а потом скинули ее в овраг, закидали ветками, да дровами и сожгли."

"А как же, кто же тогда той ночью..." – Кондрат замялся, его голос дрожал. "Не с ведьмой же я."

"А кто ж тебя знает то," – командир усмехнулся, но в глазах его не было веселья. "Ты уж не первый, кто замечает в роще эту Дуньку. То у нас кони стали пропадать там, то как ты, солдаты, то замечают ее ночами в окрестностях Барнаула, то светится она как огонек в роще, то запевает во мраке. А ведьма она или фантом – не знаю. Где ты ее повстречал то, Кондрат?"

"У оврага и повстречал ее."

"Там, где две сосны и крест?"

"Да, там..."

Командир поднялся, его взгляд стал жестким. "Отравлю ка я туда красноармейцев. Клим, Потап, побродите там."

"Так точно, командир!" – отозвались двое крепких бойцов, уже готовые к выполнению приказа.

Всю дождливую осеннюю ночь Клим и Потап бродили в роще Дуниной, но так и не повстречали никакую Дуню. Воротились с дозора, мокрые и усталые.

"И как, Дуню не повстречали?" – спросил командир, когда они доложили о своем возвращении.

"Дуню нет, а вот юбку эту нашли у оврага," – ответил Клим, протягивая командиру мокрый кусок ткани.

Командир взял юбку, разглядывая ее при тусклом свете лампы. "Что за юбка. Не твоя ль, Кондрат?"

Кондрат, бледный как полотно, прошептал: "Совсем струхнул, командир. Это ее юбка."

"Чья ее?" – командир уставился на Кондрата.

"Этой Евдокии, или Дуни этой."

"Не брешешь?"

"А что брехать то, сам с нее ее стянул."

Командир покачал головой, его лицо выражало смесь недоумения и усталости. "Нда... Нда... Нда... То фантомы голубой дамы, то Дунька с рощи. Что за место это."

Кондрат, осмелев от того, что его не наказали, осторожно спросил: "А кто такая голубая дама?"

Командир снова уставился на огонь в печи, словно ища там ответы на свои вопросы. "Голубая дама..." – прошептал он, и в его голосе прозвучала какая-то давняя печаль. "Это другая история, Кондрат. Другая история этого места."

Город у Оби, где проспект упирается в русло реки, хранит немало тайн. Одна из них – история Голубой дамы, легенда, что предшествовала даже печально известной Дуне. Эта история, как и сама дама, тесно связана с величественным зданием, что возвышается на берегу, некогда служившим резиденцией начальника Алтайского горного округа.

В середине прошлого века в этих стенах был Павел Аносов, человек, чья судьба переплелась с металлургией и губернаторством. Он был человеком страстным, порой вспыльчивым, и его жизнь, как это часто бывает, не обошлась без драматических поворотов. После смерти своей супруги, Павел встретил юную девушку, чья красота и молодость пленили его сердце. Между ними вспыхнула взаимная симпатия, и вскоре они обручились. Казалось, счастье вновь обретено.

Но, как это часто бывает с сильными страстями, ревность омрачила их союз. Павел, терзаемый подозрениями, заподозрил свою молодую жену в измене с одним из офицеров. Гнев его был страшен. В приступе ярости он отдал приказ рабочим замуровать несчастную в подвале дома. Так, в своем голубом платье, она осталась навеки погребенной в сырой темноте.

С тех пор, говорят, каждую полночь, без покаяния, она выходит из своего заточения. Несчастная душа, обреченная на вечное скитание, является в облике призрака. Городские легенды шепчут, что во время ее появления слышится мелодия, неземное пение, которое невозможно спутать ни с чем другим. По всей видимости, Голубая дама играет на музыкальных инструментах, даже если их нет в доме, словно сама музыка рождается из ее скорби.

Считается, что в лунном свете можно увидеть ее образ, спускающийся по лестнице, ведущей в сад. Ее голубое платье, некогда символ молодости и красоты, теперь лишь отблеск трагедии. Другие же утверждают, что Голубая дама появляется лишь в зимние ночи, когда холод и снег окутывают город, словно отражая ее ледяное одиночество.

Эта городская печальная история, напоминает о том, как страсть и ревность могут привести к непоправимым последствиям. Голубая дама, призрак у Оби, продолжает свою песнь, напоминая о потерянной любви и несбывшихся надеждах, окутанная тайной и мистикой, что  хранит старинное здание за Обью .......