Смута

  ТЯЖЕЛЫЙ ВЕНЕЦ (ТРИЛОГИЯ)

 КНИГА ВТОРАЯ. СМУТА

  (Исторический роман)

 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МАСКИ И ПЕПЕЛ

 Глава 1. Карта

*Москва. Кремль. 16 апреля 1605 года.*

Тишина в Кремле была не молитвенной, а ватной. Она давила на уши, забивалась в нос запахом ладана и еще не остывшего воска от тысяч поминальных свечей.
Бориса похоронили вчера.
Его огромное, грузное тело опустили в гробницу Архангельского собора, задвинули тяжелой плитой, и Москва выдохнула. Выдохнула не с облегчением, а с затаенным, животным страхом: «А что теперь?»

Фёдор Борисович Годунов, новый царь всея Руси, сидел в своем кабинете.
Ему было шестнадцать лет.
Он был красив той редкой, породистой красотой, которая бывает у последних отпрысков вырождающихся династий: бледная кожа, высокий лоб, большие, влажные, темные глаза, обрамленные длинными ресницами. В нем не было бычьей силы отца. В нем была хрупкость фарфора.

Перед ним на огромном дубовом столе лежала Карта.
Это была его гордость. Он рисовал ее сам три года. Он собирал сведения у землепроходцев, у купцов, у послов.
Россия на этой карте выглядела огромной, могучей, раскинувшейся от Балтики до сибирских рек.
Фёдор провел пальцем по изгибу Волги. Чернила еще пахли.
— Моя страна, — прошептал он. — Какая же ты большая... И какая тяжелая.

Дверь скрипнула.
В кабинет вошла Мария. Вдова. Мать.
Она постарела за эти дни на десять лет. Под глазами залегли черные круги, губы сжались в тонкую, жесткую линию. На ней было черное вдовье платье, делавшее её похожей на монахиню-воительницу.
Она несла в себе дух Малюты Скуратова — тот стержень, который держал семью, когда Борис слабел.

— Ты сидишь, — сказала она резко, без приветствия. — А в Думе бояре ждут. Шуйский шепчется с Мстиславским. Голицын ухмыляется в усы.

— Я изучаю донесения, матушка, — Фёдор поднял на нее усталые глаза. — Басманов пишет, что под Кромами войска стоят твердо.

— Бумага все стерпит, — Мария подошла к столу и ударила ладонью по карте. — Брось свои рисунки, Федя! Это бумага! А там, за стенами — живые волки. Они чувствуют запах крови. Отца нет. Они думают, что мы — добыча.

Она схватила сына за плечи, заставила встать.
— Посмотри на меня. Ты — Царь. Ты — Годунов. Забудь, что тебе шестнадцать. Ты должен выйти к ним и смотреть так, чтобы они опускали глаза. Если ты моргнешь — они тебя разорвут.

— Я не боюсь, — тихо сказал Фёдор. Но голос его предательски дрогнул. — Я просто не понимаю... За что они нас ненавидят? Отец дал им всё.

— За то, что мы — не они. Мы для них — выскочки. Ордынцы. Палачи.

В дверях появился стольник.
— Государь, воевода Петр Федорович Басманов просит дозволения войти. Отбывает к армии.

Мария напряглась.
— Басманов... — прошептала она. — Любимец отца. Красавец. Герой. Если он верен — мы спасены. Если нет...

— Зови! — громко сказал Фёдор.

В кабинет вошел Петр Басманов.
Он был великолепен. Высокий, статный, в сверкающих латах, поверх которых был наброшен алый плащ. Его лицо, молодое, дерзкое, с орлиным носом и горящими глазами, излучало силу. Это был бог войны.
Он подошел к столу и рухнул на одно колено. Грохот доспехов прозвучал как выстрел.

— Государь! — его голос звенел искренностью. — Позволь отбыть в полки! Клянусь крестом и честью: приведу тебе Вора в цепях! Или голову его привезу в мешке!

Фёдор смотрел на него с надеждой. Басманов был его кумиром. Другом. Старшим братом, которого у него не было.
— Встань, Петр Федорович. — Фёдор подошел к воеводе и, нарушая этикет, обнял его. — На тебя одна надежда. Бояре здесь, в Москве, плетут интриги. А ты — меч. Мой верный меч.

Басманов встал. Он посмотрел в глаза юному царю.
В этот момент в глазах воеводы что-то мелькнуло. Тень? Жалость? Или расчет?
— Пока я жив, государь, ни один волос не упадет с твоей головы. Армия любит Годуновых. Мы раздавим эту польскую нечисть.

Мария стояла в стороне, скрестив руки на груди. Она сверлила Басманова взглядом. Она искала ложь.
Но Басманов был чист. Сейчас, в эту секунду, он верил в свои слова. Он хотел быть героем.

— Ступай, — сказала Мария холодно. — И помни, воевода: царь Борис возвысил тебя из грязи. Ты всем обязан этому дому. Предательство — грех, который не смывается.

Басманов поклонился царице.
— Я помню, государыня. Честь Басмановых не продается.

Он развернулся, взметнув алым плащом, и вышел. Шаги его стихли в коридоре.

Фёдор снова сел к карте.
— Видишь, матушка? — он улыбнулся, и лицо его просветлело. — У нас есть Басманов. У нас есть армия. Мы справимся. Я дострою университет. Я изменю эту страну.

Мария подошла к окну.
Внизу, на Соборной площади, ветер гонял пыль. Небо было серым, низким.
— Дай Бог, — прошептала она. — Дай Бог. Но почему у него глаза бегали, Федя?

Фёдор не слышал. Он взял перо и макнул его в чернильницу.
Он хотел дорисовать границу на юге, там, где стоял город Кромы.
Капля чернил сорвалась с пера.
Она упала на карту. Прямо на то место, где стояли царские полки.
Черная, жирная клякса начала расплываться по бумаге, пожирая города и дороги.

Фёдор попытался промокнуть её рукавом, но сделал только хуже. Черное пятно росло, превращаясь в уродливую тень.
— Испортил... — расстроенно сказал он.

Мария обернулась. Она увидела эту кляксу.
И ей показалось, что это не чернила.
Это была тьма, которая ползла с юга. Тьма, которую не остановить ни картами, ни клятвами, ни стенами Кремля.

— Собирайся, — вдруг сказала она. — Пойдем в собор. Молиться. Больше нам ничего не осталось.

---

  Глава 2. Иудин поцелуй

*Лагерь царских войск под Кромами. 7 мая 1605 года.*

Война пахла не порохом. Она пахла дерьмом, кислой капустой и мокрыми портянками.
Огромное царское войско — пятьдесят тысяч человек! — стояло в болотах у реки Кромы уже полгода. Это была не армия. Это было стадо, загнанное в грязь.
Они должны были штурмовать деревянную крепостицу Кромы, где засели казаки Самозванца. Всего-то пять сотен донцов. Смешно! Царь-пушка могла бы сдуть эти стены одним чихом.

Но пушки молчали.
Воеводы грызлись. Солдаты пили и дезертировали сотнями.

Петр Басманов шел по лагерю. Сапоги чавкали в жирной весенней грязи. Его алый плащ, которым он так гордился в Кремле, теперь был забрызган глиной и казался бурым, как запекшаяся кровь.
Он шел без охраны. Он хотел слышать.
А слышал он страшное.

У костров, где варили жидкую похлебку, солдаты не чистили пищали. Они читали «прелестные грамоты». Листовки, которые люди Самозванца перебрасывали через стены на стрелах.

— Слухай, братва, — хрипел рябой стрелец, разглаживая грязную бумажку. — Царевич-то Дмитрий пишет: «Не хочу крови русской! Иду на престол отчий не казнить, а жаловать. А Годуновы — воры и узурпаторы».
— И то верно! — поддакивал другой. — Видал, как в Кромах казаки жируют? Хлеб у них есть, вино есть. А мы тут лебеду жрем за щенка Годунова.
— А он настоящий, царевич-то? — спрашивал молодой новобранец.
— А то! — рябой сплюнул. — Не был бы настоящий, разве король польский дал бы ему войско? Разве Бог попустил бы ему дойти досюда? Это знамение, парни. Годунов помер — значит, Бог его отринул. А мы против Бога идем.

Басманов прошел мимо. Он мог бы приказать схватить смутьянов. Повесить. Выпороть.
Месяц назад он бы так и сделал.
Но сегодня он прошел молча, сжимая рукоять сабли так, что свело пальцы.
Он понимал: если он сейчас крикнет «Арестовать!», эти люди у костра не побегут исполнять. Они поднимут его самого на вилы.

Он вошел в шатер главнокомандующего.
Там было тепло и душно. Князья Голицыны — Василий и Иван — сидели за столом, уставленным кубками. Они играли в кости.
Василий Голицын, грузный, с хитрыми татарскими глазами, поднял голову.
— А, Петр Федорович... Герой наш. Ну что, нагулялся по грязи? Как дух войска?

— Войска нет, — Басманов сбросил плащ на лавку. — Есть сброд. Завтра они перережут нам глотки и пойдут целовать крест Вору.

— Ну, зачем же так грубо... — Голицын лениво бросил кости. Выпали шестерки. — Не перережут. Если мы сами их поведем.

Басманов замер.
— О чем ты, князь?

Голицын налил вина, не спеша отпил.
— О том, Петя, что Годуновы — всё. Финита. Борис был глыбой, но Борис сгнил. А Фёдор... — он усмехнулся. — Мальчик, рисующий картинки. Ты думаешь, Москва будет подчиняться щенку и бабе Марии?

— Я присягал Фёдору! — выкрикнул Басманов. — Я целовал крест! Неделю назад!

— И я целовал, — кивнул Голицын. — Все целовали. Но есть политика, Петр. Высшая математика. Если мы сейчас пойдем в атаку на Самозванца, мы положим полки. А потом Самозванец все равно возьмет Москву, потому что народ его *хочет*. И что тогда? Нас с тобой на кол? А Фёдора все равно удавят.

Голицын встал, подошел к Басманову вплотную. От него пахло дорогим вином и цинизмом.

— Ты лучший полководец, Басманов. Тебя солдаты слушают. Если ты скажешь «Вперед, за Годунова!» — они, может, и пойдут. Но неохотно. А если ты скажешь «Дмитрий — истинный царь!»...
Голицын сделал паузу.
— Ты станешь первым человеком при новом государе. Спасителем Отечества. Ты остановишь братоубийственную войну. Разве это не благородно?

Басманов отшатнулся.
В его голове всплыло лицо Фёдора. Бледное, с огромными глазами. Объятие. *«Ты — мой меч, Петр»*.
А потом всплыло лицо Марии. *«Предательство — грех, который не смывается»*.

Но потом он вспомнил другое.
Крик толпы. Взгляды солдат. Чувство животного ужаса, когда ты стоишь один против лавины.
Он хотел жить. Он был молод, честолюбив, он любил славу, женщин, вкусное вино. Он не хотел умирать за обреченного мальчика.

— А если он... Вор? — тихо спросил Басманов. — Если это Гришка Отрепьев?

Голицын пожал плечами.
— Какая разница? Победителей не судят. И не спрашивают грамот. Главное, что сейчас он — Сила. А с Силой надо дружить.

Снаружи шатра послышался шум. Топот копыт. Крики: «Послы! От Дмитрия Ивановича послы!»
Басманов выскочил наружу.

В лагерь, не таясь, въезжали всадники. Без оружия, с белым флагом. Впереди — дворянин Пушкин и казачий атаман Корела.
Они ехали гордо, как хозяева. Солдаты расступались перед ними, снимали шапки.
— Хлеб-соль вам, служивые! — кричал Пушкин. — Царевич Дмитрий Иванович здоров и к вам милостив! Кто с нами — тому награда! Кто против — тому петля!

Толпа загудела. Тысячи глаз повернулись на Басманова.
Они ждали.
Прикажет стрелять? Или...

Басманов смотрел на Пушкина. На улыбающегося атамана. На солдат, которые уже готовы были бросить шапки вверх.
Он понял: это конец.
Если он сейчас скажет «Огонь», его убьют свои же.
Единственный способ выжить и сохранить власть — это возглавить предательство.

Он медленно, словно во сне, поднял руку.
Тишина стала звонкой.

— Православные! — крикнул Басманов. Голос его сорвался, но он заставил себя продолжить. — Доколе нам кровь лить за Годуновых?! Бог явил нам чудо! Царевич Дмитрий спасся!

Толпа ахнула. Секунду она переваривала это. Сам Басманов! Любимец Бориса! Признал!
Значит — правда!

— Да здравствует царь Дмитрий Иванович! — заорал Басманов, выхватывая саблю и салютуя послам врага.

И лагерь взорвался.
— Ура-а-а!
— Слава Дмитрию!
— Долой Годуновых!

Солдаты бросились обнимать казаков. Началось братание. Кто-то уже тащил бочки с вином. Кто-то срывал знамена с двуглавым орлом и топтал их в грязи.
Голицын вышел из шатра, улыбаясь. Он подошел к Басманову и похлопал его по плечу.
— Молодец, Петя. Правильный выбор. Иуда, говорят, плохо кончил, но ты-то не Иуда. Ты — политик.

Басманов стоял бледный, с трясущимися руками. Он смотрел на растоптанное знамя.
Он только что убил Фёдора.
Не ножом. Словом.
Нож придет позже.

— На Москву! — ревела толпа. — В столицу! Целовать крест батюшке!

Басманов вложил саблю в ножны. Металл звякнул холодно и мертво.
— На Москву, — повторил он. — Добить щенка.

Он вскочил на коня.
Назад пути не было. Теперь он должен быть самым верным псом нового царя. Самым жестоким. Чтобы заглушить голос совести, который кричал где-то глубоко внутри: *«Ты проклят, Петр. Ты проклят»*.

---

  Глава 3. Бунт

*Москва. Красная площадь. 1 июня 1605 года.*

Москва плавилась. Жара стояла такая, что купола соборов, казалось, стекали золотым жиром на брусчатку. Воздух был густым, пыльным и тревожным.
Город ждал.
Все знали: армия под Кромами присягнула Самозванцу. Басманов предал. Дорога на столицу открыта.
В Кремле царь Фёдор пытался отдавать приказы, но приказы эти умирали в коридорах. Дьяки разбегались, воеводы сказывались больными. Власть утекла из рук Годуновых, как вода из дырявого ведра.

В полдень на Лобное место въехали два всадника.
Они не прятались. Они ехали шагом, гордо, по-хозяйски.
Это были посланцы от «Царя Дмитрия» — дворяне Гаврила Пушкин и Наум Плещеев.
Вокруг них мгновенно начала собираться толпа. Сначала десятки, потом сотни. Люди бежали с торгов, бросали лавки.

Гаврила Пушкин, человек с лицом хищной птицы, спешился, взбежал по ступеням Лобного места и развернул свиток.
— Православные! — заорал он так, что голуби взмыли с крыши Василия Блаженного. — Слушайте правду!

Площадь замерла. Тысячи голов, как один организм, повернулись к нему.
— Богом спасенный царевич Дмитрий Иванович жив! Он идет к вам с любовью и милостью! А Годуновы — воры, отравители и колдуны! Они украли ваш хлеб, они украли вашу волю!

Пушкин перевел дух и бросил в толпу главный козырь:
— Армия наша, и воевода Басманов, и князья Голицыны — все целовали крест истинному Государю! А вы чего ждете? За кого стоите? За щенка Фёдора да за волчицу Малютину?

Толпа загудела. Этот гул был похож на треск ломающегося льда.
Из Кремля, через Спасские ворота, вышли бояре. Василий Шуйский, Мстиславский, Бельский. Они должны были арестовать смутьянов. У них была стража.
Народ расступился, давая им дорогу.
— Князь Василий! — крикнул кто-то из толпы. — Скажи слово! Царевич Дмитрий — настоящий али нет? Ты ж в Угличе был, следствие вел!

Шуйский остановился. Его лисьи глаза пробежались по лицам людей. Он видел их ярость, их надежду, их готовность убивать. И он видел Пушкина, уверенного в своей безнаказанности.
Шуйский медленно снял шапку и перекрестился.
— Истинный, — громко сказал он. — Грешен я был, люди русские. Борис меня заставил лгать. Спасся царевич. Спас его Господь.

Это была искра в пороховой бочке.
Если сам Шуйский признал — значит, всё правда! Значит, Годуновы — исчадия ада!

— Вяжи воров! — взвизгнула какая-то баба.
— В Кремль! — подхватил мужик с топором за поясом.
— Бей Годуновых!

Лавина стронулась.
Тысячи людей, обезумев от разрешения на насилие, ринулись к Спасским воротам. Стрельцы, стоявшие на карауле, не стали стрелять. Они бросили бердыши и смешались с толпой.
Ворота рухнули под напором тел.

Народ ворвался в Кремль.
Это был не штурм. Это был потоп. Люди лезли в окна дворцов, выбивали двери.
Первым делом бросились не к царю, а к винным погребам.
Двери сбили. Огромные бочки с медом, заморскими винами, водкой выкатывали во двор. Кто-то выбил дно топором. Вино хлынуло красной рекой прямо по булыжникам.
Люди падали на колени и лакали прямо из луж, смешивая царское вино с грязью и навозом.
— Пей, православные! Гуляй! Батюшка Дмитрий угощает!

Пьяная, рычащая масса потекла к царским палатам.
Внутри дворца слышался звон разбиваемого стекла и треск разрываемой парчи. Грабили всё. Срывали со стен гобелены, били зеркала, тащили подсвечники.
Один мужик, весь в саже, нацепил на себя боярскую шапку задом наперед и плясал на столе, пиная ногами золотую посуду.

Гаврила Пушкин смотрел на это с Лобного места и улыбался.
Он сделал своё дело. Он открыл ворота Ада.

В глубине Кремля, в своих покоях, Фёдор Годунов слышал этот рев.
Он стоял у иконы, сжимая руку матери.
— Они идут, — сказала Мария. Голос её был спокоен той страшной пустотой, что бывает перед смертью. — Слышишь, Федя? Это не люди. Это звери.

Дверь в их покои содрогнулась от удара.
— Открывай, сучье племя! — ревел голос за дверью. — Выходи, пока не сожгли!

Фёдор посмотрел на свою карту, лежавшую на столе. Клякса, которую он поставил месяц назад, теперь казалась пророчеством. Тьма накрыла не только карту. Она накрыла всё.
Он подошел к двери и отодвинул засов.

---

  Глава 4. В западне

*Москва. Кремль. Дом Годуновых. 3 июня 1605 года.*

Дверь распахнулась, но толпа не хлынула внутрь. Зверь остановился на пороге, тяжело дыша перегаром и ненавистью.
Вперед вышли люди в дорогих кафтанах. Знакомые лица. Те, кто еще вчера кланялся в пояс. Те, кто пил за здравие государя Фёдора Борисовича.
Князь Василий Голицын и князь Василий Мосальский.

Голицын брезгливо перешагнул через опрокинутый стул. Он не смотрел в глаза Фёдору. Он смотрел сквозь него.
— Фёдор Борисович, — голос князя был сух, как осенний лист. — Мария Григорьевна. Ксения.

— Вы пришли нас убить? — тихо спросил Фёдор. Он стоял прямо, закрывая собой мать и сестру. В руке он сжимал небольшой кинжал — единственное, что успел схватить со стола.

Голицын усмехнулся.
— Зачем же убить? Мы не душегубы. Мы спасаем вас от народного гнева. Народ хочет крови, а мы... мы просто просим освободить палаты. Они нужны законному государю Дмитрию Ивановичу.

— Я — законный государь! — голос Фёдора сорвался на крик. — Вы целовали мне крест! Ты, Голицын! И ты, Мосальский! Клятвопреступники!

Мосальский, человек с лицом мясника, шагнул вперед и легко, как у ребенка, выбил кинжал из руки царя.
— Крест мы целовали по дурости, — прохрипел он. — А теперь прозрели. Снимай ожерелье, парень. И шапку сними. Не по чину.

Он протянул руку и сорвал с шеи Фёдора золотую цепь с крестом. Грубо, царапая кожу.
Мария дернулась, словно ударили её.
— Не сметь! — прошипела она. В ней проснулась кровь Малюты. — Холопы! Псы! Я вас в порошок сотру!

— Твое время вышло, сука Малютина, — спокойно сказал Мосальский. — Собирайте вещи. Только личное. Золото и казну оставить.

Их вывели во двор.
Это был самый страшный путь в их жизни. От царских палат до старого боярского дома Годуновых было всего двести шагов. Но это были двести шагов сквозь строй.
Двор был забит пьяной чернью.
Увидев низложенного царя, толпа завыла.

— Гляди! Борискино отродье!
— А царевна-то, царевна! Ишь, белая какая! Ничего, скоро черной станет!
— Бей их!

В Фёдора полетел камень. Он ударил его в плечо. Фёдор пошатнулся, но устоял. Ксения заплакала, прячась за спину матери. Мария шла с гордо поднятой головой, глядя поверх голов, словно она все еще царица, идущая к алтарю.
Стражники, окружившие их, лениво отпихивали особо ретивых мужиков древками бердышей.
— Не замай! — лениво покрикивал Голицын. — Живьем велено брать. Живьем они Самозванцу нужнее.

Их втолкнули в старый дом.
Здесь пахло пылью и запустением. Этот дом стоял пустым с тех пор, как Борис переехал в царские покои. Окна были закрыты тяжелыми ставнями, сквозь щели пробивались тонкие, кинжальные лучи света, в которых танцевала пыль.

Дверь за ними захлопнулась. Лязгнул засов.
Снаружи остались крики, смех, звон битой посуды. А здесь наступила тишина.
Тишина склепа.

Мария рухнула на лавку. Сил больше не было. Маска железной леди спала, и перед детьми сидела уставшая, раздавленная старая женщина.
— Это конец, — прошептала она. — Отец предупреждал... Он знал, что они нас не пощадят.

Ксения опустилась на пол у ее ног, положив голову ей на колени.
— Мама, что с нами будет? Нас постригут в монахини? Как царицу Соломонию?

Фёдор ходил по комнате. Из угла в угол. Как волчонок в клетке.
Он потирал плечо, ушибленное камнем.
— Монастырь — это милость, Ксюша, — глухо сказал он. — Шуйский не оставит нас в живых. Пока я дышу — я угроза. Я — живой укор их предательству.

Он остановился у заколоченного окна и прильнул глазом к щели.
Там, на площади, горел костер. Люди жгли портреты, жгли книги, жгли какие-то бумаги.
— Они сжигают мое царство, — сказал Фёдор. — Они сжигают мои карты. Мой университет. Всё, что я хотел сделать...

— Они не люди, — Мария гладила дочь по волосам, но смотрела на сына. — Запомни, Федя. Если они придут убивать — не моли о пощаде. Не унижайся. Умри как царь.

Фёдор обернулся. В полумраке его глаза блеснули странным, взрослым блеском.
— Я не буду молить, мама. Но мне жаль не себя. Мне жаль их. Они думают, что сменили «плохого» Годунова на «доброго» Дмитрия. Они не понимают, что открыли ворота чуме.

В дверь ударили прикладом.
— Эй, сидельцы! — раздался пьяный голос стражника. — Воды не просить, жрать не дадим. Молитесь, пока время есть. Скоро гости будут. Из самой Тулы, от государя нового.

Фёдор отошел от окна и сел за пустой, пыльный стол.
Он провел пальцем по столешнице, рисуя невидимую линию.
— Мы в мышеловке, — сказал он. — И сыр уже съеден.

---

  Глава 5. Удав

*Москва. Дом Годуновых. 10 июня 1605 года.*

Смерть пришла не ночью, как они ждали, а солнечным, звенящим полднем.
В дверь не стучали. Засов просто с визгом отошел в сторону, и дубовая створка ударилась о стену.

В комнату вошли пятеро.
Первым — дьяк Михаил Молчанов. Улыбчивый, холеный, с маслеными глазками. Он держал в руках шелковый шнурок, поигрывая им, как четками.
За ним — Андрей Шерефединов. Сухой, жилистый старик с лицом, похожим на череп, обтянутый желтым пергаментом. Он не улыбался. Он был профессионалом. При Иване Грозном он душил митрополита Филиппа. Теперь пришел за внуками Малюты.
За ними — трое дюжих стрельцов с бычьими шеями. От них разило сивухой и потом.

Фёдор вскочил из-за стола. Он был бледен, но спокоен.
— Вам кого? — спросил он, хотя знал ответ.

Молчанов поклонился, издевательски шаркнув ножкой.
— Государыня Мария Григорьевна... Царевич Фёдор... Царевна Ксения... — он перечислил их, как список покупок. — Государь Дмитрий Иванович велел очистить землю от скверны.

— Скверна — это вы! — Мария шагнула вперед, закрывая собой детей. В ее руке блеснула тяжелая серебряная икона, которую она сняла со стены. — Именем Бога заклинаю — прочь! Я дочь Скуратова! Я...

— Ты — падаль, — перебил ее Шерефединов. Его голос скрипел, как несмазанная телега. — Взять бабу.

Стрельцы шагнули вперед.
— Не тронь! — заорал Фёдор.

В нем проснулась бешеная сила. Он, шестнадцатилетний мальчишка, который больше любил книги, чем мечи, вдруг превратился в барса. Он схватил тяжелый дубовый стул и с размаху опустил его на голову первому стрельцу. Тот хрюкнул и осел.
Фёдор бросился на второго. Удар кулаком в кадык. Стрелец захрипел, хватаясь за горло.

В комнате начался ад.
Ксения закричала, вжимаясь в угол. Мария с иконой кинулась на Шерефединова, метя в висок, но старый палач ловко перехватил ее руку, вывернул кисть до хруста и толкнул женщину на пол.
— Вяжите щенка! — визжал Молчанов, прячась за спины убийц. — Он бешеный!

Фёдор дрался отчаянно. Он понимал, что умирает, и хотел забрать с собой хоть кого-то. Он вцепился зубами в руку третьего стрельца, рванул так, что брызнула кровь.
— За отца! — хрипел он. — За Россию!

Но их было больше.
Шерефединов, видя, что стрельцы не справляются, скользнул тенью за спину Фёдора. Он не стал бить. Он знал приемы заплечных дел мастеров.
Он резко, профессионально ударил коленом в промежность, а потом схватил юношу за то место, где у мужчины хранится жизнь, и сдавил. Сдавил страшно, до хруста, выкручивая плоть.

Фёдор закричал. Этот крик был нечеловеческим. Это был крик, от которого лопаются сосуды в глазах. Боль ослепила его, парализовала мышцы, выбила воздух из легких.
Он рухнул на пол, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.
— Держите ноги! — скомандовал Шерефединов.

Четверо навалились на царя. Прижали к полу руки, ноги, голову.
Молчанов, перестав улыбаться, подошел к Марии. Она пыталась ползти к сыну, шепча разбитыми губами молитву.
— Тихо, старая, тихо... — прошипел он и накинул ей на шею тот самый шелковый шнурок.
Рывок.
Хрип.
Тело царицы дернулось раз, другой. Каблуки застучали по полу. И затихли. Дочь Малюты умерла, глядя стекленеющими глазами на муки сына.

Теперь была очередь Фёдора.
Он еще был жив. Он видел смерть матери. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с кровью из разбитого носа.
Шерефединов наклонился над ним. В его глазах не было злобы. Только работа.
— Не дергайся, царь, — прошептал он. — Быстрее кончится.

Он взял толстую веревку, скрученную в петлю. Накинул на шею.
Стрельцы потянули в разные стороны.
Фёдор выгнулся дугой. Его лицо побагровело, жилы на лбу вздулись, как канаты. Он смотрел в потолок, где сквозь щели досок пробивался луч солнца. В этом луче плясали пылинки. Как звезды на его карте.
Карта... Он так и не дорисовал реки...

Хруст позвонков прозвучал как выстрел сухой ветки.
Тело Фёдора обмякло. Голова неестественно повернулась набок.
Самый умный юноша России, надежда династии, превратился в кучу мяса на грязном полу.

В углу тихо, тонко скулила Ксения.
Она видела всё.
Молчанов вытер пот со лба кружевным платочком. Подошел к телам. Пнул Фёдора носком сапога.
— Крепкий был, щенок. Еле сладили.

Шерефединов выпрямился, разминая затекшую спину. Посмотрел на Ксению.
Она была прекрасна даже в ужасе. Черная коса растрепалась, огромные глаза были полны безумия, платье разорвано на груди, где она в отчаянии рвала ворот.
Один из стрельцов, тяжело дыша, ухмыльнулся и шагнул к ней, расстегивая штаны.
— А с этой что? Тоже в расход? Или потешимся?

— Стоять! — рявкнул Молчанов. — Ты что, дурак? Это добыча Государя! Он велел её беречь как зеницу ока. Говорят, охоч он до девичьего тела, особенно царского.

Он подошел к Ксении, взял её за подбородок и грубо поднял лицо.
— Ну что, царевна... Повезло тебе. Жить будешь. Будешь теперь нового царя радовать. Готовься. Ночью повезем тебя к нему.

Ксения не ответила. Она смотрела на мертвое лицо брата. Ее разум милосердно помутился, укрывая её от реальности серым туманом.

— Уходим, — бросил Шерефединов. — Надо объявить народу, что Годуновы с тоски яду испили.

Они вышли, перешагивая через трупы. Дверь снова закрылась.
В комнате остались мертвая мать, мертвый сын и живая кукла. И солнечный луч, в котором все так же безмятежно плясала золотая пыль.

---

  Глава 6. Ложь во спасение

*Москва. Лобное место. Вечер 10 июня 1605 года.*

Москва знала правду.
Слухи в городе распространяются быстрее чумы. Едва телега с телами выехала со двора Годуновых, как шепоток побежал по посадам, по кабакам, по церковным папертям: «Задушили... Как курят задушили...»
Но Москве не нужна была правда. Москве нужно было оправдание.

На Красной площади стояла густая, липкая тишина. Тысячи людей ждали развязки. Они чувствовали себя соучастниками. Ведь это они вчера кричали «Вяжи!», они пустили убийц. И теперь, если выяснится, что царя убили злодейски, кровь эта падет на всех.
Им нужно было чудо. Или красивая ложь.

На помост Лобного места поднялся Василий Шуйский.
Он был бледен, но собран. Его жидкая бороденка подрагивала, но глаза были холодны, как льдинки. Он знал: сейчас он — главный режиссер этого спектакля.
Рядом с ним стоял дьяк, держащий свиток дрожащими руками.

— Православные! — голос Шуйского был негромким, но в тишине он прогремел как набат. — Свершился суд Божий!

Толпа подалась вперед.
— Государыня Мария Григорьевна и сын её Фёдор... — Шуйский сделал паузу, обводя взглядом море голов. — Осознав грехи свои тяжкие и убоявшись гнева народного... сами наложили на себя руки!

По площади пронесся вздох.
«Сами...»
«Отравились!»
«Змеиным ядом!»

— Испили зелья смертного! — подхватил Шуйский, крестясь размашисто и истово. — Дабы избежать суда земного, предали души свои суду Небесному. Царевна же Ксения жива, но в беспамятстве от горя.

В толпе кто-то недоверчиво хмыкнул.
— Отравились, ишь ты... А кричали-то как! Слышно было аж на Варварке!
— Цыц! — шикнул на него сосед. — Сказано — отравились, значит, отравились. Тебе же легче, дурень. Греха на нас нет. Самоубийцы они. В ад им дорога.

Шуйский махнул рукой.
Ворота Спасской башни отворились. Выехала телега. На ней, прикрытые рогожей, лежали два тела.
Телегу выкатили на середину площади и остановили. Стражники сдернули рогожу.

Народ ахнул и отшатнулся.
Фёдор и Мария лежали рядом. Их лица были темными, распухшими. На шеях — широкие багровые полосы, которые убийцы даже не потрудились скрыть, просто натянув воротники повыше. У Фёдора из угла рта тянулась засохшая струйка крови. Глаза были открыты и смотрели в небо с немым укором.

Это было страшное зрелище. Любой, кто хоть раз видел удавленника, понял бы всё сразу.
Но толпа *не хотела* видеть.
Люди смотрели на синие лица и шептали:
— Ишь, как яд-то скрутил... Почернели все.
— Знать, сильная отрава была.
— Господи, спаси и помилуй...

Шуйский наблюдал за этим коллективным самообманом с высоты Лобного места. Он видел, как страх превращается в облегчение. Люди верили в ложь, потому что она была спасительной. Если Годуновы — самоубийцы, значит, народ не виноват. Значит, можно с чистой совестью встречать нового царя.

— Убрать! — коротко бросил Шуйский.

Тела снова накрыли грязной рогожей. Телега скрипнула и покатила прочь, в сторону Варсонофьевского монастыря, где хоронили бродяг и преступников без отпевания.
Последний царь династии Годуновых уезжал в небытие, как мусор.

Когда телега скрылась, напряжение на площади лопнуло.
— Ну вот и всё! — крикнул кто-то весело. — Кончилось борискино царство!
— Дорогу государю Дмитрию!
— Хлеба и вина!

Москва, перешагнув через трупы, начала готовиться к празднику.
Люди тащили ветки, чтобы украсить улицы. Доставали из сундуков лучшие кафтаны. Чистили иконы.
Завтра в город должен был въехать Спаситель. Солнце. Истинный Царь.

Шуйский спускался с помоста. К нему подскочил дьяк Молчанов, тот самый, что час назад держал веревку.
— Князь Василий Иванович, — зашептал он, заискивающе заглядывая в глаза. — Все гладко прошло. Народ поверил. Умен ты, князь.

Шуйский брезгливо отстранился, словно от Молчанова пахло мертвечиной.
— Народ верит в то, во что ему выгодно верить, — сухо сказал он. — А мы... мы просто убрали камни с дороги.

Он посмотрел на заходящее солнце. Оно было красным, как воспаленный глаз.
— Готовь встречу, дьяк. Пусть звонят во все колокола. Пусть Антихрист въедет в Кремль по ковровой дорожке. Чем выше он взлетит, тем больнее будет падать.

— А Ксения? — спросил Молчанов. — Государь велел беречь.

— Береги, — кивнул Шуйский. — Пусть тешится. Пока. Баба — она всего лишь баба. Пусть Дмитрий наслаждается победой. Его время — до первого петуха. А мое время... мое время только начинается.

Он сел в возок и задернул занавески.
Над Москвой сгущались сумерки. Город гудел, предвкушая пир, не зная, что это пир во время чумы.
В пыли у Спасских ворот валялась растоптанная кем-то маленькая, нарисованная от руки карта России. Ветер гнал её по брусчатке, и черная клякса на ней казалась теперь огромной дырой, поглотившей всё.

---

  СМУТА

 (Исторический роман)

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КАРНАВАЛ АНТИХРИСТА

  Глава 7. Вход Победителя

*Москва. 20 июня 1605 года.*

В этот день Москва оглохла.
Сорок сороков церквей ударили в колокола разом. Тысячи языков — медных, бронзовых, серебряных — вопили одну весть: «Пришел!».
Воздух над городом дрожал, как над раскаленной сковородой. Но не от жары, а от крика. Сотни тысяч глоток ревели: «Осанна!», «Слава!», «Отец родной!».
Люди висели на крышах, облепили деревья, давили друг друга в переулках. Те, кто десять дней назад молча глотал ложь об «отравлении» Годуновых, сегодня искренне плакали от счастья. Им казалось, что вместе с этим юношей в город въезжает сам Рай.

А он въезжал не как русский царь. Он въезжал как римский триумфатор.
Дмитрий Иванович (или тот, кто носил это имя) сидел на белом аргамаке, покрытом золотой чепрачной тканью.
Он был молод, невысок, но в седле держался как литой. Лицо его было открытым, но странным для русского глаза: на нем не было окладистой боярской бороды, лишь тонкие, щегольские усики. На одной щеке — крупная бородавка, которую он не прятал, а носил как знак отличия.

Вокруг него гарцевали не угрюмые стрельцы в долгополых кафтанах, а крылатые гусары.
Поляки.
Их стальные кирасы слепили глаза. За спинами у них шумели на ветру орлиные крылья. Перья, бархат, леопардовые шкуры, драгоценные камни на саблях — эта свита напоминала стаю диковинных, хищных птиц, залетевших в курятник.

— Виват! — кричали поляки, бросая в толпу горсти серебряных монет.
Народ кидался в пыль, дрался за гроши, целовал копыта польских коней.

Дмитрий улыбался. Он верил.
В эту секунду он не был Гришкой Отрепьевым, беглым монахом. Он не был инструментом короля Сигизмунда. Он был Царевичем. Он чувствовал эту любовь кожей.
«Я сделаю вас счастливыми, — думал он, глядя на чумазые, мокрые от слез лица. — Я дам вам свободу. Я открою вам мир. Вы не будете рабами, вы будете гражданами Европы».

Вдруг налетел ветер. Резкий, порывистый вихрь поднял с земли тучи пыли и сорвал шапку с головы боярина Мстиславского, который ехал в свите.
Конь Дмитрия споткнулся на ровном месте. Царь качнулся, но удержал поводья.
В толпе кто-то суеверно ахнул:
— Споткнулся... Не к добру...

Но Дмитрий лишь рассмеялся и пришпорил коня.
Он въехал в Кремль через Спасские ворота. Те самые, через которые недавно вывозили трупы. Но сейчас ворота были увиты цветами и еловыми ветками.
У Архангельского собора он спешился.
Здесь лежали цари. Здесь лежал Иван Грозный — его «отец».
Дмитрий вошел в прохладу собора. Подошел к гробнице Грозного. Упал на колени и заплакал.
Он плакал так искренне, обнимая холодный камень, что даже Василий Шуйский, стоявший позади, на секунду усомнился: «А может, и правда? Разве может вор так рыдать над чужой могилой?»

Дмитрий встал. Глаза его горели фанатичным огнем.
— Отец мой, — сказал он громко, чтобы слышали бояре. — Твой трон вернулся к законному наследнику. Я очищу его от скверны.

Он вышел на крыльцо.
Перед ним лежала распростертая ниц Москва.
К нему подошел Басманов — теперь уже первый воевода, в новом, шитом золотом кафтане.
— Государь, — шепнул он. — Народ ждет слова. И ждет... матушку.

Лицо Дмитрия на мгновение застыло. Это был единственный момент, которого он боялся.
Встреча с Марией Нагой. Инокиней Марфой.
Настоящей матерью настоящего царевича.
Она ждала его в палатке, разбитой у села Тайнинского, но завтра она должна была въехать в Кремль.
Если она скажет «Нет» — его разорвут на куски прямо здесь, на паперти.
Если она скажет «Да» — он станет богом.

— Готовьте встречу, — бросил Дмитрий, натягивая перчатки. — И передайте ей... Пусть вспомнит, кто вытащил её из монастырской тюрьмы.

---

  Глава 8. Сговор

*Село Тайнинское. Шатер царицы-инокини. 18 июля 1605 года.*

В шатре пахло воском и старостью.
Инокиня Марфа (в миру Мария Нагая) сидела на высоком стуле. Она была суха, черна и неподвижна, как обугленное дерево.
Ее сын, настоящий Дмитрий, погиб в Угличе четырнадцать лет назад. Она видела его перерезанное горло. Она сама омывала его тело слезами.
Она знала, что он мертв.

Полог шатра откинулся.
Вошел Он.
Самозванец.

Дмитрий остановился у входа. Он был один. Свита осталась снаружи.
Они смотрели друг на друга минуту. Тишина была такой плотной, что казалось, можно услышать, как горят свечи.
Он разглядывал её: старая, сломленная горем женщина, которую Годунов сгноил в ссылке.
Она разглядывала его: рыжеватый, курносый, с бородавкой. Ничего общего с её красавцем-мужем Иваном. И ничего общего с её сыном.

Дмитрий сделал шаг вперед и упал на колени.
Он не стал играть комедию. Здесь, без свидетелей, он решил говорить правду. Или почти правду.
— Встань, — сказала Марфа. Голос её был скрипучим. — Зачем ты пришел, человек?

— Я пришел вернуть тебе жизнь, матушка, — сказал он, не вставая. — Борис убил твоего сына. Борис отнял у тебя честь. Борис запер тебя в келье.

— Мой сын мертв, — отрезала она. — Я видела кровь.

— Кровь можно смыть, — Дмитрий поднял голову. — А власть можно вернуть. Посмотри на меня. Я — твой меч. Я — твоя месть. Признай меня — и ты снова станешь царицей. Ты вернешься в Кремль. Ты будешь жить в золоте. А род Годуновых будет истреблен до седьмого колена.

Глаза старухи блеснули. Слово «месть» попало в цель. Ненависть к Годунову была тем топливом, которое поддерживало в ней жизнь все эти годы.
— А если я скажу народу, что ты — вор? — спросила она тихо.

— Тогда меня убьют, — просто ответил Дмитрий. — Но и тебя не пощадят. Шуйский снова сошлет тебя в глушь, на хлеб и воду. И ты умрешь в забвении, зная, что убийцы твоего сына победили.

Марфа молчала. Она смотрела на этого наглого, уверенного мальчика. Он был чужой. Но в его глазах горела та же безумная жажда жизни, что и у покойного Грозного.
«Может, дух Ивана вселился в него? — подумала она. — Какая разница, чья в нем кровь, если в нем есть царская воля?»

Она медленно протянула сухую руку.
— Подойди.

Дмитрий встал с колен и подошел.
— Обними меня, — приказала она.

Он обнял её. От её черных одежд пахло ладаном и тленом. От его бархатного кафтана — французскими духами и лошадиным потом.
— Здравствуй, сын, — громко сказала она, так, чтобы услышали снаружи.

Дмитрий выдохнул.
Он вышел из шатра, ведя её под руку.
Снаружи ждала толпа. Бояре, стрельцы, народ.
Увидев их вместе, люди замерли.
Марфа остановилась. Она подняла руку и перекрестила Дмитрия.
— Вот он! — крикнула она надтреснутым голосом. — Вот плоть от плоти моей! Господь сохранил его!

Толпа взревела от восторга. Женщины рыдали. Мужики кидали шапки вверх.
Это была великая ложь. Ложь, скрепленная объятиями матери и убийцы.
Но в этот момент ни Марфа, ни Дмитрий не чувствовали стыда. Они оба получили то, что хотели. Он — корону. Она — месть.

---

  Глава 9. Наложница

*Москва. Кремль. Покои царевны. Август 1605 года.*

Ксения не плакала. Слёзы кончились еще в том страшном доме, где на полу лежала задушенная мать.
Теперь внутри неё была выжженная пустыня.
Ее поселили в Кремле, в роскошных палатах, окна которых выходили на Москву-реку. Ей вернули сундуки с платьями. Ей приставили служанок.
Но она знала: это не дворец. Это золотая клетка.

Дверь отворилась без стука.
Ксения вздрогнула, но не обернулась. Она знала эти шаги. Быстрые, легкие, почти танцующие.
Дмитрий.
Убийца её семьи. И её тюремщик.

— Скучаешь, горлица? — его голос был мягким, вкрадчивым.

Он подошел ближе. От него пахло мускусом и дорогим вином. На нем был польский жупан небесно-голубого цвета, расшитый жемчугом. Он выглядел как принц из сказки, если не смотреть в его глаза — разного цвета, бегающие, вечно ищущие чего-то.

Ксения повернулась. Она была в черном. Траур делал её красоту пугающей, мраморной.
— Зачем вы здесь, государь? — спросила она. Голос был мертвым. — Разве мало вам моей муки? Отправьте меня в монастырь. К гробам родных.

Дмитрий рассмеялся, но смех вышел нервным. Он сел в кресло, закинув ногу на ногу — дерзко, по-европейски.
— Монастырь? Скука. Там сыро, Ксюша. Там пахнет капустой и старостью. А ты молода. Ты красива. Зачем прятать такую розу под черной рясой?

Он встал и подошел к ней вплотную. Провел пальцем по её щеке. Ксения отшатнулась, как от ожога.
— Не трогайте меня... На ваших руках кровь брата.

Дмитрий резко убрал руку. Лицо его исказилось гримасой обиды. Он искренне верил в свою невиновность.
— Ложь! — выкрикнул он. — Я не приказывал! Это бояре! Это псы — Шерефединов и Молчанов! Они хотели выслужиться! Я плакал, Ксения, клянусь Богом, я плакал, когда узнал! Я хотел сохранить им жизнь!

Он врал. Или верил в свою ложь. С ним это случалось часто.
— Я спас тебя, — продолжил он тише, снова меняя тон на ласковый. — Шуйский хотел убить и тебя. Чтобы не осталось семени Годуновых. А я не дал. Я взял тебя под свое крыло. Разве это не милость?

— Милость палача, — прошептала Ксения.

Дмитрий схватил её за плечи. Его пальцы были сильными, жесткими.
— Ты не понимаешь... Я одинок, Ксения. Вокруг меня — лицедеи. Поляки хотят денег. Бояре хотят власти. Народ хочет хлеба. А я... я хочу, чтобы меня любили. Просто любили.
Он заглянул ей в глаза с пугающей, детской надеждой.
— Ты царской крови. Ты ровня мне. Полячка Марина — она ледяная кукла, она далеко. А ты здесь. Ты русская. Ты понимаешь мою тоску.

— Я ненавижу вас, — выдохнула она ему в лицо.

Дмитрий усмехнулся. В его глазах вспыхнул злой огонек.
— Ненависть — это тоже чувство, Ксения. Это лучше, чем пустота.
Он рывком притянул её к себе.
— Нет! — крикнула она, пытаясь вырваться.

Но он был сильнее. Он смял её сопротивление, как ломают сухую ветку.
— Будешь моей, — шептал он, целуя её шею, вдыхая запах её волос. — Забудешь Годуновых. Забудешь монастырь. Я дам тебе всё. Шелка, алмазы, музыку. Мы будем править этим балаганом вместе, пока не приедет моя «законная» жена. А может, и потом...

Он повалил её на широкую, пуховую постель — ту самую, на которой, возможно, спал её отец.
Ксения перестала бороться.
Она поняла: это расплата.
Отец шел к власти по трупам. И теперь эти трупы пришли за ней.
Она закрыла глаза и представила, что она умерла. Что она лежит в холодной земле рядом с Федей и мамой.
А то, что сейчас делает с её телом этот рыжий самозванец — это происходит не с ней. Это происходит с куклой.

Когда всё закончилось, Дмитрий лежал рядом, раскинув руки, глядя в расписной потолок.
— Видишь? — сказал он довольным голосом, словно ничего страшного не случилось. — Ты жива. И ты прекрасна. Завтра я закажу тебе ожерелье из рубинов. Они пойдут к твоим темным глазам.

Ксения лежала молча, отвернувшись к стене.
По её щеке текла одна-единственная слеза.
Она знала: монастырь был бы спасением. А это — Ад. И в этом Аду ей предстояло жить, улыбаться убийце и греть его постель долгие, бесконечные ночи.

Дмитрий встал, поправил жупан, насвистывая веселую итальянскую мелодию.
— Спи, моя царевна. Завтра будет бал. Ты будешь танцевать со мной.

Дверь закрылась.
Ксения осталась одна. В золотой клетке. Оскверненная, живая и бесконечно одинокая.

---

  Глава 10. Реформатор

*Москва. Грановитая палата. Сентябрь 1605 года.*

В Думе было жарко, как в бане.
Бояре сидели на лавках, укутанные в собольи шубы и высокие горлатные шапки. Пот тек по их красным, распаренным лицам, застревал в густых бородах.
Они привыкли, что царский совет — это дело долгое, чинное и сонное. Сидишь, дремлешь, киваешь, иногда говоришь «Истинно так». А после обеда — обязательный сон. Это закон. Это скрепа.
Но новый Царь ломал все скрепы об колено.

Дмитрий не сидел на троне. Он бегал.
Он мерил шагами палату, стуча каблуками модных польских сапог. На нем был легкий камзол, шпага на боку звенела при каждом повороте.
— Вы спите! — кричал он, останавливаясь перед князем Мстиславским. — Россия спит, господа бояре! А Европа уже ушла вперед на сто лет! Пока вы чешете бороды, в Париже и Лондоне строят корабли, печатают книги, открывают новые земли!

Мстиславский, старейший из бояр, испуганно моргнул.
— Дык... Государь... Испокон веков так жили. Тише едешь — дальше будешь.

— Куда будешь?! — Дмитрий расхохотался. — В болото? Я хочу сделать из Москвы второй Рим! Второй Париж! Мы откроем Университет!

Бояре переглянулись. Слово «Университет» звучало для них как ругательство.
— Зачем нам латинская ересь? — буркнул кто-то из задних рядов. — От наук только смута в умах.

Дмитрий подскочил к столу.
— От невежества смута! Мы пошлем дворянских детей учиться за границу. Пусть смотрят мир. Пусть учат языки. Хватит сидеть в теремах!
Он схватил со стола яблоко, подбросил его и поймал на лету.
— И бороды эти... Сбрить! Вы похожи на леших.

Шуйский сидел в углу, опустив глаза. Он слушал внимательно. Каждое слово царя было подарком. Каждая насмешка над стариной — гвоздем в гроб Самозванца.
«Давай, давай, — думал Лис. — Зли их. Пугай их. Чем быстрее ты станешь для них чужим, тем легче мне будет тебя прихлопнуть».

Настало время обеда.
Слуги внесли блюда. Жареные лебеди, икра, осетры. И — телятина.
По залу пронесся ропот. На Руси телятину есть было не принято, считалось грехом. А этот — ел.
Но самое страшное случилось потом.

Дмитрий сел за стол. Рядом с его тарелкой лежал странный предмет. Серебряный, с двумя острыми зубцами.
Вилка.
Бояре ели руками, иногда помогая ложкой. Брать кусок мяса железом считалось дьявольщиной.
Дмитрий небрежно схватил «рогатину», наколол кусок жаркого и отправил в рот.

— Что смотрите? — спросил он с набитым ртом. — Удобно же. Руки чистые. В Польше даже дети так едят.

Мстиславский перекрестился под столом.
— Бесовская вила... — прошептал он соседу. — Точно Антихрист. Кто же еду протыкает? Еда — дар Божий, её ладонью брать надо, с благоговением.

Дмитрий вытер губы салфеткой (еще одна дикость — не рукавом!).
— После обеда не спать! — скомандовал он. — Едем на Пушечный двор. Я буду сам стрелять из мортиры. А потом — в баню. Но не париться, а с девками... то есть, с музыкантами.

Он вскочил и выбежал из палаты, на ходу крикнув:
— И готовьте полки! Весной пойдем на турок! Возьмем Азов! Вся Европа ахнет!

Дверь хлопнула. В зале повисла тишина.
Бояре сидели, оглушенные этим вихрем.
— На турок... — прокряхтел Голицын. — Нам бы с голодом разобраться, а он — на турок...
— В баню с девками... — покачал головой дьяк. — И в пост скоромное жрет.
— Вилкой тычет, — добавил Мстиславский с ужасом. — Прямо в душу православную тычет.

Василий Шуйский медленно поднялся.
Он посмотрел на остатки пиршества. На тарелку царя, где лежал недоеденный кусок «поганой» телятины и блестела забытая вилка.
— Не кручиньтесь, бояре, — тихо сказал он. — Недолго осталось. Университеты он строить собрался... А фундамент-то гнилой.

Он взял со стола вилку. Покрутил её в пальцах. Острые зубцы холодно блеснули.
— Острой штукой можно еду брать, — задумчиво произнес он. — А можно и царя сковырнуть. Если умеючи.

Он с силой воткнул вилку в деревянный стол. Она вошла глубоко и задрожала, как стрела.
— Пойдемте спать, бояре. Русскому человеку после обеда сон нужнее, чем Азов. А проснемся — будем думать, как эту польскую вошь ногтем прижать.

---

  Глава 11. Ведьма

*Москва. Май 1606 года.*

Она въезжала в Москву не как невеста, а как завоевательница.
Марина Мнишек, дочь сандомирского воеводы, сидела в красной карете, обитой бархатом и золотом. Окна были открыты, и она смотрела на город, который лежал у её ног.
Она видела деревянные избы, черные от времени. Видела покосившиеся заборы. Видела бородатых мужиков в грязных зипунах, которые падали ниц в пыль при виде её кортежа.

Она поднесла к носу надушенный платок.
— Боже, какой смрад, — сказала она по-польски своей служанке. — И это столица? Это свинарник, Бася. Огромный, заснеженный свинарник.

— Но вы теперь его королева, пани, — робко ответила служанка.

— Царица, — поправила Марина. В её холодных голубых глазах не было ни радости, ни любви. Только стальной расчет. — Я приехала сюда не жить. Я приехала править. Я заставлю этих варваров выучить латынь и молиться нашему Богу. Или сожгу этот город дотла.

Карета въехала в Кремль.
Дмитрий встречал её на крыльце Грановитой палаты. Он сиял. Он был влюблен — не столько в Марину, сколько в сам факт того, что *польская аристократка* стала женой беглого монаха. Это была вершина его триумфа.

Свадьба была назначена на пятницу. На кануне праздника Святого Николая.
Для Москвы это было святотатством. Играть свадьбу в постный день, да еще и перед большим праздником — грех.
Но Дмитрий смеялся над календарями.
— Я — царь! — кричал он, примеряя польский кунтуш. — Моя воля — закон Божий!

Церемония в Успенском соборе превратилась в фарс.
Марина вошла в храм в польском платье, с открытыми плечами, что заставило старух-богомолок креститься от ужаса. Она не поцеловала иконы. Она стояла гордо, вздернув подбородок, пока патриарх Игнатий (грек, которого Дмитрий поставил вместо старого Иова) торопливо бормотал молитвы.
Когда на её голову водрузили корону, она даже не склонилась. Она лишь поправила локон.

А потом был пир.
Грановитая палата гудела. Две тысячи поляков пили, орали и стучали кубками.
Они чувствовали себя хозяевами.
Пьяный шляхтич, пошатываясь, подошел к иконе Николая Чудотворца и ткнул в нее саблей:
— Эй, русский бог! Выпей с нами! Или ты не уважаешь панов?

Бояре сидели, вжав головы в плечи. Они видели это кощунство. Они слышали, как поляки называют их «быдлом».
Шуйский сидел на дальнем конце стола. Он не пил. Он смотрел.
Он видел, как Марина брезгливо отодвинула от себя чашу с русским медом и потребовала венгерского вина.
Он видел, как Дмитрий, пьяный от счастья, пытался обнять жену, а она холодно отстранилась.

— Ведьма, — прошептал Шуйский одними губами. — Холодная, надменная ведьма. Ты — наш лучший союзник, Марина. Ты бесишь народ даже лучше, чем твой муж.

Ночью, когда пир стих, Дмитрий вошел в спальню.
Он ждал этой ночи год.
Марина сидела перед зеркалом, расчесывая длинные волосы.
— Ну наконец-то, — выдохнул царь, подходя к ней сзади. — Теперь мы одни. Ты моя.

Марина резко обернулась. В её руке блеснула шпилька.
— Не смей, — сказала она ледяным тоном. — Ты пьян, Дмитрий. От тебя разит луком и этим варварским медом.

— Я — твой муж! — опешил он. — Я подарил тебе царство!

— Ты подарил мне корону, — поправила она. — А себя ты подаришь мне тогда, когда станешь настоящим королем, а не паяцем.
Она встала. Она была выше его на полголовы.
— Убери своих пьяных друзей из дворца. Заставь этих бородатых дикарей уважать меня. Построй мне костел в Кремле. И тогда... может быть... я пущу тебя в свою постель.

Дмитрий стоял, оглушенный.
Он мог казнить кого угодно. Он мог приказать армии идти на край света.
Но перед этой женщиной он был бессилен.
Он был всего лишь Гришкой Отрепьевым, холопом, который украл трон, но так и не стал аристократом.

— Спи, — бросила она, задувая свечу. — На полу. Или иди к своим девкам. Я устала.

Дмитрий вышел из спальни.
В коридоре было темно. Где-то вдалеке пьяные поляки горланили песни.
Он прижался лбом к холодной стене.
Он был на вершине мира. У него была корона, власть, молодая жена.
И он был абсолютно, смертельно одинок.
Где-то в глубине дворца, в келье, плакала Ксения Годунова, которую он променял на эту ледяную статую.
«Что я наделал? — пронеслось в его пьяной голове. — Я продал душу дьяволу, а дьявол меня обманул».

А за окном, в темноте московских улиц, уже точили ножи.
Карнавал подходил к концу.
Наступало утро пепла.

---
 
  СМУТА

  (Исторический роман)

  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПЕПЕЛ

  Глава 12. Лис в засаде

*Москва. Подвал дома Шуйских. Ночь на 14 мая 1606 года.*

Заговор рождался не в пышных залах, а в сыром подземелье.
Василий Шуйский сидел во главе длинного стола, освещенного лишь огарком сальной свечи. Тени на стенах плясали причудливый танец, превращая боярские шапки в рогатые шлемы демонов.

Вокруг сидели те, кто еще вчера улыбался царю Дмитрию: князь Голицын, дворянин Татищев, окольничий Игнатий.
Все они были напуганы. Все они понимали: если их раскроют — завтра их головы будут торчать на кольях у Спасских ворот.

— Времени нет, — тихо сказал Шуйский. Его голос шелестел, как сухая листва. — Гришка собирает полки. Через неделю он уведет армию на Азов. Если мы дадим ему уйти — он вернется победителем. И тогда его с трона не сковырнешь.

— Охрана у него сильная, — буркнул Татищев, нервно сжимая рукоять ножа. — Сотня немцев с алебардами. И эти проклятые поляки. Они спят с саблями в обнимку.

Шуйский усмехнулся. В этой усмешке не было ничего человеческого.
— Сила не в алебардах, — сказал он. — Сила в страхе.

Он наклонился ближе к свече.
— Мы не будем штурмовать дворец в лоб. Мы сделаем умнее. Мы натравим собаку на волка.
— Какую собаку? — не понял Голицын.
— Народ, — ответил Шуйский. — Чернь. Она сейчас зла. Поляки их достали. Вчера шляхтич изнасиловал дочь купца на Арбате. Позавчера гусары стреляли по иконам. Москва кипит. Нам нужно только поднести спичку.

Он обвел заговорщиков тяжелым взглядом.
— План такой. В субботу, на рассвете, ударим в набат. Но кричать будем не «Долой царя!». Кричать будем: «Литва бояр бьет! Поляки хотят убить государя!».

Татищев открыл рот от изумления.
— Защищать государя? Но мы же хотим его убить!

— Дурень, — ласково сказал Шуйский. — Народ глуп. Если сказать им «Идем убивать царя», они испугаются. Царь для них — фигура священная. А если сказать «Спасаем царя от поляков!» — они возьмут топоры и пойдут резать ляхов. Начнется хаос. Стража смешается с толпой. Поляков перебьют. А под шумок... — Шуйский сделал паузу и выразительно провел пальцем по горлу. — Мы зайдем во дворец и сделаем то, что нужно.

— А Басманов? — спросил Голицын. — Он спит у дверей царя. Он пес верный.

— Басманов — предатель, — отрезал Шуйский. — Он предал Годунова. Предаст и этого. А если нет... Значит, ляжет рядом с хозяином. Двум собакам — одна яма.

Он задул свечу. Подвал погрузился в темноту.
— Готовьте людей. Точите ножи. В субботу, как только ударит колокол на Ильинке, начинается охота. И помните: раненого зверя оставлять нельзя. Добивать.

---

  Глава 13. Варфоломеевская ночь по-русски

*Москва. 17 мая 1606 года. 4 часа утра.*

Город спал тяжелым, предрассветным сном.
Тишину разорвал удар колокола.
Один. Второй. Третий.
Тяжелый, гулкий звон с церкви Ильи Пророка ударил по нервам спящей Москвы. Ему ответил набат с Красной площади. Потом вступили колокола Замоскворечья.

Москва вскочила. Люди выбегали на улицы в одних рубахах, хватая первое, что попадалось под руку — топоры, рогатины, просто поленья.
— Что случилось?! Пожар?!
По улицам уже неслись всадники Шуйского.
— Православные! — орали они, разрывая глотки. — Беда! Литва бояр бьет! Поляки хотят царя убить и веру поругать! Спасай государя! Бей латинян!

Толпа взревела. Накопленная за год ненависть к надменным панам вырвалась наружу.
— Бей ляхов!
— Смерть поганым!

Началась резня.
Поляки, квартировавшие в московских домах, спросонья не понимали, что происходит. Их убивали прямо в постелях. Выбрасывали из окон. Тех, кто пытался сопротивляться, поднимали на вилы.
Кровь текла по мостовым, смешиваясь с утренней росой. Женщины визжали, колокола били не переставая, превращая утро в какофонию ада.

В это время в Кремле Дмитрий проснулся от шума.
Он вскочил с постели, накинул халат. Рядом заворочалась Марина.
— Что там? — спросила она сонно. — Опять твои мужики перепились?

— Это набат, — Дмитрий побледнел. — Это бунт.

В дверь ворвался Басманов. Он был уже в кирасе, с обнаженной саблей. Лицо его было серым.
— Государь, беда! Шуйский поднял народ! Кричат, что поляки тебя убивают, а сами ломятся во дворец!

— Где стража?! — закричал Дмитрий, мечась по комнате в поисках шпаги. — Где немцы?!

— Немцы держат лестницу, но их мало! — крикнул Басманов. — Уходи, государь! Через черный ход! Я их задержу!

В коридоре уже слышался грохот сапог и лязг железа. Дверь трещала под ударами.
Дмитрий схватил алебарду у одного из перепуганных стражников.
— Я не трус! — крикнул он. — Я царь! Я сам с ними поговорю!

Он выскочил в коридор.
На лестнице кипел бой. Немецкие наемники, верные своему контракту, рубились с боярами и стрельцами.
— Я здесь! — закричал Дмитрий. — Я жив! Не верьте Шуйскому!

Но его никто не слушал.
— Вот он, Вор! — заорал Татищев, увидев царя. — Стреляй в него!

Раздался выстрел. Пуля щелкнула о каменную стену рядом с головой Дмитрия.
Он понял: разговора не будет. Это убийство.
Он бросил алебарду и побежал назад, в покои.

Басманов стоял в дверях, как скала. Он понимал, что это его последний бой.
Он предал Фёдора Годунова, чтобы выжить. Теперь он умирал за Лжедмитрия, потому что бежать было некуда.
— Назад, псы! — ревел он, разрубая плечо первому нападавшему. — Я воевода царский!

Татищев подскочил к нему и в упор, без чести, ударил ножом в живот.
Басманов охнул, выронил саблю и осел на пол.
Через его тело, не глядя, перешагнули бояре.
— Где Гришка?! Ищите Вора!

Марина Мнишек, услышав выстрелы, поступила так, как велел инстинкт выживания. Она не стала искать мужа. Она юркнула под пышные юбки своей придворной дамы, забившись в самый темный угол.

Дмитрий остался один.
Он запер дверь в палату. Слышал, как за стеной добивают его охрану.
Он подбежал к окну.
Внизу, во дворе, бушевало море голов.
— Вон он! — увидели его снизу. — В окне!
— Лови его!

Дверь за спиной затрещала. Топор пробил филенку.
Дмитрий посмотрел вниз. Высота — три сажени. Внизу — каменный двор.
Но там — шанс. А здесь — смерть.
Он перекрестился (впервые за долгое время искренне) и вылез на карниз.

---

  Глава 14. Прыжок

*Москва. Кремль. Утро 17 мая 1606 года.*

Он стоял на карнизе, прижавшись спиной к шершавой стене. Внизу, в пятнадцати метрах под ним, бурлило море. Это было море из кафтанов, бород, топоров и искаженных яростью лиц.
— Вон он! — заорал кто-то снизу. — Вор на стене!

Дверь в палату за его спиной рухнула. В проеме показались бояре. Татищев, весь в чужой крови, замахнулся саблей.
Дмитрий посмотрел на них. Потом вниз.
— Господи, — прошептал он. — Если ты есть... спаси. Я ведь хотел добра.

Он оттолкнулся и прыгнул.
Полет длился мгновение, но ему показалось — вечность. Он видел небо — чистое, голубое, равнодушное. Видел кресты соборов.
Удар о землю был страшным.
Хруст кости перекрыл гул толпы. Дмитрий покатился по камням, воя от боли. Нога была вывернута под неестественным углом. Грудь горела огнем.

К нему тут же подбежали стрельцы. Простые служаки, не знавшие о заговоре.
Они увидели царя — в разорванной рубахе, грязного, сломанного, плачущего. И жалость, исконная русская жалость к убогим, сжала их сердца.
— Батюшка... — один из стрельцов, старый усач, опустил бердыш. — Живой?
— Воды... — простонал Дмитрий. — Я ваш царь... Спасите...

Стрельцы подняли его. Бережно, как ребенка. Положили на каменный фундамент недостроенной палаты. Кто-то поднес ковш с водой.
— Не боись, государь, — гудели они. — Мы тебя в обиду не дадим. Сейчас лекаря позовем. Разберемся.

Но тут толпа расступилась.
К кругу стрельцов подошел Василий Шуйский. За ним — Татищев и князь Голицын.
Шуйский не бежал. Он шел спокойно, как хозяин, вышедший проверить работу батраков.
— Кого жалеете? — спросил он тихо, но так, что стрельцы попятились. — Вора жалеете? Еретика?

— Он царь, князь Василий, — неуверенно сказал усач. — Ты ж сам крест целовал.

Шуйский достал из рукава бумагу.
— Я целовал крест сыну Грозного. А это — Гришка Отрепьев. Расстрига. Ведьмак. Мать его, инокиня Марфа, только что покаялась. Прислала письмо: «Не сын он мне, а вор, что обманом в душу влез».

Это была ложь. Марфа сидела под замком и ничего не писала. Но кто сейчас пойдет проверять?
Дмитрий попытался приподняться на локте.
— Лжешь, собака! — крикнул он, сплевывая кровь. — Я — Дмитрий! Я...

Татищев не дал ему договорить.
Он выхватил пистоль — тяжелый, с колесцовым замком.
— Полно тебе брехать, Гришка, — сказал он. — Хватит смущать народ.

Выстрел в упор разнес грудь Дмитрия.
Тело дернулось и затихло.
Голова откинулась назад, ударившись о камень. Глаза, полные боли и удивления, остекленели.

Толпа замерла.
А потом, словно прорвало плотину, хлынула вперед.
Святость исчезла вместе с жизнью. Теперь это был не царь. Это была падаль.
— Веревку! — орали мужики. — Тащи его на площадь!

Труп схватили за ноги. Веревку захлестнули прямо на шее.
Его поволокли по кремлевской брусчатке. Голова билась о камни, оставляя кровавый след. Дорогая рубаха превратилась в лохмотья.
Красная площадь встретила процессию ревом.
Тело бросили на Лобное место. Туда, где год назад Гаврила Пушкин читал грамоту о его воцарении.
Кто-то из толпы, скоморох в драном кафтане, подскочил к трупу и напялил на него страшную, рогатую маску.
— Вот тебе корона, царь! — захохотал он, сунув в мертвую руку дудку. — Играй нам! Ты же любил веселье!

Над площадью стоял хохот. Страшный, истерический смех людей, которые только что убили Бога и теперь пытались убедить себя, что убили Дьявола.

Шуйский смотрел на это с крыльца.
Он не смеялся. Он крестился.
— Кончено, — сказал он. — Уберите мусор.

---

  Эпилог. Выстрел

*Москва. Застава у Серпуховских ворот. Конец мая 1606 года.*

Его не хотели принимать даже мертвым.
Сначала его закопали на кладбище для бродяг. Но ударили морозы в мае, побило хлеб.
— Это Гришка мстит! — зашептал народ. — Земля его не принимает! Ведьмак он!

Труп выкопали.
Его сожгли в бане. Дым был черным и жирным, он стлался низко по земле, и собаки выли по всей Москве.
Осталась кучка пепла. Серого, грязного пепла, в котором смешались кости, мясо и мечты о великой России.

Пушку — огромную мортиру с широким жерлом — выкатили к Серпуховским воротам.
Дьяк, перекрестившись, засыпал в жерло порох.
Потом подошел палач с ведром. Он высыпал пепел поверх пороха. Утрамбовал пыжом.
— Куда палить, воевода? — спросил пушкарь.

Шуйский, сидевший на коне, указал нагайкой на запад.
Туда, где садилось солнце. Туда, где была Польша. Туда, откуда пришел этот странный, рыжий, несчастный человек.
— Туда, — сказал Василий Иванович. — Откуда пришло, туда пусть и возвращается.

Пушкарь поднес фитиль.
Грохнуло так, что с деревьев посыпались листья.
Клубы дыма вырвались из ствола. Ветер подхватил серое облако и понес его прочь от Москвы.
Пепел Самозванца рассеялся в воздухе, став частью пыли, которой дышала страна.

Шуйский опустил руку.
— Дело сделано, — сказал он боярам. — Теперь заживем по-старому. Тихо. Богобоязненно.

Он развернул коня к Кремлю.
Он ехал венчаться на царство.
Он думал, что поставил точку.
Он не знал, что этот выстрел был не финалом. Это был стартовый сигнал.
В лесах уже бродил «Воевода царя Дмитрия» Болотников. В Стародубе уже примерял корону новый Лжедмитрий. Поляки уже точили сабли, чтобы отомстить за резню.

Пепел, который они выстрелили в небо, не исчез. Он осядет на русских полях, и из него вырастут новые драконьи зубы.
Смута только начиналась.

Но это... это уже совсем другая история.

**КОНЕЦ ВТОРОГО РОМАНА ТРИЛОГИИ "ТЯЖЕЛЫЙ ВЕНЕЦ"**