Студия 60...

Называлось это студией не потому, что там находилась аппаратура, а потому, что слово «комната» не объясняло, зачем туда ходят.

Интерьер выглядел обычно: стол, диван, шкаф и табуретка, на которой никто не сидел — она служила подставкой под магнитофон. Магнитофон был Telefunken, и именно поэтому помещение автоматически становилось студией. Всё остальное — мебель, люди, эпоха — шло к нему в нагрузку.

Маг включали не сразу. Сначала он стоял и приходил в себя, щёлкал, грелся, думал. Его не торопили. С ним разговаривали, как с пожилым родственником.

Рентген доставали без всякого подполья. У Зойки имелась тётя Лида — медсестра. А у тёти Лиды существовало понимание, что снимки списанные, а значит — ничьи.

Снимки встречались разные: грудные клетки, суставы, черепа… Иногда на плёнке оставались фамилии и даты. Кто-то аккуратно вырезал, кто;то оставлял — для концепции.

Отверстие в центре прожигали сигаретой. Почти всегда не по оси. Потом удивлялись, что на второй минуте саксофон начинает уходить в сторону, будто ему надоело.

Писали с оригинала, но чаще уже с чего-то переписанного. Сначала звук становился электричеством, потом электричество — царапиной. И только потом превращалось в музыку. Качество оказалось таким, что первое включение всегда разочаровывало:

— Что-то шипит. 
— Подожди.

И правда — через минуту шипение исчезало. Не физически, а в голове. Мозг сдавался и начинал слушать музыку.

Игла могла съесть саксофон за одно прослушивание. Поэтому ставили осторожно, почти торжественно, и всегда кто-нибудь говорил:

— Только не прижимай.

Пластинка жила недолго. Иногда — десять раз. Иногда — пять. Музыка стиралась, как воспоминание.

Ценность тоже была скоротечной. Сегодня — очередь, завтра — равнодушие. Появилась кассета, потом CD…

Студия снова стала комнатой. Просто комнатой, где когда-то музыка проходила через чужие рёбра, чтобы кто-то успел её услышать. Недолго, но вовремя.