Переводчик с языка тела...

Борис Петров давно привык к тишине. Не к той, что царит в библиотеках или опустевших под утро залах, а к особой, напряженной тишине, что всегда висит в звуконепроницаемой кабине синхрониста-переводчика...
Тишина, наполненная гулом чужих голосов в наушниках, треском эфира, собственным учащенным дыханием и гулким стуком сердца в ушах. Тридцать девять лет, из которых последние пятнадцать он провёл, запертый в стеклянных будках на самых важных переговорах века,  от деликатных дипломатических миссий до многомиллиардных слияний крупнейших корпораций.

Его голос, спокойный, бархатный, с легкой хрипотцой от бесконечных часов работы, становился прочным  мостом между мирами. Он превращал сложные китайские идиомы в изящные английские метафоры, сглаживал грубость русского "нет" в немецком языке,  вкладывал в японскую вежливость итальянскую эмоциональность. Борис был мастером, виртуозом, чье присутствие делало невозможное возможным: люди, говорившие на разных языках, начинали понимать друг друга. И при этом он оставался совершенно незамеченным практически для всех... Идеальный переводчик, это  призрак, голос без лица, функция, а не человек...

Но в последние несколько месяцев с тишиной в кабине стало происходить что-то странное. Она начала наполняться... какими то посторонними звуками. Не реальными, а немного  внутренними, навязчивыми что ли...
Сначала Борис списывал это на переутомление. После марафона переговоров по квотам на арктический шельф, где он работал практически без сна пять суток, у него начался даже  звон в ушах. Врач, сильно уже  уставший корпоративный невролог из клиники при этом  холдинге, выписал ему отдых и легкие седативы...

— Это спазм на фоне хронического стресса, — пробормотал он, даже не глядя в глаза Борису. — Глаза устают от мониторов, мозг от постоянной концентрации. И Ваш мозг начинает «шуметь». Отдохнете, всё  пройдет!

Но не проходило...
Звон сменился потом  чем-то чуть  иным. Во время перевода выступления главы одной азиатской корпорации на экономическом форуме Борис, глядя сквозь стекло на оратора, вдруг отчетливо... услышал какой то тихий  хруст. Не в наушниках...
Хруст, как будто кто-то грызет лёд или переламывает сухие ветки. Он едва не сбился, машинально этот хруст переведя: "Перспективы роста... хруст... стабильны". С ужасом взглянул на оратора. Тот улыбался, жестикулировал, говорил о цифрах. И Борис увидел, как тот непроизвольно, скрыто от аудитории, стискивает и разжимает кулак левой руки. Суставы пальцев его даже побелели. И снова послышался этот внутренний хруст. Только теперь Борис понял,  он слышит не звук, а его идею, телесное напряжение, воплощенное в почти акустическую  галлюцинацию прямо в его мозгу!
Он слышал эту его  ярость, зажатую в этом же  кулаке. Ярость, которую сладкий голос оратора тщательно так  маскировал от всех!

С этого момента всё пошло по нарастающей. Тишина стала для него какой то реально густой, вязкой средой, наполненной призрачными сигналами. Он начал даже различать их оттенки. Тихое, но назойливое шипение, похожее на утечку пара,  это была как бы чья то тревога.
Ее он "слышал", когда переводил речь одного министра, который перед камерой невозмутимо говорил о контроле над ситуацией, а его ступня под столом мелко-мелко дрожала, выбивая нервную барабанную дробь, недоступную микрофонам.
Глухое, теплое бульканье, словно из гейзера,  удовлетворение, самодовольство. Мерный, ленивый скрип, как у качелей, это была банальная  скука. Резкий, сухой щелчок, это было  принятие кем то своего внутреннего решения. Звон разбитого стекла, какая то  паника кого то...

Борис научился не реагировать, подавлять в себе этот неожиданный ужас и изумление. Он продолжал работать, но его переводы теперь стали совсем иными. Раньше он передавал только слова. Теперь он начал невольно передавать и их  подтекст, скрытый в их телесных импульсах...

— "Мы рассматриваем это предложение со всей серьезностью", — говорил одно  дипломат, а Борис, слыша ледяной, скрежещущий звук его стиснутых челюстей, переводил: — "Мы отнесёмся к этому предложению с предельным скепсисом".

И это оказывалось намного точнее!

Его начали хвалить за "невероятную интуицию" и "глубокое понимание контекста". Клиенты, не понимая, почему это так, чувствовали, что с Борисом их понимают намного лучше. Его график работы  сразу же заполнился на год вперед...

Но цена этому была очень высока...

Мир как то неожиданно для Бориса превратился в какофонию различных телесных шумов. В метро он сходил с ума от какого то шипения тревоги, бульканья раздражения и скучающего скрипа. В кафе не мог сосредоточиться на книге из-за гула желаний, исходящих от влюбленных за соседним столиком,  смеси мелодичного звона и глухого гула. Он стал носить шумоподавляющие наушники, но они уже не помогали против шума, рождавшегося внутри его собственного сознания. Он был переводчиком, попавшим в ловушку самого универсального и самого запретного языка на земле, языка плоти и мозга, не умеющего совсем лгать...

И вот он оказался здесь, на приватном деловом ужине в "Катрин", самом закрытом ресторане города. Не в кабине, а за столом. Лицом к лицу. Это была часть сделки,  финальный, неформальный раунд переговоров между российским холдингом "Северный Вектор" и германским концерном "Krieger AG" о совместном производстве микрочипов нового поколения...

Немцы славились своим педантичным, холодным ко всему  подходом. А их глава делегации, доктор Эрика Вольф, была живой легендой. Ее называли "Железной фрау", "Ледяной королевой Рейна"...

Сорок пять лет, безупречный серый костюм, волосы, убранные в  пучок, взгляд стального цвета, способный мгновенно  заморозить всех на месте...

Переговоры длились целую неделю и зашли в тупик на пункте о распределении интеллектуальных прав...

Бориса, как лучшего синхрониста, знавшего досконально весь этот  исторический контекст, попросили присутствовать на ужине,  не как еще  переводчика, а как эксперта-советника, чтобы улавливать все  нюансы и мягко направлять в нужное русло весь их  разговор...

Со стороны русского стола, был  сам лично, гендиректор "Северного Вектора", Артем Громов (мужчина пятидесяти с лишним лет с голосом, который Борис "слышал",  как басовитый, но неровный гул, похожий на работу старого двигателя) и их  юрист (у которого был тонкий, нервный писк, как у летучей мыши).

Со стороны немцев, доктор Вольф, ее финансовый директор (у нее было ровное, монотонное жужжание, как от холодильника) и инженер-технолог (с его тихим  пощелкиванием, как будто какие то костяшки  счётов).

Ужин проходил в отдельном зале с видом на ночной город. Говорили на английском, но Борис почти не следил за словами. Его захлестывала симфония (или какофония?) их же  телесных звуков. Громов пытался давить обаянием и размахом,  его внутренний "двигатель" ревел, но Борис слышал под этим тревожное шипение какой то неуверенности.
Юрист просто пищал от страха что-то упустить...

Немецкий финансист жужжал скучно и отстраненно. Инженер пощелкивал, анализируя каждую их фразу.

А Эрика Вольф...
Она была тиха...
Невероятно тиха.
Ее тело было неподвижным, собранным, как какой то  швейцарский механизм. От нее доносился лишь едва уловимый, почти нереальный звук,  тихий, высокий звон, похожий на звучание хрустального бокала, по которому провели мокрым пальцем. Звук абсолютного внутреннего  самоконтроля. Она говорила мало, чётко, отказывалась от вина, прикасалась к столовым приборам с хирургической точностью. Ее взгляд был практически  непроницаем. Борис, уже научившийся видеть мелкие признаки,  напряжение в уголках губ, микродвижения глаз,  не находил у нее совершенно ничего. Она была как бы  крепостью. И этот хрустальный звон был музыкой ее несокрушимых стен!

Говорили о рисках, о рынках, о политике. Воздух понемногу густел...
Громов, отчаявшись, пустился в длинную, витиеватую спираль тоста за их партнерство и общее будущее...

Борис, уже немного уставший, всё смотрел на Эрику. Свет люстры падал на ее гладкую прическу, на безупречную линию  профиля. Он машинально, как всегда это делал теперь, попытался "вслушаться" глубже, за пределы этого холодного звона...

И вдруг!

Звон этот дал небольшую трещину...

Не в реальности. В том пространстве, где только для одного  Бориса существовали эти звуки.
Тончайшая, почти музыкальная трещина, как на древней фарфоровой вазе!

И из этой трещины хлынул... целый  шквал...

Борис физически откинулся на спинку стула, едва не опрокинув бокал с водой. Его накрыла волна звуков такой силы и ясности, что на секунду он даже  ослеп. Это была не какофония. Это был цельный, плотный, невероятно сложный аккорд, в котором сплелось столько, что его сознание не могло это сразу  разобрать...

Там был низкий, бархатный, глубокий,  как ночь гул,  гул внимания, сосредоточенного не на словах Громова, а на нём, на Борисе!

Гул, который обволакивал,  изучал его, рассматривал...
Там была быстрая, аритмичная искра, как бы  трепет. Трепет нервный, живой, очень возбужденный.
Там был теплый, медовый поток что-то вроде... какого то даже  любопытства, смешанного с неким  одобрением.
А поверх этого,  острые, отточенные, почти металлические ноты сдержанности, запрета, самодисциплины, которые пытались, как ножницами, обрезать эту полифонию, даже как то  загнать ее обратно...

Но самое шокирующее было не это. Словно на вершине этой волны, ясно и недвусмысленно, прозвучал... образ. Не звук даже. Тактильное ощущение, переведенное на язык его дара. Ощущение ее тонких пальцев, впивающихся в его же мышцы плеч. Сильных, цепких, требовательных пальцев! 
И всё это было направлено на него!
На Бориса...

Он даже непроизвольно задохнулся. Сердце заколотилось так, что, казалось, его сейчас слышат все.
Он уставился на Эрику Вольф. Она в тот  момент слегка наклонила голову, слушая Громова, и ее взгляд проскользил по Борису. Всего на долю секунды!
Внешне, абсолютно ничего не произошло...
Холодный, оценивающий взгляд коллеги?
Но внутри, в том пространстве, где Борис теперь жил, этот взгляд был подобен прикосновению раскаленного железа. Хрустальный звон контроля на мгновение сменился пронзительным, звенящим, как струна, звуком,  звуком осознания, что ее он  увидел. Услышал. Раскрыл...

И тут же эта крепость захлопнулась. Аккорд ее был резко, почти болезненно, обрублен. Остался лишь ледяной, высокий, невыносимый звон абсолютной изоляции. Сильнее, чем прежде. Она отодвинула бокал, поправила салфетку...

Борис сидел, чувствуя, как его руки дрожат под столом. Мир вокруг потерял четкость. Слова Громова, жужжание финансиста, писк юриста,  все это превратилось в белый шум. В его ушах (нет, не в ушах, глубже даже!) еще вибрировало  то эхо,  бархатный гул, трепетная ее  дрожь...

Он сейчас всё знал. Он не мог этого не знать. Его дар, этот чудовищный, неспрошенный талант, сорвал сейчас почти все покровы. Холодная, неприступная доктор Эрика Вольф, эта "Железная фрау", на невербальном, телесном, животном уровне... внутренне и точно захотела его! Не просто она его  замечала. Именно захотела! Со всей страстью, которую годами замораживала в свой стальной панцирь самоконтроля!

Тост закончился. Все подняли бокалы (Эрика  с водой). Выпили. Завязался какой-то разговор о футболе. Борис молчал. Вопрос, острый и жгучий, как лезвие, вонзился в его сознание, заглушая всё остальное:

— Использовать ли ему это знание?
А если использовать,  то как? Как этим воспользоваться?

Варианты, быстрые и даже немного грязные, проносились в его  голове. Шантаж? Слишком грубо, слишком рискованно!
Она скорее разорвет сделку и уничтожит его репутацию, чем позволит себя так шантажировать. Искусственная близость, игра на этом желании, чтобы склонить ее к уступкам? Он чувствовал отвращение к самому себе за эту мысль.
Это было бы насилием, более изощренным, чем физическое соблазнение. Он становился бы манипулятором, использующим интимнейшую правду против этого  человека...

Но и проигнорировать это было невозможно. Знание, особенно такое, обязывало к чему то... Меняло всё!
Он сидел в трех метрах от этой  женщины, которая внешне была айсбергом, а внутри,  бурлящим вулканом, и он один знал об этом. Он был хранителем ее тайны, даже не спросив ее  разрешения на это!

И еще было что-то другое. Не только моральная дилемма. Было щемящее, опасное любопытство. Острый интерес к ней. За годы работы призраком,  его самого почти перестали замечать,  как человека. Он был функцией, ухом и чьим то ртом. А тут... тут его так увидели! На самом глубоком, неконтролируемом уровне. Увидели и пожелали! Это было одновременно ужасающе и... как то для него  опьяняюще...

Эрика Вольф встала, извинившись, и направилась в дамскую комнату. Ее движения были, как всегда, безупречно точны. Но Борис, не отрывая свой взгляд от ее спины, уловил едва заметную жесткость в ее  плечах.

Он отпил глоток ледяной воды, пытаясь остудить свой пылающий мозг. Решение, которое ему предстояло принять в следующие минуты, часы, было однозначным. Оно определит не только исход этой сделки на миллиарды. Оно определит, кем он станет: человеком, который воспользовался запретным знанием, или тем, кто нашел в себе силы отнестись к нему с уважением. Или, возможно, найдет какой-то третий, невообразимый пока путь...

Но сначала ему нужно было пережить оставшуюся часть ужина, сидя напротив этой тихой, грохочущей бури, и делать вид, что он ничего не слышит...

Она вернулась через семь минут. Борис отсчитывал эту каждую секунду, слушая, как юрист что-то пищал про юридические прецеденты в Сингапуре. Семь минут было  достаточно, чтобы взять себя в руки, если ты доктор Эрика Вольф.
И действительно, когда она снова заняла свое место, от нее исходил только тот самый привычный, чистый, ледяной звон. Но теперь Борис знал,  это не тишина. Это глухая, герметичная броня, под которой бушует целый океан. И он единственный на планете уже  слышал этот  прибой!

Ужин подходил к концу... Разговор скатывался к бессмысленным любезностям, все уже устали. Громов, слыша в ее коротких, вежливых ответах окончательный отказ идти на уступки по интеллектуальной собственности, внутренне тоже почти  сдался. Его «двигатель» работал с перебоями, натужно. Дело было, видимо,  проиграно ими...

— Доктор Вольф, — вдруг сказал Борис, и его собственный голос прозвучал для него странно, как будто из другого помещения.

Все взгляды сразу обратились к нему. Он не планировал ничего  говорить. Словно что-то внутри него, не спросив разрешения у рассудка, приняло это решение:

— Позвольте небольшое уточнение! Когда Вы говорите о безоговорочном контроле «Krieger AG» над патентами на архитектуру чипа, Вы исходите из исторического прецедента с японскими партнерами в 2018 году?

Эрика медленно повернула к нему голову. Ее глаза были сейчас  двумя кусками полярного льда. Звон стал выше, острее...

— Именно так, господин Петров! Этот прецедент демонстрирует, что наш подход минимизирует все  юридические риски и ускоряет вывод этого продукта на рынок!

— Безусловно, — кивнул Борис. Он не слушал ее слова. Он сейчас  слушал ее тело. Под броней, на глубине, он уловил едва заметное изменение. Не колебание. Скорее... всплеск какого то  интереса. Что-то вроде короткой, яркой ноты:  —

«Ах, а ты обратил на это внимание?».

Он продолжал, глядя не в глаза ей, а на ее руки, лежавшие на столешнице. Пальцы ее были абсолютно неподвижны. Но он знал, какое ощущение они могли у него  вызывать.
Он «помнил» его, это ощущение...

— Однако контекст той сделки принципиально сейчас иной! Тогда речь шла о доработке существующей технологии. Здесь же,  о совместном создании принципиально новой. По российскому законодательству, которое будет регулировать часть производства, соавторство, не подкрепленное правами на коммерческое использование, создает какую то «серую зону». Зону, в которой может поселиться неопределенность. А неопределенность, как Вы прекрасно знаете, дороже, чем проценты от лицензий!

Он делал ставку не на логику,  логику немцы уже сто раз, видимо,  просчитали. Он делал ставку на подтекст. На то, что зацепит ее,  не как юриста, а как... человека, принявшего однажды решение, о котором, возможно, она уже не раз сожалела.
Он внимательно изучил ее то  досье...

В той японской сделке 2018 года был скрытый скандал, тщательно замаскированный. Японский партнер в итоге подал иск о недобросовестном партнерстве. Дело удалось замять, но тогда осадок остался у многих...

Звон ее  в нём немного дрогнул...
На долю секунды в нём проступила мелкая рябь, словно от брошенного в воду камня. Ее веки тоже дрогнули,  микроскопическое движение, которое никто, кроме Бориса, не заметил бы. Он «услышал» это,  как легкий, сухой щелчок,  щелчок как бы уже  какой то  переоценки...

— Риски просчитаны, — произнесла она, но уже без прежней абсолютной уверенности. Ее взгляд изучал Бориса с новым интересом. Он чувствовал это,  как ее физическое давление на него:

— Ваша интерпретация законодательства очень спорна!

— Я могу ошибаться, — легко согласился Борис, откидываясь на спинку стула. Он позволил себе небольшую, почти незаметную улыбку. Не триумфальную. Скорее... приглашающую к диалогу. — Но, возможно, стоит дать нашим юридическим командам еще одну ночь, чтобы смоделировать этот специфический риск? Завтра у нас заключительное пленарное заседание. Было бы обидно упустить сделку из-за «серой зоны», которая проявится только через два года!

Молчание было гнетущим... Громов сейчас смотрел на Бориса,  как на внезапно заговорившего пса.
Финансист «Krieger AG» перестал даже  жужжать,  его звук замер в ожидании. Инженер пощелкивал сейчас ещё быстрее, анализируя этот  новый вектор беседы...

Эрика Вольф держала паузу ровно десять секунд. Борис явственно  слышал внутри нее борьбу. Металлический скрежет контроля против низкого, разумного гула прагматизма. И где-то там, на самом дне, тот самый бархатный гул, который теперь был направлен не просто на него, а на его ум, на его дерзость...

— Это... не лишено смысла, — наконец произнесла она. Ее голос был ровным, но Борис уловил в нем едва слышную хрипотцу. Признак внутреннего напряжения. — Я поручу нашей команде подготовить дополнительный меморандум к утру. Но наши базовые принципы неизменны!

Это была не капитуляция. Это было некое временное перемирие. Открывающее окно дальнейших  возможностей.

— Разумеется, — кивнул Громов, быстро приходя в себя. — Базовые принципы, это святое!

Ужин этот и завершился на этой ноте. Прощались холодно-вежливо...
Эрика пожала Борису руку. Ее ладонь была сухой, прохладной, пожатие, сильным и кратким. Но в момент соприкосновения он снова, как удар током, почувствовал тот самый образ,  цепкие ее пальцы, впивающиеся в его плечи. И на фоне общего ледяного звона, вспышку чего-то горячего, стремительного, похожего на испуганный, но жадный ее  вздох...

Она отпустила его руку первой...

Ночь Борис провел почти без сна. Он лежал в номере пятизвездочного отеля, прислушиваясь к гулу мегаполиса за окном, который сливался с постоянным внутренним шумом его неожиданного дара. Мысли метались, как пойманные птицы. Он никак не мог выбросить из головы эту Эрику Вольф...

Это было не просто какое то мимолётное влечение. Это был ему  вызов. Загадка, которую ему, мастеру перевода, страстно захотелось сейчас расшифровать...

Он понимал, что тоже перешел некий  Рубикон. Своей репликой за тем  ужином он дал ей понять, что видит всё более глубже, чем другие. Он вступил с ней в игру на ее же поле,  поле контроля, расчета и скрытых смыслов. Но его козырь был уникальным и опасным. Он читал ее, как открытую книгу, написанную на языке мускулов, гормонов и разных  электрических импульсов...

Утром, на заключительном заседании, всё уже было иначе. Эрика вела себя безупречно, но Борис видел микронапряжение в ее шее, едва уловимую жесткость в поворотах головы. Она чувствовала, что он  наблюдает за ней...
И более того,  она отвечала на него, на его взгляд. Не словами. Телом своим. Когда он входил в зал, ее поза становилась на градус прямее. Когда он говорил, переводя всё для Громова, ее взгляд останавливался на его губах на долю секунды дольше необходимого. А в тишине пауз, когда все изучали бумаги, он ловил волны ее внимания, тот самый бархатный гул, теперь смешанный с острым, аналитическим жужжанием и... сдерживаемым даже раздражением. Ей не нравилось терпеть свое внутреннее желание...

Переговоры пошли уже с маленьким  сдвигом. Немецкая сторона, получившая за ночь какие-то новые расчеты, согласилась на их компромиссную модель лицензирования. Патенты оставались за «Krieger AG», но «Северный Вектор» получал эксклюзивные права на производство и дистрибуцию в странах ЕАЭС на самых выгодных условиях. Сделка была спасена. Громов просто сиял...

Когда все документы были подписаны и делегации начали расходиться, Эрика подошла к Борису. Формально, как бы просто  поблагодарить за его  профессиональную работу...

— Вы проявили неожиданную... глубину анализа, господин Петров, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Ее голос был сейчас  тихим, предназначенным только для него. Вокруг кипел протокол, все поздравляли друг друга...

— В нашей профессии поверхностность,  роскошь, которую нельзя себе позволить, доктор Вольф, — ответил ей Борис. Он позволил себе улыбнуться чуть шире, чем следовало бы. Ее зрачки сузились. Он «услышал» резкий, высокий звук,  тревогу? Нет, скорее даже азарт. Как у струны, которую дернули в нужном месте...

— Действительно, — произнесла она, не отводя взгляда. — Но иногда заглядывать слишком глубоко бывает... как то небезопасно!

— Это зависит от того, что ты ищешь, — парировал Борис. — Иногда глубина,  единственное место, где можно найти что-то настоящее!

Она чуть напряглась.
На ее лице не дрогнул ни один мускул. Но внутри, в том мире, где жил Борис, разразилась настоящая гроза. Конфликт звуков был сейчас оглушительным. Грохот запрета, свист самоконтроля, и сквозь них,  тот самый низкий, манящий гул, который теперь звучал почти,  как рычание. Она боролась. И он видел эту борьбу с беспрецедентной ясностью...

— Возможно, — наконец выдохнула она. И добавила, уже официальным тоном, но так тихо, что он едва расслышал: — Мой рейс завтра в полдень. До тех пор я в отеле «Атриум». Если у вашей стороны возникнут дополнительные вопросы? То...

Она повернулась и ушла, оставив Бориса с бьющимся сердцем и головокружительным пониманием: это было приглашение. Вызов. Или всё же какая то  ловушка?

Весь остаток дня Борис метался. Разум его  кричал:

— «Не иди! Это безумие! Она опасна! Ты разрушишь всё,  карьеру, репутацию, себя!».

Но его дар, эта часть его, которая теперь была неотъемлемой, тянула его к ней с силой магнита. Он хотел услышать эту симфонию без ее  брони. Хотел проверить гипотезу: может ли человек, слышащий правду тел, найти с ним  настоящий контакт? Или его удел  вечно быть шпионом в чужих крепостях?

К восьми вечера он не выдержал. Он послал в ее номер через службу отеля нейтральную записку:

— «По поводу «серой зоны»  есть одна интересная мысль. Если найдете время. Б.П.»

Ответ пришел через сорок минут. Без слов. Просто визитная карточка отеля «Атриум» с номером люкса и временем:

— «21:00»...

Он поехал, не зная, что его ждет. Его собственное тело сейчас заранее звучало какофонией страха, возбуждения и дикого любопытства. Звоня в дверь люкса,  он чувствовал себя идущим на расстрел.

Дверь открылась. Она была в простых темных брюках и белой рубашке, расстегнутой на одну пуговицу больше, чем днем. Волосы были распущены и лежали тяжелой волной на плечах. Без макияжа она выглядела моложе и уязвимее. Но глаза горели тем же стальным холодом.

— Входите, — сказала она, отступая.

Люкс был огромным, минималистичным. Панорамное окно открывало вид на ночной город. Тишина была оглушительной. Внешняя тишина. Внутренне же Борис едва не застонал от громкости звуков, исходящих от нее. Броня ее сейчас  была снята. Не полностью, но трещины зияли пятнами. Он слышал всё: низкий, вибрирующий гул ожидания, быстрый, как пульс, ритм тревоги, сладковато-горькие ноты желания и острый, колючий страх.

— Вы не боитесь? — спросила она, закрывая дверь. Она стояла в нескольких шагах, не предлагая сесть.

— Чего? — спросил Борис, хотя уже  знал ответ.

— Непредсказуемых последствий. — Она сделала шаг вперед. Ее движения были плавными, как у хищницы. — Вы играете в игру, правила которой не знаете.

— А Вы их знаете? — он не отступил.

Она рассмеялась. Коротко, беззвучно. Звук ее смеха в его внутреннем мире был похож на ломку  тончайшего хрусталя.

— Нет. И это единственная причина, по которой я Вас впустила. Потому что Вы... не вписываетесь ни в одну из моих моделей. Вы смотрите на меня и видите то, чего не видят другие!
Верно я говорю?

— А что я вижу? — спросил Борис, хотя этот ответ просто гремел в нём.

Она подошла совсем близко. Теперь он мог чувствовать тепло ее тела, запах, тот самый, горьковато-пряный, с нотками таинственности, но и страсти...

— Я не знаю, — прошептала она. И это была правда! В ее звучании не было сейчас никакой игры и лжи. Была какая то даже  растерянность. Мощная, умная, контролирующая всё и всех женщина была сейчас  сбита с толку. — Но Вы что-то видите? И это... меня притягивает! Как магнит. Опасно даже притягивает...

Она подняла руку и, медленно, будто давая ему время отпрянуть, коснулась кончиком пальца его лба.

— Что здесь у Вас? — спросила она. — Что Вы там такое слышите?

И в этот момент, при ее прикосновении, в мыслях Бориса случилось нечто совсем новое. Раньше он только принимал какие то сигналы. Теперь, через эту случайную точку физического контакта, пошел какой то обратный поток. Не звуки. Ощущения. Ему в голову хлынули не ее мысли, а неоформленные, почти  сенсорные данные: ощущение от ткани его пиджака под ее пальцами, тепло его кожи, звук его дыхания, который она теперь  сама же слышала, его запах,  мужской, смешанный с нотой сильного  стресса. Он получал через нее,  ее восприятие как бы себя. Это было так  головокружительно!

— Я слышу... какую то музыку, — выдохнул он, закрывая глаза. — Сложную. Красивую. Иногда немного  болезненную. Я слышу Ваши... мысли что ли!
И то, что они скрывают даже от Вас же...

Ее пальцы чуть дрогнули. Он «услышал» в ее потоке мысленный всплеск,  изумление, смешанное со страхом, но  и невероятным облегчением. Ее рука опустилась, скользнула к его плечу. И там, где ее пальцы коснулись ткани, он снова почувствовал тот самый давний образ, ее  впивающиеся пальцы. Но теперь это было не наваждение. Это было уже  предвестие чего то прямо сейчас...

— Докажите, — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучала неуверенность, какая то  хрупкость. — Расскажите мне... обо мне!

И Борис, сбившись со своего  пути прагматика и моралиста, позволил своему дару сейчас говорить. Он не называл вещи своими именами. Он описывал все  звуки. Он говорил о высоком звоне какого то контроля, о металлическом скрежете ее рабочей и внутренней дисциплины, о тихом, но упорном бульканье ее  гнева, который никогда практически не вырывался наружу. Он говорил о бархатном гуле внимания, который появился за недавно ужином. Он говорил о ее страхе, который звучал как тонкий лед, трескающийся под ногами...

Она слушала, не двигаясь. Ее лицо было каменным, но по щеке сбегала сейчас  одна-единственная слеза. Она даже не замечала ее.
А Борис все это как бы «слышал», и видел, как внутри нее рушатся все плотины. Звук был таким  для него оглушительным, как обвал огромного  ледника. Сдерживаемые годами ее эмоции вырывались наружу в тихой дрожи ее тела, в прерывистом дыхании и этой нечаянной слезинке...

— Довольно, — наконец сказала она, голос ее чуть  сорвался. — Довольно!

Она не отстранилась. Она подошла совсем близко, почти прижалась к нему...

Это была почти что ее атака... И даже  какое то признание. И тут же почти ее капитуляция. Взрыв...
Мгновенный и ослепляющий его...
Борис ответил ей с той же яростью, обнимая ее, чувствуя, как под его руками ее спина, всегда прямая как струна, сгибается, легко и с желанием поддается. Ее пальцы впились в его плечи,  именно так, как он «слышал» и «чувствовал» до этого  прежде. Пророчество и ощущения  его дара сбывались!

В ту ночь не было ни победителей, ни проигравших... Была странная, мучительная, прекрасная близость... Он видел и  слышал каждый ее вздох, каждый трепет ее тела, каждую судорогу удовольствия и выпущенной на волю страсти,  как громкую, ясную музыку для себя. И она, кажется, тоже  чувствовала, что он ее слышит. И это знание, вместо того чтобы сковать ее, ее же и освободило полностью. Ей не нужно было  притворяться перед ним. Не нужно было контролировать каждую свою мышцу. Он и так всё  видел. Всё слышал и чувствовал!

Под утро они долго лежали в молчании, прислушиваясь к редким звукам просыпающегося города. Она лежала на спине, глядя в потолок. Ее внутреннее звучание для него как то   изменилось. Оно было теперь... более цельным, спокойным...
Менее даже конфликтным и  было чуть усталым...

— Это как то  ненормально, — тихо сказала она ему.

— Что именно? — спросил Борис, уже заранее зная ее ответ.

— Всё.  То, что происходит с нами. То, что я позволила этому случиться!

— Позволила? — он повернулся к ней. — Эрика, ты этого сама  хотела! Отчаянно хотела! Я это слышал и чувствовал!

Она посмотрела на него. В ее глазах не было ни злобы, ни стыда. Было только искреннее изумление...

— Я знаю. И это самое страшное для меня. Я... не контролировала всё это. И не хотела контролировать. Кто я теперь  после этого?

Борис всё сразу понял. Для нее, чья жизнь была построена на тотальном  самоконтроле, потеря его даже на несколько часов,  была гигантской  катастрофой. Но в ее голосе не было никакой сейчас паники. Было... простое понимание... Как будто она неожиданно обнаружила новую, неизведанную часть своей же территории...

— Ты для меня  человек, красивая женщина, — просто сказал он. — Со всей своей сложной, громкой, прекрасной музыкой в сердце и мыслях!

Она улыбнулась. Слабо, как то даже  по-детски,  неуверенно...

— А ты? Что ты теперь будешь делать с этим... со своим таким чутким  слухом и видением всего? Со мной?

Вопрос, который мучил его все эти месяцы, прозвучал не как ее  обвинение, а как искренний интерес к этому...

— Не знаю, — честно признался Борис. — Раньше я думал, что это какое то даже проклятие. Теперь... совсем не уверен...

Сегодня ночью он  не чувствовал себя каким то шпионом. Он чувствовал себя... простым  проводником. Тем, кто помогает душевной музыке открыто  звучать, а не тем, кто ее просто  подслушивает...

Она согласно кивнула ему, как будто поняла что то для себя. Потом поднялась, накинула халат и подошла к окну. Стояла так долго, о чем то усиленно размышляя...

— Мой рейс через пять часов, — сказала она, не оборачиваясь.

— И?

— И я улетаю! Сделка заключена. Наша... встреча не изменит никаких условий контракта. — Голос снова стал деловым, но без прежней ледяной остроты. Теперь в нём была какая то усталая твердость.

— Я понимаю, — сказал Борис. Сердце его сжалось, но он не чувствовал боли. Только легкую, какую то  странную грусть.

— Но, — она резко обернулась. Ее лицо было сейчас серьезным. — Мир тесен, господин Петров. Наши компании будут плотно сотрудничать. Возникнет даже  необходимость в координации, в переговорах по новым проектам. Потребуется первоклассный синхронист, глубоко погруженный в этот  контекст!

Она сделала паузу, глядя на него:

— Я буду настаивать, чтобы этим синхронистом были Вы... Только ты...

Борис молчал, переваривая сказанное... Это не было признанием ее  в любви к нему... Это было предложение о перемирии с дальнейшей перспективой. Признание его ценности,  не только,  как любовника, услышавшего ее внутреннюю  музыку, но и как профессионала, спасшего важную  сделку. Это было максимально, на что была способна Эрика Вольф на данном этапе!

— А что насчет... всего остального? — спросил он.

— Остальное... — она вздохнула. — Остальное слишком громко, чтобы обсуждать его сейчас почти что на рассвете. Давай сначала научимся слышать друг друга в тишине переговорных залов?

Он понял. Это было очень мудро. Безумная ночь была их  вспышкой, прорывом чувств друг к другу. Но чтобы построить что-то настоящее, им нужно было найти сейчас новый язык. Язык, в котором его дар станет мостом, а не каким то оружием. Или подслушивающим устройством...

— Я согласен, — сказал Борис.

Она кивнула. Потом подошла, наклонилась и поцеловала его в последний раз,  быстро, жестко, как ставят печать на самом важном договоре:

— До скорой встречи, Борис!

Уже в самолете, летя  домой  через неделю, Борис смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу облака. В наушниках играла классическая музыка, но он почти не слышал ее. Он слушал себя. Свой негромкий  внутренний шум...

Дар его так никуда и не делся. Он по-прежнему слышал тихое шипение тревоги стюардессы, довольное бульканье спящего бизнесмена, скучающий скрип ребенка. Но что-то внутри всё же изменилось. Шум перестал быть невыносимым. Он стал... просто еще каким то  его дополнительным языком. Еще одним слоем реальности, который нужно учитывать, как учитывают акцент или какой то новый диалект...

Он больше не чувствовал себя шпионом или жертвой. Он чувствовал себя тем, кем и был,  переводчиком. Но сфера его перевода намного расширилась. Он переводил не только со слов на слова. Он переводил внутреннюю тишину в смысл, чужой жест в намерение, мышечное напряжение человека  в открытую эмоцию...

Он сейчас думал и об Эрике. Их переписка была пока скудной, чисто деловой. Но в подтексте, в выборе ее  слов к нему, он все время  слышал отголоски той ночи. Ее прежний  самоконтроль вернулся, но он был уже не абсолютным. Иногда в конце письма возникала лишняя, необязательная фраза о погоде во Франкфурте или о сложности какого-то пункта в соглашении, которая звучала,  как тихое «я всё  помню  о тебе!».

Борис тоже понял, что ответ на свой главный вопрос он всё же нашёл. Использовать ли ему это знание? Нет, не надо этого!
Не использовать, а просто  слышать его. Понимать его... И иногда, если повезет и если это уместно,  отвечать на это. Не манипулируя никем, а созидая тесную и нужную  связь. Его дар был не ключом к какому то контролю над другими, а ключом к пониманию их человечности. И своей собственной порядочности...

Самолет пошел на снижение...

Внизу зазмеились огни родного города. Борис выключил музыку. В тишине (относительной тишине, наполненной гулом двигателей и дыханием пассажиров) он поймал новый для себя звук. Тихий, ровный, умиротворяющий гул. Звук собственного принятия важного внутреннего решения. Принятия дара, принятия себя, всей сложности мира и той хрупкой, опасной, многообещающей связи, что завязалась между ним и женщиной, чью душевную музыку он услышал первым!

Он был и переводчиком с языка тела. И теперь, наконец, он начинал понимать, что этот язык нужно не просто слышать. Его нужно уважать. А иногда, в редкие, по-настоящему тихие моменты, на него можно и ответить. Не словами. Молчаливым пониманием любимой  женщины. Прикосновением тела и рук. Честностью отношений...

Самолет коснулся шасси посадочной полосы...
Он был дома...

Начиналась новая глава в его жизни...