Согласование

В третий день после прибытия я нашёл первую нестыковку. Она находилась не в протоколах, как я ожидал, а в земле — в том месте, где дорога из деревни вдруг переставала быть дорогой и превращалась в нечто другое. Старик, который вёз меня на телеге, остановил коня ровно на границе, словно дальше простиралось нечто, о чём не полагалось упоминать. Он сказал: «Здесь заканчивается то, что можно рассказать». Потом развернулся и уехал обратно, оставив мою сумку на обочине.

Я стоял один, смотрел на линию, где гравий переходил в мох, и понимал, что это не метафора. В этом месте действительно заканчивалось то, что можно было согласовать.

Деревня называлась Согласие. Название оказалось не идиомой, а техническим термином. Первое, что я увидел в центре — круглый дом с деревянными ставнями, всегда закрытыми. К нему вели восемь тропинок, и каждая тропинка имела свой уклон, словно под разные походки. Местные жители, проходя мимо, касались ставен кончиками пальцев, но не открывали их. Я спросил у встречного мужчины, что внутри. Он посмотрел на меня так, будто я спросил, что такое вода, и сказал: «Там то, что мы решили не трогать».

В Согласии не было жрецов, но был Составитель. Его звали Амар. Он не был старейшиной в обычном смысле — скорее, он был инструментом, которым пользовалось всё сообщество. Каждый вечер, ровно в тот момент, когда солнце касалось горизонта, он выходил на площадь и говорил. Говорил медленно, выбирая слова, и люди стояли, слушали, и их лица постепенно выравнивались, становясь похожими друг на друга. Я заметил это на второй день: как различия между ними — морщины, родинки, выражения лиц — словно стирались под его речью. Когда он заканчивал, они кивали, и каждый кивок был абсолютно идентичен.

Амар пригласил меня к себе вечером. Его дом был таким же, как и все остальные, только без ставен. Вместо них — гладкие стены, покрытые тончайшими насечками. Он объяснил, не глядя на меня: «Это записи согласований. Каждая насечка — момент, когда мы решили, как именно произошло то, что произошло. Без этого невозможно жить бок о бок».

Я спросил, что случается, если кто-то помнит иначе. Амар взял глиняный кувшин и поставил его между нами. «Смотри», — сказал он. Потом повернул его на пять градусов. «Теперь ты видишь его по-другому. Но кувшин остался тем же. Мы просто договорились, с какой стороны смотреть».

Он не говорил о правде. Он не верил в неё. Его занимало только то, чтобы видение одного не разрывалось с видением другого, чтобы не возникало щелей, через которые могло просочиться нечто невыразимое.

На четвёртый день я встретил девушку, которая смотрела не туда, куда смотрели все. Её звали Леда. Она стояла у реки и смотрела вверх по течению, тогда как все остальные смотрели вниз — туда, где вода уходила за поворот. Я подошёл, и она, не оборачиваясь, сказала: «Там, откуда она приходит, есть источник. Но никому не интересно, откуда. Им важно только куда».

Леда рассказала мне о разрыве. Он появился три месяца назад, в день, когда упал старик Торин. Все видели, как он споткнулся о корень. Но когда Амар начал согласовывать событие, выяснилось, что корня там нет. Никто не мог показать его. Тогда Амар сказал: «Значит, он споткнулся о собственную неосторожность». И все кивнули, кроме Торина. Он сказал: «Но я чувствовал корень. Твёрдый, под ногой». Амар ответил: «Чувство — не основание для протокола». С тех пор Торин перестал выходить на вечерние согласования.

«Проблема не в том, что он помнит иначе, — шептала Леда, — проблема в том, что его память не согласуется с землёй. А земля — это то, что мы все разделяем».

На шестой день я сам увидел разрыв. Это было просто: я шёл по тропе, которую прошёл утром, и она вела в другое место. Не в другое физически, но в другое по смыслу. Утром тропа вела к колодцу. Вечером она вела к тому же колодцу, но колодец стоял не там, где я его видел. Он сдвинулся на три шага. Я замер, потрогал землю — она была твёрдой, незыблемой. Но когда я посмотрел на следы от моих собственных сапог, они указывали в пустоту, в то место, где колодец был утром.

Я побежал к Амару. Он сидел дома, вырезал новые насечки на стене. Я рассказал ему. Он не удивился. «Это ожидаемо», — сказал он. «Когда один человек перестаёт согласовывать, структура дрожит. Но она устойчива. Она сама себя исправит».

«Как?» — спросил я.

«Мы соберёмся вечером и согласуем, что колодец всегда стоял здесь. А тропа — вот так вот извивалась. И всё станет на место».

«Но это будет ложь».

Амар впервые посмотрел на меня прямо. «Ложь — это когда один говорит одно, а другой — другое. А когда все говорят одно — это основа».

Вечером он вышел на площадь и начал говорить о колодце. Он говорил медленно, подробно, описывая каждый камень, каждую трещину. Я смотрел на лица людей. Они начинали верить. Но вдруг я заметил Леду. Она стояла в стороне и смотрела не на Амара, а на меня. Её глаза говорили: «Ты тоже это видел. Ты знаешь».

Я отвёл взгляд. Я не был частью их согласия. Я был внешним, и моё присутствие само по себе создавало разрыв.

На следующее утро я проснулся и не узнал свой дом. Не потому что он изменился, а потому что я не мог вспомнить, каким он был вчера. Моя память начала дрожать, подстраиваясь под их версию. Я вышел на улицу и увидел Торина. Он шёл по центру, и под его ногами вырастали корни. Тонкие, белые, они появлялись из земли в тот самый момент, когда он делал шаг, и исчезали, когда он поднимал ногу. Никто больше это не видел. Я видел. И Леда видела.

Она подошла ко мне и сказала: «Теперь ты понимаешь. Разрыв не в том, что один помнит по-своему. Разрыв в том, что мир сам по себе не согласован. Амар пытается зашить дыру, но дыра — это то, через что в мир входит всё новое. Если ты зашьёшь её, мир перестанет расти».

«Что тогда делать?» — спросил я.

«Ничего. Просто смотреть. И не согласовывать».

В тот вечер я не пошёл на площадь. Я сидел в своём доме и пытался вспомнить, как выглядел колодец вчера. Но каждый раз, когда я думал о нём, он менялся. Я понял, что моя память — не хранилище, а процесс. И что этот процесс зависит от того, согласен ли я с другими.

Амар пришёл ко мне сам. Он стоял в дверях и говорил тихо: «Ты разрушаешь нас. Твоё молчание — это трещина. Когда ты не согласовываешь, ты создаёшь альтернативу. А альтернатива — это начало войны».

«Но я просто хочу помнить, как есть», — сказал я.

«Как есть — это то, как мы договорились помнить. Вне договора нет "есть". Есть только хаос».

Он ушёл. Я вышел следом и увидел, что на площади собрались все. Они стояли вокруг Леды. Она стояла посреди круга и смотрела на каждого в отдельности. Потом сказала: «Я помню, что колодец был там. И я помню, что Торин споткнулся о корень. И я помню, что дорога из деревни ведёт в никуда. И я не согласна».

Амар посмотрел на неё и сказал: «Тогда ты выходишь за пределы языка. За пределами языка нет человека. Ты перестаёшь быть частью нас».

Леда кивнула. «Я знаю».

Она повернулась и пошла к тому дому с ставнями. Она открыла их. Внутри было пусто. Не пусто в смысле отсутствия вещей, а пусто как отсутствие согласования. Там не было ни стен, ни пола, ни потолка. Там было то, что нельзя описать, потому что для описания нужен глагол, а глагол нуждается в субъекте, а субъект — в согласии с другими.

Леда вошла внутрь. Ставни захлопнулись сами.

На следующее утро я проснулся, и моя комната была иной. Не потому что что-то изменилось, а потому что я перестал пытаться согласовать. Я видел окно таким, каким оно было, и таким, каким оно могло быть, одновременно. Я видел вещи в их альтернативности, в их несовместимости. И это не было сюрреализмом. Это было просто отказом от выбора одной версии в ущерб другой.

Амар больше не выходил на площадь. Он сидел в своём доме и вырезал насечки, но теперь они были хаотичны, пересекались, образуя узоры, которые не значили ничего, кроме самих себя. Люди всё ещё приходили к нему, но он молчал. Они ждали, что он скажет, как теперь жить. Он не говорил. Потому что любое слово создало бы новое согласование, а он понял, что согласование — это не решение, а отсрочка.

Я остался в деревне ещё на неделю. За это время ничего не произошло. Каждый жил в своей версии, и версии эти больше не сталкивались, не спорили. Они просто существовали рядом, как параллельные тропы, которые никогда не пересекаются, но ведут к одному и тому же месту — к тому, что нельзя назвать, потому что название обязывает выбрать одно вместо другого.

В день отъезда я снова пошёл к тому месту, где дорога заканчивалась. Телеги не было. Я пошёл пешком. За поворотом я увидел Леду. Она стояла у источника реки и смотрела вниз по течению. Она смотрела туда, куда смотрели все остальные. Но я знал, что она видит не то, что они. Она видела течение в обе стороны одновременно. Она видела воду, которая уходит и приходит, и понимала, что это одно и то же движение, просто смотрящее на себя со стороны.

Я махнул ей рукой. Она не ответила. Она больше не нуждалась в ответах. Она стала тем, что Амар боялся больше всего — точкой, где согласование не работает, но где и разрыв перестаёт быть разрывом. Там, где мир просто есть, не спрашивая, согласен ли с ним кто-то ещё.

Я вышел из деревни. За поворотом я оглянулся. Дорога, по которой я шёл, исчезла. Я знал, что мы больше не встретимся. И в этом отсутствии встречи — единственная возможность быть честным.