Повесть о том, что случилось в Кумбаконаме

Мы собирались в доме доктора Шульце каждую среду, когда он заканчивал приём раньше обычного. Доктор был немцем, но говорил по-тамильски лучше меня, хотя я уже третий год жил в Южной Индии и собирал материал о местных театральных традициях. Он работал в больнице при миссии, но сам к христианству относился с иронией, которую выдавали только его глаза — тёмные, узкие, всегда словно чего-то ожидавшие. Вторым был отец Пьер, французский иезуит, который приехал в Индию в тридцать лет и теперь, спустя двадцать пять, считал её единственной родиной. Он знал санскрит и тамильский, переводил на латынь поэмы Наянмаров и был единственным человеком в округе, кто умел читать древние грантовые надписи без словаря.
Я был самым молодым и самым ненужным — просто европеец, который писал заметки для газеты в Пондишери. Но доктор Шульце однажды сказал, что мне нужно видеть не только танцы в храмах, но и то, что происходит в головах у тех, кто эти танцы смотрит. Отец Пьер добавил, что головы эти устроены не так, как европейские, и если я хочу что-то понять, мне придётся забыть о привычных представлениях.
Доктор жил в старом доме на окраине Кумбаконамы, где заканчивались узкие улицы с лавками масала и начинались поля риса. Дом стоял на холме, и оттуда видно было, как вечером река Кавери становится золотой, а потом серой, а потом просто тёмной полосой, по которой плывут огни лодок. Мы пили чай с имбирём и кардамоном, и доктор рассказывал о своих пациентах — о том, как один брахман три дня не спал, потому что видел во сне свою жену, которая ещё жива, и эта жена просила принести ей воду из конкретного колодца. Отец Пьер слушал, потом говорил, что это не сон, а видение, и что вода из того колодца, может, и правда нужна — но не жене, а какому-то духу, который привязался к дому.
Я записывал их разговоры, но они не любили, когда я доставал блокнот. «Записывай потом», — говорил доктор. «Сначала слушай глазами», — добавлял отец Пьер.
Однажды в середине января, когда ночи становились прохладными и в воздухе пахло жжёным сахарным тростником, доктор предложил поехать к его знакомому — землевладельцу из старой семьи, который держал дом у самой реки, в месте, где Кавери делает крутой изгиб. «Там можно увидеть звёзды так, как в городе не увидишь», — сказал он. Отец Пьер согласился сразу, а я подумал, что это будет хороший материал — про индийских аристократов, которые ещё помнят времена, когда их деды не платили налогов англичанам, а подарки принимали от них.
Мы выехали на закате на джипе доктора. Дорога шла вдоль каналов, где женщины стирали одежду, а дети плескались. Потом каналы закончились, и начались поля, а за полями — пальмы, а за пальмами — река. Дом оказался небольшим, но старым, с толстыми стенами из коричневатого кирпича и крышей из красной черепицы. Хозяин встретил нас на веранде. Его звали Рамачандра Айер, и он был значительно моложе доктора, но выглядел старше — седые волосы, глубокие морщины, и он почти не двигался, когда говорил, как будто каждое движение требовало разрешения.
Мы ужинали под открытым небом — рис, дал, овощи, приготовленные на кокосовом масле, и рыба, которую только что выловили. Рамачандра Айер молчал, пока мы ели, а потом спросил, верим ли мы в то, что река помнит. Отец Пьер ответил, что река — это тоже творение Бога, а всё творение Бога бессмертно в Его памяти. Доктор сказал, что река помнит только то, что в неё сбрасывают, и это не память, а химия. Рамачандра Айер посмотрел на меня. Я сказал, что пишу о театре, а в театре главное — чтобы зритель помнил то, что видит на сцене, иначе спектакль не состоится.
Хозяин кивнул, как будто я сказал что-то важное. Потом он встал и предложил пройти к реке. «Там есть место, где в полнолуние можно услышать, как поют те, кто утонул», — сказал он так спокойно, как будто говорил о погоде.
Мы пошли. От дома до реки было минут пятнадцать ходьбы по тропинке, которая то исчезала в высокой траве, то появлялась снова. Луна уже взошла, и её свет делал всё неправдоподобным — слишком призрачным. Река шумела негромко, но постоянно, и этот шум заполнял всё, так что когда Рамачандра Айер заговорил снова, я не сразу расслышал слова.
«Здесь, — сказал он, — моя прабабушка устроила последний приём. Она была танцовщицей в храме Чидамбарана, и когда ей было восемьдесят лет, она перестала есть и пить, а через три дня просто вошла в реку и пошла по воде, пока не скрылась в тумане. Никто не нашёл тело. Но каждую полнолунную ночь в этом месте можно услышать звуки её танца — браслетов на щиколотках и голоса, который поёт старые песни».
Отец Пьер перекрестился. Доктор достал фонарь и направил его на воду. Свет упал на волны, и на мгновение мне показалось, что в воде действительно есть тени, которые двигаются не так, как должны двигаться тени от волн.
«Вы не верите», — сказал Рамачандра Айер.
«Я верю в то, что люди слышат то, что хотят услышать», — ответил доктор.
«А я верю в то, что река не забывает», — сказал хозяин. — «И вот почему я пригласил вас. Вы трое — европейцы, но каждый из вас по-своему смотрит на то, что невидимо. Я хочу знать, что вы увидите, если посидеть здесь до утра».
Отец Пьер покачал головой. «Мы не должны искушать Бога».
«Я не предлагаю искушать», — ответил Рамачандра Айер. — «Я предлагаю слушать».
Мы сели на камни у воды. Доктор достал из кармана плоскую серебряную фляжку и предложил отцу Пьеру. Тот отказался. Я тоже отказался — мне нужно было запомнить всё, что будет. Доктор выпил сам, и я заметил, что его рука дрожит.
Прошёл час. Луна поднялась выше, и река стала другой — не золотой, а серебряной, и звуки тоже изменились. Теперь это был не шум воды, а что-то похожее на голоса, которые говорят слишком тихо, чтобы разобрать слова, но достаточно громко, чтобы понять — их много, и они не прекращаются.
«Это просто рыбаки», — прошептал отец Пьер.
«Рыбаки спят», — ответил Рамачандра Айер.
Тогда я услышал. Сначала это было похоже на далёкий гул, как от мотора, но потом гул разделился на отдельные звуки — цокот, звон, шуршание. Доктор встал и направил фонарь вверх по течению. Свет падал на воду, и там, на поверхности, я увидел круги, которые расплывались, хотя ничего не падало в реку.
«Это начинается», — сказал Рамачандра Айер. — «Теперь смотрите на берег».
Мы посмотрели. На песке, там, где луна освещала траву, появились тени. Не от деревьев, не от нас — они были слишком длинными, слишком подвижными. Они двигались не синхронно с ветром, а своим ходом, и я понял, что смотрю на танец.
Я не верил в призраков. Я верил в то, что глаз может обмануть, что ухо может услышать то, чего нет, что разум ищет закономерности там, где их нет. Но в тот момент я почувствовал, что моя вера в это невидимое не имеет значения, потому что оно существует независимо от того, верю я или нет.
Отец Пьер начал читать молитву по-латыни. Доктор выключил фонарь. Рамачандра Айер сидел неподвижно, как статуя.
И тогда я увидел её.
Не саму фигуру — нет, это было бы слишком материально. Я увидел отсутствие фигуры, место, где она должна быть, и это отсутствие было более реальным, чем всё остальное. Воздух вокруг этого места вибрировал, и звуки браслетов исходили оттуда.
«Вы видите?» — спросил Рамачандра Айер.
«Я вижу отсутствие», — ответил я, не зная, откуда взялись эти слова.
Доктор Шульце засмеялся. «Это самое точное определение галлюцинации».
«Это не галлюцинация», — сказал отец Пьер, и его голос дрожал. — «Это призывание».
«Призывание чего?» — спросил я.
«Демона», — ответил он.
Рамачандра Айер повернулся к нему. «Вы называете демоном мою прабабушку?»
«Я называю демоном то, что вызывают такие практики», — сказал отец Пьер. — «Она не танцует. Её заставляют».
Мы молчали. Я чувствовал, как по спине бежит холодок, который не имеет ничего общего с ночной прохладой. Звуки становились громче, и теперь я различал мелодию — древнюю, сложную, с паузами в неожиданных местах. Это была музыка не для слуха, а для тела — она заставляла его хотеть двигаться, хотя я сидел неподвижно.
«Мы должны уйти», — сказал отец Пьер.
«Мы не можем», — ответил Рамачандра Айер. — «Она уже начала. Если уйти сейчас, она последует за вами».
«За нами?» — переспросил доктор.
«За каждым, кто слышит», — сказал хозяин. — «Это правило. Танец не для зрителей. Он для тех, кто слышит».
Отец Пьер встал. «Я пойду. Бог сильнее всякого танца».
Он пошёл по тропинке в сторону дома. Мы остались — я, доктор и Рамачандра Айер. Звуки не прекращались. Тени на берегу танцевали. И я почувствовал, что теряю границу между тем, что я вижу, и тем, что я думаю, что вижу.
«Теперь вы понимаете, почему я не живу здесь постоянно?» — спросил Рамачандра Айер.
«Потому что вы слышите это в каждое полнолуние?» — ответил я.
«Потому что я не слышу ничего другого», — сказал он. — «Мой мир сужен до этого берега, до этих звуков, до этого танца. Всё остальное — это просто ждать следующей полнолунной ночи».
Доктор Шульце встал и пошёл следом за отцом Пьером. Он не сказал ни слова. Я остался один с хозяином и с тем, что танцевало на берегу.
«Вы тоже уйдёте», — сказал Рамачандра Айер. — «Но вы вернётесь».
«Я не вернусь», — ответил я, зная, что вру.
«Вы вернётесь не сюда», — сказал он. — «Вы вернётесь к этому моменту в своей голове. И каждый раз, когда будете писать о театре, вы будете писать о том, что не видели, но слышали. И читатели это почувствуют».
Я встал. Звуки стихали. Тени замедлились. Луна зашла за тучу, и всё исчезло — река, берег, травинки, всё стало серым и однородным.
Мы вернулись в дом. Отец Пьер молился. Доктор Шульце сидел на веранде и курил. Он не смотрел на нас, когда мы подошли.
«Завтра я уезжаю в Мадрас», — сказал он. — «Мне нужно проверить кое-что в архивах госпиталя».
«Что именно?» — спросил я.
«Запись о смерти танцовщицы из храма Чидамбарана», — ответил он.
Рамачандра Айер улыбнулся. «Записи есть. Но они не о смерти. Они об исчезновении».
Мы легли спать в комнатах, которые он приготовил для гостей. Я не спал. Не потому что боялся — страх прошёл, когда мы ушли с берега. Я не спал, потому что слушал, как доктор в соседней комнате тоже не спит, и как отец Пьер шепчет молитвы без конца, и как ветер в пальмах создает звуки, похожие на те, что мы слышали у реки.
Утром мы уехали. Рамачандра Айер проводил нас до джипа. Он дал мне листок бумаги с адресом. «Если захотите написать правду, пришлите мне статью».
Я кивнул. Доктор Шульце сел за руль. Отец Пьер благословил дом и хозяина. И мы поехали.
Мы больше не виделись с Рамачандрой Айером. Доктор Шульце уехал в Германию через месяц. Отец Пьер остался в Кумбаконаме. Я вернулся в Пондишери.