Про Тоську. глава 6. Прощание с Сибирью

Тоська уезжала из деревни навсегда. Домой. Выходить замуж.
Ее подруги уезжали домой вместе с ней и задолго стали готовиться к отъезду. За три года они обросли кое-каким хозяйством. Все это складывалось в коробки, вязалось в узлы. Паковался багаж.
Тоське не хотелось возиться с барахлом. Свои вещи она раздала ученицам, книги подарила клубной библиотеке. Оставила только свои любимые. Поэтому багаж ее, как и по приезде в деревню, состоял из одного чемодана и сумочки.
Тазы, кастрюли, ведра, сковородки и многое другое из хозяйства оставили в избе.
Они еще не уехали из деревни, ждали машину на площади, а из избы уже тащили всё, что находили. Они стояли и смотрели. Но это было потом.

Сейчас Тоська, Таня и Валь Санна решали, как устроить прощальный ужин.
Привычный аскетичный натюрморт их стола хотелось заменить изысканным.
А почему бы и нет? Городская атмосфера роскоши уже витала в воздухе. Из закуски – копченая колбаса и сыр. Главное блюдо – жареная птица. Из напитков – шампанское. На десерт – фрукты, шоколад и кофе.
Блюдо из делфтского фаянса с картин голландцев можно заменить большой гжельской салатницей, купленной Тоськой в Новосибирске. Китайский фарфор? Валь Санна по случаю приобрела дюжину китайских тарелок, по ошибке завезенных экспедитором вместе с мороженым хеком. Можно обойтись без золоченых кубков. Есть стеклянные бокалы, взятые напрокат у Василисы с обещанием вернуть в целости. Вместо столового серебра есть отличная алюминиевая посуда. Как у Чернышевского! А какая ваза для цветов! Из толстого граненого стекла, на устойчивой прямоугольной подставочке, с тусклым мельхиоровым ободком! Откуда она взялась, никто не знал. Но даже самые простые цветы смотрелись в ней изысканно.
Где взять птицу? Охота на уток еще не началась. Из серых дощатых сараев во дворах доносилось негромкое кудахтанье и хрюканье. К кому идти? Кто захочет продать кур?
Продавщица Паня подсказала, что надо идти к бабе Кате. Пошли к ней. Во дворе клевали что-то, разрывая землю, пестрые куры. Строго кося на них глазом, гулял по двору петух и драным хвостом. Зад бабы Кати, обтянутый выцветшей ситцевой юбкой, торчал над зелеными грядками.
– Девки, чо ж свое хозяйство не завели? Щас бы не бегали по чужим, а кажнай день суп из куры варили! – укорила она их. Если бы ей сказали, что она почти процитировала Генриха IV, основателя династии Бурбонов, который заслужил прозвище Добрый король Анри именно за слова бабы Кати, то она бы не удивилась. Деревенскую бабку трудно удивить иностранными королями.
– Ой, что вы, баб Кать! У меня вот мама в городе как-то попыталась обзавестись хозяйством. Купила на рынке несколько кур. Поселила их в сарае. Они корм клевали, кудахтали, а не неслись! – рассказывала Тоська, пока баба Катя неспешно мыла в тазу руки, черные от земли.
– Петуха надо было, чтоб покрыл несушек! – встряхнула она мокрыми руками и обтерла их об юбку.
– А маме посоветовали яйца под них пустые подкладывать! Мама в магазине покупала, а я каждый вечер высасывала их содержимое через маленькую дырочку... Острием ножа ее пробивали. Потом заполняли пустую скорлупу бумажными трубочками, залепливали дырочки оконной замазкой, мама несла их в сарай и незаметно, как научили, подкладывала под несушек.
– И чо? – смеялась беззубым ртом баба Катя. – Понесли?
– Какое там! – смеялась и Тоська. (Эти подложные яйца были как тот сахарок в рассказе Булгакова, на который знахарки выманивали младенца). – Не поддались куры на обман.
– Надо было их на суп зарезать, зараз эдаких!
– Кто бы их резал?
– Чо, мужика в доме не было?
– Был мужик! Отец. Войну прошел. А убить просто так живое существо не мог!
– Во дела-то! Ну и что с курями стало?
– Мама их продала соседке. А они вдруг у нее нестись стали!
Опять посмеялись.
– Чего они такие тощие? – разглядели девчонки бабкиных кур.
– Бегают много.
– Нам бы, которые пожирнее!
– Куры хорошие, жилистые. Бульон будет наваристый.
Баба Катя загнала кур в сарай, насыпав там зерна. Куры, непрерывно кудахча, задвигали головами как заведенные. Тоська ловко ухватила одну из них и держала двумя руками. Валь Санна ухватила еще одну. Курицы в руках беспомощно трепыхались и старались вырваться. Петух грозно заглядывал в сарай, квохтал, тряс гребнем, но ничего для освобождения своих подруг-хохлаток не предпринимал.
Тоська вспомнила петуха из детства. «Может, ну его, это главное блюдо! Пусть лучше бегает! Закуски, шампанское – достаточно…»
Баба Катя, почуяв растерянность училок, отобрала у них кур.
– Опосля приходите.
– А есть кому головы им рубить?
– Есть! Я – сама! Я и баба, и мужик. Хоть и на войне не была! – воином распрямилась баба Катя. И предупредила: – Перо себе заберу!
Вечером Валь Санна получила обезглавленных и ощипанных синих кур, таких тощих, что казалось, будто они умерли от голода.

Колбасу, сыр, шоколад и шампанское купили заранее в ресторане «Сибирское».
За всей этой гастрономической роскошью в райцентр ездила Тоська, чтобы заодно зайти в милицию.
За всё это время от Штавбонько не было никаких известий. Ничего известно не было ни об Анне Константиновне, ни о Кондрате. Сначала ходили какие-то безумные слухи. Потом всё затихло. Ещё в мае Владимир Леонтьевич по просьбе Тоськи звонил в районную милицию, просил к телефону следователя Штавбонько. Тоська стояла рядом, терпеливо ждала.
– Не приехал еще, – пожимал плечами директор. – Сказали, звоните опосля…
Звонили и опосля… Всё нет его и нет.
Тоська несколько раз звонила и Марине. Телефон не отвечал. «Отдыхать куда-нибудь уехали», – решила она.
В отделении милиции, куда Тоська, приехав, зашла, дежурный сказал, что следователь Штавбонько в командировке. На наводящие Тоськины вопросы он отвечал осторожно и коротко.
– Ну а когда закончится командировка?
– Таких сведений нет, – пожал плечами дежурный.
– А у кого можно узнать?
– Не могу знать, – опять пожал он плечами. – Если дело срочное, то можно к другому следователю. Но его сейчас нет. Надо ждать. Вон там скамеечка.
Тоська села, стала ждать. Ждала долго. Опять подошла к дежурному. Тот в очередной раз пожал плечами. Тоська вздохнула и отправилась в ресторан за продуктами.
Ресторан уже работал. На сцене играли «Фанты». Без Кондрата. Звучал романс «Две гитары». Один из гитаристов по-цыгански тряс головой и, скаля зубы, пел, подражая Сличенко.
Тоська подошла к стойке буфета, пошепталась с буфетчицей.
– Сделаем! – кивнула та. – Но с наценкой! Знаешь?
– Как положено!
Буфетчица ушла. Тоська осталась ждать её. Огляделась. Посетителей было немного.
За столиком у окна лицом к ней сидела... Софа-Лорка! С каким-то мужчиной. Он сидел вполоборота. Тоська пригляделась. Нет, это не Геныч. В мундире с блестящими нашивками. Редкие волосы пушились над головой и искрились под светом люстры. Павлин. В том, что это – ухажер, Тоська не сомневалась. По тому, как Лорка смеялась, преданно заглядывая в глаза павлину, было понятно, что здесь всё серьезно. Соединенные на столе руки. Его рука ковшиком покрывала ее руку. Шампанское играло пузырьками в фужерах…
В глазах Лорки – обещание вечной верности кавалеру и беспокойство: «Милый, это ты ли?... А вдруг не ты самый лучший? Ведь где-то есть ещё получше…»
Эх, Лорка… «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…»
Отзвучали гитары. Тоська подошла к сцене.
– А Кондрат где? – спросила у гитариста.
Тот удивленно глянул на нее, пожал плечами и объявил в микрофон перерыв. Музыканты пошли в коридор курить. Вышел и Лоркин павлин. Тоська подошла к столику.
– Привет!
– А, учительница… Ты чего здесь?
– Да так. По делам. Я смотрю, у тебя новый кавалер. Важный какой! А Геныч как же? Поссорились? Тоська присела за столик.
– Я с ним не ссорилась. Это он всё дурью мается, – Лорка внимательно смотрела на Тоську. – А тебе он зачем?
– Просто спросила. Я ведь уезжаю. Насовсем.
– Насовсем? – обрадовалась Лорка. – Так ты попрощаться хотела? А его нет.
– И где он?
– Откель я знаю! Умотал куда-то! Здесь такие дела! Отец Геныча вернулся.
– Да ты что! Дорогу строить?
– Да ну... Тут через реку мост строить собираются. Автодорожный. Так отец его выступать начал. Неправильно его строить хотите! Он у вас и двадцати лет не простоит. Рухнет! Вот Геныча припахал и умотали куда-то. Ох уж этот отец! Всё у него не как у русских людей! Всё чего-то надо! Сорвал Геныча с места. А ведь он у себя на базе на повышение шел! Теперь не видать ему повышения! Как бы еще не выгнали! – огорченно качала залакированной прической Лорка. – И знаешь... Геныч как будто рад этому! Ну что не повысят! Я ведь его упредила! А он мне: «А ничо! Проживу! У меня новая жизнь начинается!» Такой радостный уехал! Прям весь светился! Дурак! – выговорилась Лорка и уже спокойно спросила: – А ты когда уезжаешь?
– Скоро уже. В конце месяца.
– Ой, нет! Он к этому времени не вернется. Даже не мечтай!
– Я смотрю, ты не мечтаешь. А мне-то что до него!
Лорка подозрительно смотрела на нее и молчала.
– Правда! У меня жених есть. Я замуж еду выходить.
– А я, наверное, тоже выйду. Только не за Геныча.
– А как же...
– А-а... – махнула Лорка рукой. – Геныч ни мычит ни телится! Сколько ждать-то можно?
– За кого идешь?
– За прокурора. Из области! Прокурор мне уже предложение сделал.
– Вот этот павлин? – Тоська кивнула на выход. – Это – прокурор? Из области?
– Да! – гордо сказала Лорка. – К нам же комиссия из Новосибирска приехала. Он – главный! Ну почти…
– А зачем приехали?
– Расследовать! По нашему району… В Новосибирске банду раскрыли… этих, высокопоставленных… Штавбонько брал бандитов… Брали где-то в лесу, на охоте! У преступников – оружие. В него стреляли… Сильно ранили… Чуть не до смерти... Прокурор так интересно рассказывал! Он вообще – такой!.. – Лорка закатила глаза.
– Он жив?
– Кто? – удивилась Лорка.
– Штавбонько…
– А… Вроде жив, но – в больнице. А наши с этой бандой связаны были. Яков Семёнович, Владька-химик… Даже один из райкома комсомола! Представляешь? Вот гады!
– А Кондрат?
– Он, вроде, не знал, кто они. Ему деньги были нужны. Он за границу хотел бежать…
– Куда-а?
– В Америку! Куда-а… – передразнила она Тоську. – Мне мой прокурор много чего рассказал. Только это – секретные данные. Я не могу разглашать эти сведения.
– Подписку, что ли, дала?
– Какую подписку?
– Ну… так ты не разглашай! Что еще он рассказывал?
– Я и не разглашаю. Он еще сказал, что к бандитам внедрили нашего человека. Давно уже… Он и помог раскрыть банду, выйти на главарей! Они большие посты занимали. Ему орден дадут! Если помрет, то – посмертно! Представляешь?
– Как помрет?
– Так и помрет… Его ж тоже подранили…
– А кто он, не знаешь?
– Ну ты чо? Кто ж скажет такое?
– Ну да… А про Анну Константиновну что-нибудь известно?
– Нашли ее. Сейчас она – в психушке… Я ж говорила, что она…
– Где? Что за психушка? – у Тоськи перехватило дыхание.
– Не знаю…
– А Штавбонько в какой больнице?
– Не знаю, прокурор не говорит…
– А можешь узнать?
– Да не скажет он! Это – следственная тайна! Государственная! Никто тебе ничего не скажет! Кто ты такая, чтобы тебе тайны выдавать?
– Я вообще-то имею к этому непосредственное отношение.
– У нас здесь все имеют к этому отношение… непосредственное. Я тебе и так много рассказала.
– Тогда я сама спрошу.
– Сейчас даже не думай! Я не дам! И давай ступай! Вон он идет!
Лорка беспокойно заёрзала и вдруг тихо попросила:
– Если Геныча увидишь, не говори, что меня видела… с кем видела…
– Без меня будет кому сказать… Здесь все ко всему имеют отношение… непосредственное… – не удержалась Тоська, чтобы не съязвить. – Прощай, Софа-Лорка!
– Ладно, давай! – недовольная Лорка махнула на неё рукой.
Тоська встала со стула, пошла к выходу, по пути внимательно разглядев идущего навстречу Лоркиного павлина. Он шел, на ходу меняя выражение лица с серьезно-строгого на умильно-улыбчивое... Получалось не очень... Строгая серьезность уже отпечаталась на лице глубокими вертикальными морщинами над переносицей. «Да, такой сейчас ничего не скажет! Завтра приеду, официально приду, всё узнаю… Пусть только не скажет!»
– Эй, девушка, про нас забыла! – уже в дверях окликнула её буфетчица.
– Да… Задумалась…Извините, – Тоська подошла к ней.
– Ничо. Бывает.
Нагруженная сумка стояла сбоку у стойки, чтобы чужие глаза не увидели. Как будто просто сама оставила и попросила присмотреть. Конспирация соблюдалась. Как когда-то так же тайком в подсобке ресторана давала им мать Витьки по белой булке. Тоська расплатилась. Оглянулась на Лорку с прокурором. Их руки опять заняли прежнюю позицию на столе.
Оркестр заиграл, и певец проникновенно запел:

Вот стоит кедрач над крутой волной,
Говорит он нам о любви-и с то-обой…
 
Привет от Таисьи Матвевны!
Лорка с прокурором пошли танцевать. Всё стало на свои места.
Кто-то танцует, поет, тащит сумки с деликатесами. А кто-то сейчас умирает, чтобы посмертно получить орден, кто-то страдает в больнице, а кто-то в – тюрьме… Каждому по делам, по заслугам?
«Коемуждо по делам его…» – вдруг вспомнила Тоська. И не нашла в этих словах логики и оправдания происшедшему.
– «Коемуждо по делам его…» – грустно повторила она, когда они ехали назад в деревню.
– «…овым убо, по терпению дела благаго, славы и чести и нетления ищущым, живот вечный…» – вдруг продолжил Платон.
– Откуда ты это знаешь? – удивилась Тоська.
– А ты откуда? Училки же церковных книг не читают!
– Ну да. Это в «Театральном романе» Булгакова – эпиграф Максудова к своим запискам.
– Роман не читал. Евангелие мне моя бабка читала. Вот запомнил…
– И как ты это понимаешь?
– Понимаю так: тем, которые постоянством в добром деле ищут славы, чести и бессмертия, – жизнь вечная.
– Ага! И это решат на Божьем суде, где составят им приговор: вы сделали то и то – наследуйте Царство Небесное! А вы не сделали этого – идите в огонь! А – при жизни? За добрую душу, за добрые дела – фига с маслом? А злодею – манна небесная?
– Ну почему? Вот подумай: ведь ничего, кроме дел, не берется во внимание при жизни! Так и говорят: этот добрые дела делал или делает. А этот – злые, недобрые! Труд – временный, а приобретение вечное! И вечность прилагается не только к жизни, но и к славе, и к чести, и бессмертию.
– В плане вечности – да! Но хочется справедливости и в нашей земной, временной жизни! В нашем временном труде!
– Много ты хочешь!
– Справедливости хочу! Ты в Бога веришь?
– Верю. Бабка воспитывала. Нет, она не деревенская. Городская. Образованная.
– А знаешь, нас воспитывали атеистами. Я помню, когда пионеркой была, спросила у мамы: «Бог есть?»
– И чо она сказала?
– «Говорят, что нет. Но иногда мне кажется, что есть».
– Вот и мне так кажется.
– А я не знаю! После того, что случилось!..
Платон молчал.
– Знаешь, я сейчас сказала бы по-другому: «Воздастся коемуждо по характеру его...» Характер диктует и дела, и поступки, правильные и не очень… Судьбу, одним словом… «Какие сами, такие и сани…»
Она повторила слова про себя и подумала, что, наверное, это поняла умная цыганка, предсказавшая маме ее судьбу: «Ай, ту, милая... трудно тебе в жизни будет...»
И они замолчали. Так молча и доехали до деревни.

***

Прокурора Тоська не увидела. Когда она через несколько дней смогла, наконец, приехать в райцентр, его уже не было. Комиссия уехала.
Был конец июня. Занятия в школе закончились. Дни стояли нежаркие, теплые, мягкие. Как в ту осень, когда она приехала в деревню.
Тоська помнила свое тогдашнее состояние, близкое к счастью. Ее взрослая жизнь начиналась красиво и беззаботно. За ней не тянулся шлейф обязательств, незаконченных дел, обещаний... Ощущение свободы. Любимое дело. Казалась уютной деревня с деревянными избами, с палисадниками со знакомыми с детства кустами золотых шаров, навалившимися на ветхие заборы, с разноцветными георгинами под окошками с белыми наличниками; с грунтовой дорогой, тянущейся через всю деревню и уходящей в фантастически красивый осенний лес... Жареные до хрустящей корочки окуньки... Местные мужики ловили их где-то там в озерах, девчонки покупали себе на ужин. После занятий они чистили окуньков во дворе, делали на кожице надрезы, как учили деревенские, и жарили на уличной дровяной плите. И тут же во дворе, за деревянным столом с аппетитом поедали их, отламывая сначала золотистую хрустящую кожицу, а потом  нежную, сочную мякоть.
Заходящее теплое осеннее солнце, ароматный дымок от горящих дров и запах осени… И поет с привезенной пластинки Лариса Мондрус своим хрустальным голосом волнующие слова: «От моих сентябрей до моих декабрей... сосчитай, сколько будет рябиновых дней…» И кажется, что впереди ждет жизнь из этих жарких рябиновых дней, соединенных как бусы…
А на подоконнике в комнате уже стояла купленная у хозяйки трехлитровая банка с молоком. За ночь отстаивались сливки в четыре сантиметра. И можно было утром, перед школой, пить кофе со сливками и с булкой, испеченной вечером хозяйкой.
А вокруг – красивая осень! Было тепло, спокойно и благостно!
А сейчас… Тепло, но неспокойно. Чуть прикоснувшись к жизни других людей, она навсегда покидает их, уезжает. Они останутся в ее памяти. Останется ли она в памяти этих людей? Будут ли они ее вспоминать? Горько от мысли, что она так и не смогла помочь ни Анне Константиновне, ни Вал Валычу… Ни тому смелому человеку со шрамом… Вал Валыч ее спас, когда услал из Новосибирска…
А Марина? Что с ней? Раскрылся только кусочек тайны. А Кондрат? Экспедиция… Янтарная заколка, спичечница… Рукопись… С этим как быть? Анна Константиновна… Что с ней произошло тогда, той ночью? Может, не уезжать? Остаться? Раскрыть тайну? Как в приключенческом романе... Но умный, смелый Вал Валыч сказал: «Уезжай!» Так другая часть тайны и останется для нее закрытой?
А ученики? Была ли их встреча с ней чем-то значительным, важным? И что важнее: то, что она рассказала им про «зеркало русской революции» – Толстого, или то, что убедила не сидеть в школе все уроки в резиновых сапогах, чтобы не заработать ревматизм?
А первая влюбленность в нее ее ученика? Что принесла она ему, улыбчивому, доброму Стёпке? Радость или огорчение? Пусть радость, и пусть в дальнейшей жизни он будет обязательно счастлив!
Зашла попрощаться рыжая Маня. Принесла гостинец – целую сетку яблок.
– Вот. Мать передала. Это – лёжкие, из подвала. Кислые. А это – от меня. Она протянула букет белых цветов, похожих на маргаритки.
– Спасибо, Маня. Очень красивые.
– Антонида Екимовна, я еще хотела спросить… Мать сказала, что вы замуж едете выходить… Правда?
– Да.
– А вот я в журнале «Работница» прочитала, что замуж надо выходить тогда, когда девушка хорошо изучила характер парня и у них наблюдается общность мыслей и единство целей. У вас всё это наблюдается?
– Наблюдается… – улыбнулась Тоська.
– А его характер хорошо изучили?
– А вот характер… – Тоська задумалась, чтобы ответить честно, – не очень… изучила.
– Это плохо. Мать говорит, что мужики до свадьбы стараются быть хорошими, а после свадьбы – уже не стараются. Ужас какими становятся!
– Ну, не все. Про женщин ведь тоже так можно сказать? И потом… Ты знаешь, я ему верю! Будь счастлива, Маня!
Антонида Екимовна обняла ее за худенькие плечики и чмокнула в рыжий затылок, пахнущий свежим яблочным уксусом.


***

В последний раз накрыли в избе праздничный стол. С удовольствием сервировали: бокалы на тонких ножках, китайские тарелки с изящным орнаментом по краю, рядом – ножи, вилки, бумажные салфетки – пирамидкой. Во втором ряду – закуска: аккуратно нарезанная и уложенная концентрическими кругами копченая колбаса с цветком из перьев зеленого лука в центре. Розанчики из яблок, изящно обвитые кольцами зелени лука, лежали на ломтиках сыра.
В гжельской салатнице горкой возвышались яблоки. В центре стола в граненой стеклянной вазе стоял букет белых маргариток.
Потрошеных кур набили яблоками и тушили в чугунных сковородах в печке. Готовые, они ждали торжественного часа.
Стали собираться гости. Пришла певунья Раиска. Следом – телеграфист Вольдемарт. Пришли их бывшие ученики, которые уже год как оставили учебу и выучились в райцентре на трактористов. Теперь они работали в поле наравне со взрослыми. И их лица, шеи, руки были такими же черно-загорелыми как у работающих в поле деревенских мужчин! Стеснительно прошли в комнату.
Улыбчивый Стёпка уже не скрывал своей влюбленности и огорчения по поводу отъезда Антониды Екимовны.
Пройдет время, и он напишет ей: «Вас здесь нет. А мне кажется, Вы сейчас стоите передо мной и улыбаетесь…» Ах, юность-молодость…
Пришел шофер Платон Все – после работы. Усталые и голодные. С любопытством оглядывали стол. Вольдемарт – с осторожностью. Что там они еще напридумывали?
Про сватовство Санька; он так и не понял ничего… Было, не было? А девчонки не напоминали. Но он на всякий случай держал с ними ухо востро.
Гости и хозяйки расселись по местам.
Валь Санна достала из ведра с холодной водой шампанское. Открывал шампанское опытный Вольдемарт. Тост?
– Грустно, что всему хорошему приходит конец. Нам здесь было хорошо. Ведь правда? Но жизнь продолжается!
Гости залпом выпили из бокалов холодное шампанское.
– А даже хорошо, что не водка, – одобрили, – а то жарко!
Что там дальше по деревенскому этикету? Щи. Тарелка на двоих. После работы есть хочется. Щей не было. Голодными глазами зашарили по столу, но брать закуску стеснялись.
– Ну что же вы? Закусывайте! – подбодрили их, и мужчины нацелились на закуску.
– А хлеб? – всполошились хозяйки. – Подождите! Не ешьте! Хлеб забыли!
Но было уже поздно. В момент всё было сметено с тарелок. Остались только розанчики из яблок, освобожденные от зелени лука и от сыра.
– Девчат, да мы так, без хлеба, – надкусывая фигурно нарезанное яблочко, успокоил Вольдемарт. Поморщился – кислое – и аккуратно положил назад на тарелку.
– А у нас еще горячее! Курица с яблоками! Побежали за курицами. Нарезали их на порции. В курицах было больше костей, чем мяса. Тоська аккуратно сложила куски каждой в целое, как тогда Сашиного гуся на Новый год в Новосибирске. Разложила на две большие тарелки, по краям – тушеные яблоки, кивнула девчонкам: «Готово!» И они торжественно понесли эту красоту в комнату. Гости смирно ждали. Таня с Валь Санной обошли их и порционно разложили куриц по тарелкам. Как официантки.
– Ребята, курицу можно руками! – подбодрила их Тоська. – А салфетки? Ребята, где салфетки?
– А мы их заместо платка! – засмеялся Платон.
– Сейчас принесем еще, чтобы руки вытирать. А хлеб… так и не принесли! Сейчас… Побежали на кухню, взяли пачку салфеток, нарезали хлеб, вернулись. На тарелках сиротливо лежали хорошо обглоданные косточки.
– А как же…хлеб…
– Боле не нужон…
– Девчат, а есть кого бы еще съисть?
Съисть больше было нечего.
– Как-то быстро мы всё подмели! Только ведь за стол сели… – огорчились хозяйки. – Ребята! Есть еще яблоки, шоколад и шампанское! А потом будем пить кофе! А?
– Не, девчат, это не для мужиков, себе оставьте! А мы щас сами всё сорганизуем!
Мужики сбросились, сбегали за водкой, захватили из дома домашнего копченого сала и соленых огурцов, картошки. Училки быстро почистили ее и сварили.
И неудавшийся торжественный прощальный ужин перешел в «отходную»!
Опять уселись за стол. В центре – блюдо с вареной картошкой, по бокам – соленые огурцы и нарезанное сало. Хлеб. Бутылка водки – в ведре с холодной водой, по настоянию училок. Достали. Разлили.
– Ну что, как говорил наш директор, займемся панибратством? – смеялись девчонки. – Теперь можно! Объяснительную писать некому. Мы уже не работаем в школе. Помните, как писали?
– Ту мою объяснительную украл комсомолец из райкома. У меня здесь почему-то всё вору… пропадает… – поправилась Тоська, чтобы никого не обидеть. – … Чужая рукопись, мои дневники, фотографии…
Сказала и обвела глазами сидящих за столом.
И вдруг Стёпка покраснел и отвел глаза.
– Ну, девчат… – встал Вольдемарт и бодро сказал, – чтоб у вас всё дома было хорошо!
Чокнулись, выпили. Стали закусывать.
– Антонид Екимовна, спойте маленько? А? На прощание! – попросил Стёпка, застенчиво улыбаясь. Тоська оглянулась на гитару и неожиданно поняла, что ей не хочется больше петь.
– А я больше не пою! Рай, спой лучше ты! – она сняла со стены гитару и протянула Раиске: – Это – тебе! Дарю!
– Да я ж не умею! – испугалась Раиска.
– А я научу! Бери! – Тоська вложила гитару ей в руки, показала: – Левой рукой... Мизинец ставь на четвертую струну, безымянный – на пятую, средний – на третью струну, указательным пальцем зажимай все струны на третьем ладу. Аккорд соль мажор! Правой бей по струнам! Как говорил знакомый музыкант: Аккорды ля-соль-ре мажор! Давай!
Раиска неуверенно повторила, зажимая пальцем струны и вдруг запела, аккомпанируя себе на одном аккорде:
– Согвала я цветок полево-ой...
– Приколола на кофточку белую-у... – подхватили все хором. Когда допели, Тоська показала Раиске еще два аккорда. Она тут же стала повторять.
– Ну, девчат! – встал Вольдемарт и опять сказал: – Чоб у вас всё дома было хорошо!
Опять чокнулись, выпили, закусили. Между мужчинами пошел свой разговор. Раиска училась пристраивать пальцы для аккорда на гитаре. Таня и Валь Санна помогали держать их на нужных струнах. Между мужчинами пошел свой разговор.
– Антонид Екимовна, я чо скажу… Пойдёмте выйдемте, – позвал Стёпка и пошел на кухню. Тоська поднялась и вышла за ним.
– Антонид Екимовна, – он отчаянно посмотрел на нее и сказал: – я ваши тетради и фотки сжег…
– Сжег? – оцепенела Тоська. – Зачем?
– Вот так вот… – Стёпка сглотнул и замолчал, наклонив голову.
И Тоська, наконец, горько заплакала. Ей так давно хотелось это сделать, но она сдерживалась. А сейчас все ее горькие мысли нашли выход в слезах…
Она плакала. Растерянный Стёпка молча стоял, не зная, как успокоить, как объяснить, что по-другому он поступить не мог…. «Я не хотел, чтоб они смеялись над вами!»
Но он не мог этого сказать, даже эти слова унижали Антониду Екимовну. Пусть лучше она думает, что он сделал это по глупости, из ревности…
Деревенские пацаны… Ржали, вычитывая из дневников ее сокровенные мысли, издевались, рассматривая фотографии… Он один среди них был еёеученик. Интересно, как вел себя лаборант Олешко?
Тоська поняла, что произошло. И не сердилась на Стёпку. Это был благородный поступок, мужской. Вал Валыч и Валера спасали ее жизнь. Стёпка спас честь, как он это понимал своим мальчишеским умом.
И от этого всего стало еще горше… И жаль себя, своих дневников, фотографий… Этот отрезок ее жизни, студенческое время, которое навсегда ушло! От него теперь ничего не осталось, только воспоминания, которые со временем тоже уйдут. Так распорядились ее памятью, ее личной собственностью чужие люди. Она подошла к рукомойнику, набрала в ладонь воды, чтобы умыться и заревела еще сильнее. Так и стояла, непрерывно стуча по носику рукомойника, смывая слезы водой и продолжая плакать…
Стёпка потерянно стоял рядом, механически слушая доносившиеся из комнаты Раискины гитарные переборы: ля-соль-ре мажор.
Др-р-рям... др-р-рям... др-р-рям…

***

А через день училки уезжали. Они стояли на площади с пришедшими проводить ученицами и ждали машину Платона.
Стояли и смотрели...
В деревне было известно о том, что они уезжают насовсем.
Баба Клава тяжело шла от их избы с тазом под одной рукой и с ведром, в котором громыхали сковородки и кастрюли, – в другой. А навстречу ей к их избе уже бежали другие, опоздавшие. Ну что ж, всё правильно, не пропадать же добру! А подождать, пока они уедут? Зачем? Они же не воруют! Деликатность – слишком тонкая материя. А здесь – тазы и кастрюли. Такое естественное поведение, продиктованное жизненной ситуацией.
Тоська еще не знала, что эти неразрешимые нравственные противоречия будут преследовать ее всю жизнь. Решения она так не найдет.
Приехал Платон на дребезжащем грузовике. Погрузил багаж училок в кузов. Девчонки попрощались с провожавшими и тоже погрузились, уселись в кузове на откидную скамеечку.
– Антонида, давай в кабину! Чтоб поровну! Два – там, два – здесь! – крикнул Платон. Тоська спрыгнула на землю, и он закрыл борт кузова. Девчонки в кузове лукаво переглянулись.
– Тонь, расскажи напоследок что-нибудь из своей жизни. Ты всегда интересно рассказываешь! – попросил Платон, когда машина выехала из деревни, и Тоська – из кабины, а девчонки – из кузова намахались напоследок руками, прощаясь с последними встречными знакомыми.
– Платон, а может, ты расскажешь из своей жизни? Ну что-нибудь!
– Да чо я?.. – пожал он плечами и замолчал, задумавшись... Тоська не мешала. Тоже молчала и вспоминала, что можно будет интересное рассказать ему из своей жизни… И опять, глядя на дорогу, вспоминалось студенческое время…
После второго курса студентов отправляли на практику в пионерские лагеря. Перед этим целый год они ходили в бассейн, плавали, сдавали зачеты по плаванию. В лагере с детьми на речке... мало ли что, вдруг спасать придется. Пионерские лагеря они могли выбирать себе сами. В этот раз на выбор были два. Один – в чудесном месте Алексин Бор на берегу Оки. Тоська была там пару раз. В институте она занималась спортивным ориентированием, и зимой на каникулах преподаватель физкультуры Лев Иссидорович послал ее на семинар по ориентированию. Почему ее? Она была не самой сильной спортсменкой. Симпатизировал? Тоська сейчас вдруг подумала об этом. И мысленно поблагодарила его! Потому что там она очень хорошо отдохнула! Семинар проходил на турбазе «Алексин Бор». Каждый день – лыжи в зимнем лесу, коньки – на катке, увлекательные лекции опытных мастеров-ориентировщиков. К ним относился и старшекурсник Юрка Корнеев, матерый спортсмен. Увлеченный ориентированием, веселый, всегда с обветренным лицом и красными руками! Его все знали и по-свойски называли Корнеем. И каждый вечер на турбазе – танцы, пение под гитару...
Еще раз Тоська приехала в Алексин уже на соревнование по ориентированию. На кросс. Была поздняя весна. Корней возглавлял команду. «Не заняли первых вы мест!»
А второй лагерь был в незнакомом ей месте с некрасивым, тусклым названием – Венёв! И река Венёвка.
Двое ребят-сокурсников звали ее с собой в Алексин. Они были хорошие ребята, ее друзья, влюбленные в нее. А Тоська вдруг заупрямилась!
И тогда они написали ей стихотворение. Сидели на лекции и сочиняли... У них получалось, они давились смехом, наклоняясь низко к столу, как дети. На них, на двух амбалов, нельзя было без улыбки смотреть. Остроумный преподаватель философии, замечание которого они, увлекшись, не услышали, с добродушной иронией заметил: «Если бы я не знал этих студентов, подумал бы, что это два влюбленных голубка пишут друг другу признания в любви!» Даже на дружный смех студентов они не отреагировали, так были увлечены!
На перемене «голубки» отдали Тоське сложенный лист бумаги и попросили отнестись к написанному серьезно и внять их убедительным аргументам. Тоська прочитала. Потом читала не один раз. И запомнила наизусть:

В Алексин завел тебя случай:
Тебя на бега привезли.
Кормили вас жидкой кашицей,
Про мясо вы видели сны.

А утром, лишь только светало,
Корней выгонял вас всех в лес...
От голода ноги дрожали,
Не заняли первых вы мест!

А после тяжелого кросса
В палатке сырой, на земле
Листву молодую жевали,
Костер вам приснился во сне.

А мы туда в лагерь поедем
И август весь там проведем.
Здоровьишка там наберемся
И южный загар привезем.

А жить мы там будем как боги,
Купаться в прозрачной реке,
Питаться в столовой… Ей-богу!
И спать под сосной в гамаке.

А только лишь вечер наступит,
По лесу пойдем мы гулять.
А ночью ловить будем рыбу.
Вот будет нам что рассказать!

А что тебя ждет во Венёве,
В забытом Христом кишлаке?
Директор – угрюмый детина
И ходит с дубинкой в руке.

Из юрты, прогнившей и грязной,
Питомцы вылазят твои.
Ведешь ты их строем, несчастных.
Так тянутся все твои дни...

От этакой жизни тяжелой
Запьешь и закуришь вовсю.
А может быть, петлю набросишь
На юную шею свою.

Одно лишь осталось спасенье:
Вернуться в Алексин опять.
Там ждет тебя рай и услада
И некогда будет скучать!

Но ты ведь упряма, мы знаем.
В Венёв ты поедешь назло...
Ну что же, прощай, Антонина!
Дай Бог, чтоб тебе повезло!
(В.В. и А.К.)

Тоська тогда прочитала, посмеялась, но не вняла! Напрасно! Не повезло ей в этом Венёве! Даже зачет по практике не хотели ставить. Какая-то путаница произошла, две пионервожатые на одно место. И погода плохая была, и речка грязная, и ребята какие-то неактивные... Всё было в серых красках... Она, конечно, не запила и не закурила. Но хорошего вспомнить было нечего! Ребята своим стихом как будто накаркали!
– Хотя дело не в них, а во мне! Я всегда выбираю не то, что нужно! Такая моя планида! – Тоська не заметила, что сказала это вслух.
– Не может быть плохой планиды у нашей доброй Антониды! – откликнулся вдруг Платон, глянул на Тоську и подмигнул.
– Ой, извини, задумалась. Ну а где твой рассказ?
– А чо рассказывать? Вот сейчас вспоминал и ничо не вспомнил! Не было в моей жизни ничо интересного! Живу и живу. Как все!  И никто про меня не знает и никто не вспомнит!
– Нет, Платон, ты не прав! – горячо сказала Тоська. Ей так захотелось подбодрить его, сказать ему хорошие слова, что они сразу как-то сами собой сочинились:

Никто не знает философии Платона,
Что проживал во время оно.
Живет в Покровском свой Платон.
В деревне знают все, кто он!

И что нам до утопии Платона?
Мы все живем во время оно.

– Так тот Платон-то был Афинский! – неожиданно сказал он. Что значит  – родители-историки!
– А наш – Платон – Ханты-Мансийский! – не удержалась Тоська, чтобы не пошутить.
– А почему – Ханты-Мансийский? – засмеялся он.
– А тебе не всё равно?
– Здорово ты сочиняешь! – Платон пошевелил губами, повторяя понравившийся стих... Ханты-Мансийский! – весело покрутил он головой и сказал: – Жалко, что ты уезжаешь! С тобой интересно!
– Вот и Вольдемарт жалеет, что теперь ему некому интеллигентность свою показать!
– Скоро новые училки приедут! Будет кому!
– Это да! – Тоська задумчиво покивала головой.
Подъехали к железнодорожному вокзалу.
– Ну что же, прощай, Антонида!
Дай Бог, чтоб тебе повезло! – сказал Платон и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая.
Он помог занести чемоданы и багаж девчонок в здание вокзала. Пожелал им счастливого пути и вернулся к машине.
Тоська подошла к вокзальному окну посмотреть в последний раз на неразговорчивого, спокойного сибиряка Платона. Всё в той же ковбойке и резиновых сапогах, как в первую их встречу, он не спеша подошел к машине. Сейчас по колесу сапогом стукнет! Так и есть, стукнул, распахнул дверь кабины, посмотрел в сторону вокзала. Увидел в окне Тоську, улыбнулся, махнул рукой на прощанье... И поехал назад, в деревню. Туда, куда она больше никогда не вернется. Тоська стояла и смотрела вслед машине, пока она не скрылась из виду...
А в это время Таня и Валь Санна стояли около окошка для оформления багажа, на котором висела бумажка с кривой надписью «Ушла попить». Безбагажная Тоська уезжала раньше. Они обнялись, расцеловались, обещали писать друг другу, и Тоська отправилась на перрон.
Уселась на скамейку и стала внимательно слушать неразборчивые объявления об отправлении поездов. В тёплом воздухе стоял вокзальный шум, запах железа, смазки, пыли.
Поезд опаздывал и подошел не к перрону, а к запасным путям. Время стоянки сократили. Об этом несколько раз нервно прокричал женским голосом вокзальный динамик. Надо было срочно бежать к запасным путям. На каблуках и с чемоданом это было сложно.
Вокруг засуетились, подхватились, бестолково заметались по перрону: куда бежать? В какую сторону? Туда! С перрона – к насыпи… Так, наверное, спасаясь от войны, бежали люди к теплушкам. Тоська тоже бежала, оступаясь на насыпанных камнях, волоча чемодан. На войне как на войне.
В какой-то момент чемодан вдруг стал легче.
– Разрешите вам помочь, – сзади подхватили чемодан, и незнакомый мужчина заглянул в лицо. «Будто в парке гуляем», – подумала Тоська.
– Пожалуйста, – она освободила ручку чемодана. – У вас какой вагон?
– Садимся в последний, там разберемся.
С насыпи в вагон попасть было трудно. Проводницы торопили, кричали сверху, что поезд сейчас тронется, усиливая беспокойство. Пассажиры суматошно галдели, облепляя поручни и закидывая в вагон свои вещи.
Мужчина закинул в тамбур последнего вагона свою сумку, затем ее чемодан. Ухватившись за поручни, подтянулся сам. Она снизу подала ему руки. Он легко втащил ее наверх. И поезд тронулся. Успели.
Билеты у них были в разные вагоны. Но попутчик остался с ней, проявляя прямо родственную заботу. Не отеческую. Он был старше ее лет на десять–пятнадцать. Крупный, с правильными чертами лица и с зачесанными назад прямыми волосами. Такими показывали в кино передовых комсомольцев 50-х годов.
Постельного белья не давали. Но он выпросил у проводницы простыни и соорудил Тоське постель. Принес термос с чаем. Она привела себя в порядок, умылась, успокоилась. Сели пить чай. Пришло время познакомиться.
– Иван Благодаров. Артист, – скромно представился он хорошо поставленным голосом и с той интонацией, какой объявляют номера оригинального жанра в концерте.
–  Антонина. Учительница, – представилась она. – Еду домой. Отработала свое в деревне.
Она прилегла. Устала. Он уселся на полку напротив, и они стали разговаривать.
Разговаривать было легко. Он умел слушать. Какую бы ерунду она ни несла, он слушал серьезно, внимательно и со всем соглашался, удивляясь оригинальности ее мышления.
Она очень хотела спать, но чувство благодарности за его помощь не позволяло ей сказать об этом. Наконец, пожелав спокойной ночи, он ушел.

Утром артист опять появился в ее вагоне с китайским термосом и бутербродами.
– Знаете, я после нашего разговора пришел в свой вагон и вдруг подумал, что вот с этим человеком, с вами, я проговорил пять часов и не заметил времени! Глаза его горели восхищением, как будто и не спал, а только сейчас ушел от нее, восхитился и тут же вернулся назад рассказать ей о своем открытии.
Попив чаю с бутербродами, вышли в тамбур. Он стал рассказывать о своей работе. Артист, чтец-декламатор, служит в областной филармонии, ездит с концертной бригадой по стране.
– Мой любимый поэт – Сергей Есенин. В концерте я люблю читать его стихи. Но я ищу в его стихах новые интонации для себя. Нестандартное прочтение дает возможность нового осмысления самой сути стиха, его глубинного смысла.
– Например?
– Пожалуйста! Вы, конечно, знаете стихотворение Есенина « Дай, Джим, на счастье лапу мне…»
– «Собаке Качалова»?
– Да. Так вот, глубинный смысл этого стиха содержится в одной строчке, которую все читают неправильно, искажая тем самым мысль Есенина. Вот отсюда:
«…Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, ЧТО жить на свете стоит…», – мастерски продекламировал он. Именно ударение на ЧТО! А не так: «…что жить на свете СТОИТ!» Это сродни беззаботно-пионерскому: «Эх, хорошо в стране Советской жить!» Есенин был глубже. Вы понимаете меня?
– Но ведь он обращался к собаке. Немного кокетливо и сентиментально. Зачем здесь такая глубина?
– Нет, нет. Вы меня не поняли. Необходимо взрывать стихи новыми интонациями, открывая глубинную суть Есенина.
– Для меня глубина Есенина в его простоте мыслей, которые ложатся на душу и заставляют ее петь или плакать под его «Божью дудочку». Зачем взрывать его гармонию новыми интонациями? Можно сфальшивить.
Так они могли беседовать долго.
На следующее утро после очередного чая с бутербродами они опять вышли в тамбур. Здесь пахло железом, гарью и смазочным маслом. Было душно и жарко.
– Знаете, а у меня родилась идея. Сегодня ночью не спалось. Придумал.
– Интересно…
– А почему бы вам не пойти ко мне в ассистентки? Запишем вас в штат, будем вместе ездить по стране, выступать в концертах. А? Как вы на это смотрите?
– Но вы ведь не цирковой артист, не жонглер, не фокусник… Зачем вам ассистентка? Что я буду делать?
– А, не понимаете вы нашей специфики! Чтецу-декламатору необходима и зрелищная сторона. Вот представьте: я читаю стих «…Да, мне нравилась девушка в белом…», и вы выходите в роскошном белом платье, распустив свои чудные волосы, а я продолжаю: « …но теперь я люблю – в голубом…», вы поворачиваетесь, белое платье спадает, и вы оказываетесь в роскошном голубом платье! Как вам, нравится? Согласны? У меня мама хорошая. Она рада будет! Ну что? Да? Да?..
В возбуждении от своих замыслов он подошел к ней вплотную и руками оперся о стенку тамбура, рядом с ее головой. Она оказалась в его пространстве. На нее пахнуло потным жаром. Наклонился к ней. Совсем близко было его возбужденное лицо и бесформенные темные пятна пота в подмышках зеленой рубашки.
– Нет, – сказала она ласково, чтобы смягчить свой ответ.
– Почему?
– Потому что я еду замуж выходить, – она опустила его руки и отвела их от себя.
– Да? – растерялся артист. – И кто он?
– Человек.
Она хотела ограничиться таким ответом, но подумала, что это будет невежливо по отношению к нему, и пояснила: – Мы вместе учились в институте. Сейчас он служит здесь срочную службу. Он меня будет встречать. И мы поедем домой. Ему дали отпуск.
Артист растерянно стоял рядом и смотрел на нее, как будто видел впервые.
– Вы его что же... любите? Свадьбу едете справлять?
– «Мне любовь не свадьбой мерить: разлюбила, уплыла. Мне, товарищ, в высшей мере наплевать на купола...» – напустила Тоська туману. «Какое ему дело: люблю – не люблю!»
– Это Есенина стихи! – понимающе покивал он головой и профессионально поправил: – Надо в другом ритме читать!
– Да, наверное. Только это не совсем Есенин. Это – Маяковский.
Артист не услышал. Он думал о другом. Он режиссировал свою жизнь, как маленькие спектакли. Всё ведь было так просто. Мизансцена: тамбур поезда, мчащегося по сибирским просторам… Чух-чух… чух-чух… В тамбуре он и она. Он – безумно талантлив, она – бесконечно красива. Или – наоборот? Не суть… Они говорят и говорят и понимают, что не смогут расстаться. Обретя друг друга, они продолжают счастливую творческую жизнь вместе. Этот сценарий он уже проигрывал. И не раз. Но сейчас что-то не ладилось.
Тоська поняла его растерянность по-другому. Пожала плечами: «Извините, что не Есенин. Я пойду. Скоро моя станция». И пошла собираться.
Озадаченный артист шел следом. Она сложила свои вещи в чемодан. Он взял его и понес к выходу. Поезд медленно тормозил. Последний вагон оказался вдали от перрона.
Они стояли в тамбуре и смотрели на встречающих, которые проплывали мимо них.
Она увидела того, к кому ехала, и замахала рукой. Иван Благодаров напрягся и, выглядывая из-за ее спины, пытался определить, кто его соперник, обнаружившийся так некстати. Была надежда, что такого нет в природе, что она пошутила.
Поезд, заскрежетав тормозами, остановился. Артист помог Тоське спуститься с высоких ступенек и стал рядом, держа её чемодан. Это было единственное, что сейчас связывало его с ней.
К ним бежал, улыбаясь, парень в солдатской шинели, солдат срочной службы. В руке – букетик цветов. «Этот?» – артист недоверчиво и недружелюбно смотрел на него: «Какой-то нестроевой, «парадка» плохо сидит, козырек не по центру, взгляд неуверенный…»
Тоська тоже смотрела… «Антонида Екимовна, вы хорошо знаете своего жениха?.. Я ему верю...»
– Познакомься, это…
– …Иван Благодаров. Артист, – значительно глядя, представился ее новый знакомый, не отпуская чемодана. Солдат должен понять, что Благодаров – не чужой.
– Спасибо вам за все. Очень приятно было с вами познакомиться. Ну, давайте чемодан… Счастливого вам пути и творческих успехов!
Они повернулись и пошли. Артист стоял, смотрел им вслед и терзал в голове строчки Есенина новыми интонациями, чтобы выразить наполнявшие его чувства:

...Когда-то у той вон калитки /Мне было шестнадцать лет, /И девушка в белой накидке /Сказала мне ласково: «Нет!»

– Эх, – вздохнул он своим мыслям и закончил:

…Далекие, милые были. /Тот образ во мне не угас... /Мы все в эти годы любили, /Но мало любили нас…

Терзать стих не получалось: он легко ложился на его раненую душу. И ему захотелось, как в детстве, заплакать от обиды. Он стоял и смотрел, смотрел…
Вот последний раз мелькнуло ее белое платье...
Перед тем как навсегда исчезнуть, Тоська обернулась и помахала рукой.
Прощай, артист!

Продолжение следует…