Как звалась река, ч. 1

Как звалась река (сент. 2012 – июнь 2013)

Часть 1.


После поезда я поехал не в Жаворонки, а в Текстильщики: отдать книги и виноград. Взамен Лесбия подарила пакет замороженных грибов, которые сама собрала.
Она спешила куда-то, к тому же готовила обед.
Кот повторяет образец предыдущих лет: как началась школа – сразу «заболел» и болеет до сих пор. При этом имеет совершенно здоровый вид. У него нет дневника, и он не знает расписания. А Лесбия не обращает внимания. Я предупредил, что приехал следить за ним. Если надо, я здесь поселюсь.
– Тогда я уеду на дачу! – заявила Лесбия. – И умою руки!
Только как она оттуда будет ездить на работу?
Про дачу она говорила много, это ее гордость: она достроила (то есть перестроила) баню, в которой теперь живет, отдав старый дом Даниле, сама поставила перегородку с дверью в дабл, сама сделала электрику и сантехнику, для чего – лазила под дом! Я даже не поверил. Конечно, она мужественный человек, но там даже у меня начинается клаустрофобия.
– А кто еще мог залезть? – спросила она. И вспомнила цитату из детского фильма «Сокровища пылающих скал», про пещеру, куда мог залезть только «молодой лев». Видно, она и до сих пор – он. Это внушает уважение.
Кот же ей совсем не помогал, демонстрируя великое мастерство саботажа.
Но теперь у них неустойчивый мир: она вся в делах, он за компом. Причем она ставит мне и маме ультиматум: никаких ему подарков и развлечений! Словно это самое страшное... Хотя его наглость не знает границ: разбил свой модный мобильник и заявил: приедет бабушка и даст три тысячи на ремонт, то есть – ничего страшного...
Еще она взяла у Майи Михайловны 33 тысячи – заплатить за его курсы при Журфаке, русский, литература и английский. То есть помимо школы Кот будет ездить туда, два или три раза в неделю. Проще ли это, чем гимназия, которую я им предлагал? Во всяком случае, гораздо дороже. Я пообещал компенсировать ей половину. Она же предложила мне копить деньги на его платное обучение на Журфаке, 300 тысяч в год (поступить на бесплатное у него, понятно, шансов нет).
Кот сказал, что у него проблемы с почками, много белка в моче, будет сдавать анализы. Радуется: мол, это спасет его от армии. Какой дурак!
Лесбия убежала платить за курсы, а я поехал в Жаворонки. Погода совсем летняя, солнце, даже жарко. Все еще зеленое, а когда желтое и красное, как дикий виноград за домом – то еще лучше. Еще цветут розы и прочие цветы. Только ночи холодные – понял, когда пошел встречать маму на станцию: машина не завелась.
Что ж, я приехал в очень хорошее время.

Чем уязвим брак: у каждой из сторон могли быть свои интересы: одному хочется одного, а другому – другого («один любит арбуз, а другой – свиной хрящик»). И тогда одной из сторон приходится подчиняться. Раньше этой стороной была женщина. Но в настоящее время этой стороной все чаще оказывается мужчина. И не только потому, что его научили, что сильный должен уступать слабому, а потому что он и сам стал слабым.
Но починяющийся, оставшийся с неудовлетворенным желанием, естественно, испытывает фрустрации, которые накапливаются балластом непроходящей обиды и ощущения несправедливости, неоцененности, даже неполноценности. Ведь современные люди, лишены, слава Богу, смирения. Притом что им постоянно приходится это делать (смиряться).
Теперь я могу не смиряться. Я еду туда, куда хочу, и делаю то, что хочу делать. Мне бывает скучно, но я знаю: я неуязвим. Я никому ничего не навязываю – и знаю, что никто не будет за это в обиде.
Мне можно легко возразить, что мгновения совпадения двоих – удивительны и не идут в сравнение с кайфом одного. И все-таки эти мгновения случайны, как выигрыш в лотерею.
И опять мне можно возразить, что все ценное – лотерея и страшная редкость. Ну, что ж: вот я в эту лотерею и не выигрываю. Зато пытаюсь выиграть в свою собственную, ибо в себе все же труднее разочароваться, чем в другом.

Ходил по лесу, сухому, солнечному и теплому. Даже комаров не было. Собрал некоторое количество осенних опят и один моховик. Из них с мамой сделали жаркое к картошке. А мама из грибов Лесбии – грибной суп.
Вывесил в ЖЖ двенадцать сбацанных в Крыму работок: масло, карандаш, туш (перо), уголь. Каникулы закончились – и это отчет о проделанной работе. Такие пописульки для заполнения времени, без всякой претензии. Известно ведь, что «мы играем не из денег, а только б вечность проводить!». 
Из двенадцати картинок – семь с Дашей.

Марку Шатуновскому в ЖЖ:
«Без "локализации" нет Я. Его нет без отграничения – но и ограничения тоже. Чтобы вырваться из ограничения, человек придумал Бога. Другого способа нет. (И не всем он подходит.) Хотя пишущий видит выход в процессе письма, как, надо думать, и винодел (скажем), – если упростить сложные периоды вашего текста. И это, наверное, действительно единственное утешение.
"Добро и зло" - чистые концепции ума, не существующие в природе. "Зло", собственно, связанно с ограничением. Но тогда зло – весь мир. Даже Руанский собор. Смысл вашего пассажа, как я его вижу, в том, что вы бунтуете против естественного порядка вещей. Или я, как обычно, вас не понял...
"Потребитель не потребляет. Он коллекционирует потребление. Он придает ему значение. Он привносит в него пафос", – прекрасная мысль.
...”если имеешь дело с тем, что настолько грандиозно, что его невозможно обозреть и вместить в себя, судишь о нем по недостаточности всего, что тебе известно, т.е. всего того, что ты можешь придумать” – увы, вы сами обозначили ловушку всякого рассуждения о Боге. Ловушка эта, впрочем, была известна и Канту. Хуже того: мы НЕ можем судить о нем по недостаточности того, что мы можем придумать, ибо нам неизвестны границы этой недостаточности. Всякое рассуждение будет упираться либо в недостаточность информации, либо в ложную попытку обрести то, что мы не имеем, приписывая Богу полноту недостающих нам свойств. Но это всего лишь детская антропоморфизация Бога.
...Недостаточность – конечно неустранимое свойство реальности. И, тем не менее, оно должно быть восполнено, во всяком случае, должны делаться попытки его восполнения, что, собственно, и есть вся культура».

Сегодня учил ОК жизни (она написала мне, что не хочет жить...).
Она, как я и думал, вернулась к Славе. В том числе и потому, что «любимый ею человек» послал ее подальше. Послал, кстати, в очередной раз. Первый, по ее словам, перед тем «роковым» ее приездом в Крым, отчего она обрушила нерастраченные чувства на меня. Новая версия событий. Ну, да ладно.
Написал, что нельзя ставить себя в зависимость от отношений с кем-то, словно ты не можешь жить своей жизнью, не оказываясь постоянно уязвимой от проявлений к тебе чьих-то чувств. Я понимаю, как это трудно, только теперь, через три с лишним года «свободы», я начал оценивать, что такое – быть свободным от отношений. Это и есть, очень трудная, свобода.
Еще она вспоминает, как в Крыму этим летом я гладил ее по голове – и благодарит за поддержку. Она кончит неврозом.

Прогулялся в снт «Дружба» за Можайкой. По дороге через лес – дикая загаженная земля. Мне кажется, африканцы не посмели бы сделать такое.
Ух, какие тут дома! Шикарнейший забор вокруг одного из них, со столбами и пряслами из серого кирпича, стоит больше, чем дом в Жаворонках. Особенно поразила витая решетка невероятного качества (там ее метров двести!). Вообще, заборы в «Дружбе» гораздо цивилизованнее, чем в Жаворонках.
...Однако, парадокс: при всей своей свободе я ничего не успеваю. Не могу закончить повесть «Остров», почти не читаю бумажных книг. Гитара пылится. Картинки стоят. Прогулки отнимают все время и силы. Но, похоже, хорошая погода кончилась – и да здравствует плохая погода!

Желуди всю ночь барабанили о железную крышу соседа, выводя из нервного сна…

Это был большой московский день. Погода и правда испортилась, и весь он проходил под дождем. Сперва поехал на Винзавод, посмотреть нашумевший проект «Духовная брань» художницы Евгении Мальцевой. Два дня, с момента вернисажа «Брани», Винзавод осаждали православные активисты и «казаки», так что еще второго дня весь комплекс был закрыт, несколько раз вызывался ОМОН. Но ни «казаков», ни активистов я не увидел. Милиция была, да, а вот зрителей, несмотря на «рекламу», было как-то не много. Новое искусство вообще весьма на любителя, настоящего таланта там днем с огнем не найдешь, и не всем везет прозвучать так, как Pussy, которые оказались в нужное время в нужном месте в нужном виде. А им во многом проект и был посвящен. Ну, и РПЦ тоже, само собой, вонючему гнезду духовных птеродактилей. Так что если бы Мальцева сумела произвести какое-нибудь кощунство, в чем ее обвиняли активисты, я не особенно расстроился бы. Но никакого кощунства я не нашел. Нашел работы средней яркости, слишком сильно связанные с контекстом, как и положено современному искусству. Два щита мелкого теста растолковывали смысл проекта (авторы: Попов и Багдасаров). Как известно, в современном искусстве главное – хорошая заковыристая телега, дающая самовыразиться очередному теоретику этого самого искусства. Тут с этим все в порядке, и работы Мальцевой были названы «апофатическими иконами».
Более смешными показались мне работы в соседней галерее «Регина», сделанные на этот раз в контексте теорий Йозефа Бойса: вырезанные из фанеры игрушкоподобные уродцы диких цветов с абсурдными надписями. В другом зале нашел огромные фото-коллажи некоей Клаудии Рогге – из собранных в кучу голых тел в эксцентрических позах, что должно иллюстрировать не то большую групповуху (в том числе однополую), не то жизнь в раю (или аду).
В местном худсалоне потрясли цены: кусок негрунтованной бортовки два на метр стоил 1000 р.! В советское время метр этого изделия стоил, насколько помню, меньше рубля.
В метро Царицыно встретился с Пуделем, даже не опоздал. (Кстати, сверху турникетов появились «пирамидки», чтобы эти турникеты не перепрыгивали.)
...В мокром после дождя Царицыно у главного входа в главное здание дворца стояли мокрые скульптуры знаменитого Родена. Нет, не все, только четыре, зато какие: «Поцелуй», «Мыслитель», «Бальзак» – и самая мощная его работа (на мой взгляд): «Граждане Кале», поразившая меня еще в институте на лекции по истории искусства. Настоящая выставка проходила в «Хлебном доме», соседнем корпусе дворца, вход через современный стеклянный павильон с обширным подземным холлом – явный намек на нелепые пирамиды Лувра. Кто спорит: Роден – хороший скульптор, хоть и самоучка, к тому же на этот раз скульптуры можно рассмотреть во всех ракурсах, даже со спины. И все же я не был сильно впечатлен. А его офорты на тему «Божественной комедии» мне вообще не понравились. Там, кстати, был и Магомет с выпотрошенными кишками – очень своевременно, учитывая ситуацию с фильмом «Невинность мусульман» – да и всеми последними событиями.
Заодно узнал, что существует большое количество копий всех его главных работ, еще и разного масштаба, разбросанных по всему миру, – и все они оригинально считаются оригиналами, потому что отлиты с авторской модели.
У метро поели в «Крошке-картошке» – и поехали в «Китайский летчик Джао Да» на презентацию книги Валерия Байдина «Сво», якобы про хиппи. Но Пудель перепутал, и презентация будет лишь 25-го. Поэтому по его предложению поехали к Мочалкиной.
По дороге Пудель рассказал жуткую историю про молодого «хиппи» по кличке Дракон, который отрезал голову своей маме – по Рен-TV показали.
У Мочалкиной нашли Андера с банкой пива, полного эмоций, как всегда, когда он в хорошем подшофе, Музабелу и неизвестного молодого человека. Эти просто сидели на кухне. Нас с Пуделем Мочалкина сразу впрягла в ремонт: Пудель пилил и устанавливал наличник, я всовывал железный стеллаж в стенной шкаф в прихожей. Работал почти как Роден: болгаркой, стамеской и дрелью. И каблуком. И результат, понятно, такой же шедевральный.
Андер только выносил мусор – и ходил за пивом для себя и печеньями к чаю для остальных, хотя мы с Пуделем пришли не с пустыми руками. Видно, тут с едой полный голяк. Никто, кроме Андера, не пьет. Зато он и самый шумный, все хочет узнать у меня: что я думаю о Pussy? Он изменил свою позицию и хочет выйти на улицу с их поддержкой. Одну из Pussy, Машу, он знает лично: она собирала подписи в защиту Утриша. Но мне не хочется об этом говорить. Более интересно, что Мочалкина рассказывает о своем ювенильном деле. Спорим о том, кто настучал?
Андер кричит, что мы дураки – узнав, что мы с Мата Хари больше не живем вместе.
– Я думал, вы мудрее... Думал, это я дурак, а вы – мудрые...
Удивило, что несмотря на героические усилия многих людей в течение месяца, ремонт все еще далек от завершения. Зато интересные дизайнерские решения, например, светильник из велосипедного колеса или барабана от стиральной машины.
Мочалкина, кстати, тоже была на Родене: летом в Париже.
Осенняя Москва полна впечатлений.

А сегодня я съездил за деньгами и получил аж 215 тысяч за пять месяцев. Тамара рассказала про визит приставов, в десять вечера, которые хотели доставить меня куда-то в качестве «свидетеля» (по делу «6 мая» на Болотной).
Оттуда я поехал в сервисный центр в Кузьминки, на улицу Жигулевская. И парень у метро добровольно нашел мне схему пути по своему планшету. Мне нужно отдать в ремонт сломавшийся плейер на 150 мегов. Самое удивительное, что у меня его взяли по гарантии, хотя я приобрел его 24 сентября прошлого года и опоздал на один день, хотя вчера было воскресенье.
Оттуда я пешком пошел к Коту – отдавать деньги. Погода по-прежнему скверная, то и дело мелкий дождь, холодный ветер, а я одет почти по-летнему, вместо зонта – бандана.
Лесбии не было. С Котом говорил о «Ромовом дневнике» Томпсона, кино и романе, Ван Гоге, хороший фильм о котором я посмотрел ночью («Винсент и Тео», Олтмана), Эренбурге и пр. Проверил задание по английскому, которое он, естественно, не начинал. Сделал кучу внушений – и поехал в Жаворонки. Успел на электричку опять бегом, как и накануне. А на платформе в Жаворонках встретил маму. Она тоже ездила за деньгами.

Жалею ли я о глупости, по мнению Андера – не жить с Лесбией? Пожалуй, нет: я узнал очень много нового, чего никогда не узнал бы в браке. Наши отношения исчерпали себя. Мы дали друг другу все, что могли, – и все забрали.
Если бы наш разрыв был ошибкой – было достаточно времени это понять. И исправить. Но никто не стал это делать, даже освободившись от своих приватных романов. Мы навсегда потеряны друг для друга, мы не можем стать чем-то новым и интересным, просто незаменимым. Пусть даже я понимаю, что Лесбию мне никто не заменит. Но я вовсе и не ищу замены. Я ищу свою собственную жизнь. Главное мое желание стало достаточно ясно: жить без всех. Я больше не верю никому и не хочу никого. Возможно, у меня появились мерзкие привычки холостяков – и я не хочу никаких проблем. Но это, во всяком случае, честно, я ни перед кем не притворяюсь, не скрываю отсутствие любви, не борюсь с раздражением, не пытаюсь быть таким, каким меня хотят видеть. Я ни у кого ничего не прошу – и потому не должен идти на соглашения, компромиссы, уступки, обмены, отказы. У меня больше нет времени на отказы.
Мне надо попытаться сделать все несделанное. Почти невероятно, чтобы я успел, шансов, в общем, нет, но я все равно буду пробовать. Пусть всем это будет казаться нелепым. Если у меня сейчас и может быть брак – то с искусством в той или иной форме, как ни высокопарно это звучит.
Главное, что я понял: нельзя давать сексуальному импульсу вновь завладеть мною. А именно он и порождает тоску по другому. Сейчас он очень слаб, его почти нет вовсе. И тоски тоже нет. Для нормального секса нужен второй, тоска по радостям секса порождает второго. Если секс забыт – хватит самого себя.

Презентация книги Валерия Байдина «Сва». До этого побывал на Горбушке, где отремонтировал котовый телефон. Купил маме курс английского из программы «Полиглот», а себе итальянский фильм «Человек на коленях» Домиани, 71 год, про мафию. Пил кофе, читал книжку – ждал почти полтора часа.
Но опоздав в «Китайский летчик» – пришел слишком рано: ничего еще не начиналось. Тут приглашенная мною Алла Потапова, Серая, Йоко, Мочалкина с камерой и Русей, Пудель, Скорпион, Саша Художник, Вася Алексеев с Кентис, Мефодий... – и куча других. Жена Баптиста привезла его клоуза – и в них оделись Вася, Мефодий, Руся и неизвестный чувак с хаером. Я вспомнил выставку клоузов на Автозаводской в 85-ом, особенно когда увидел клеша 56 см.
Оля Серая спросила насчет моего дня рождения: неужели я как всегда не буду отмечать, юбилей же! Даже если бы хотел, кто приедет в Жаворонки? Лучше уж тихо заманаю...
Выступил сам Байдин, весьма стройный, нестарый и симпатичный дядечка с небольшой бородкой – с похвальным словом хиппи рубежа 70-80-х, то есть тем, кого я хорошо знал. Пожелал, чтобы было место, где искусство бесплатно, вроде этого кафе. Кафе и правда на этот вечер напоминало что-то из хипповой молодости: картинки, фото и фотоколлажи Саши Художника, на одном есть я. Но так здесь отнюдь не всегда, хотя кафе держит кто-то из старых френдов Байдина. За ним выступила некрасивая девушка-поэт, хиппово одетая, тусовавшаяся в конце 80-х – начале 90-х, обругавшая Систему и олду – и похвалившая издательство «Русский Гулливер», выпустившее книжку, и лично Вадима Месяца, его создателя. Кажется, она в этом издательстве и работала – или тоже издавалась. Выступил немолодой поэт-математик Аристов с похвалой книге, Саша Художник, выступил старый друг автора – композитор Владимир Иванович Мартынов, похваливший Байдина за то, что тот помог с его воцерковлением. И поэт Никитин, в дорогом костюме и с внешностью старого комсомольского типа, со странным нерусским произношением, словно долго жил в эмиграции (как и Байдин). Естественно, все хвалили книгу, которую Лесбия разругала. Ей, честно сказать, я доверяю больше. Но все равно купил, за 300 руб. Пусть будет артефакт.
В какой-то момент Байдин уселся рядом со мной и спросил: нравится ли мне? Я не стал говорить, что не очень, и вместо этого задал встречный вопрос: не хочет ли он что-нибудь прочесть из своего романа, как принято на подобных презентациях? И посоветовал выбрать какой-нибудь веселый кусок. Он сослался на нехватку времени.
Саша Художник показал какие-то невнятные фильмы: хипповый вариант «Красной шапочки», снятый, видимо, в середине 80-х, раритетную запись хипповой жизни на реке Витрупе 78-го года, совсем неинтересный фильм про лестницы в Булгаковском доме – на музыку Led Zeppelin, еще что-то малохудожественное. Завершилось действо выступлением группы «Сахарный человек»: шесть молодых ребят, которые тоже восхитились книгой (почти дежурно – и которую, уверен, они не читали) – и стали громко играть. Пока вокалист не пел – было хорошо, но вокал все испортил. Причем у команды уже есть своя фан-группа, которая знает слова песен и прыгает, как угорелая. Вообще, зал завелся и сильно прыгал. И Байдин в первых рядах, заставляя и других, в том числе Серую.
После пятой или шестой вещи, воспользовавшись маленьким перерывом, я, Пудель и Алла пошли на выход. Многие ушли раньше. Вася и Саша художник пригласили в клуб «Кактусовая пещера» на Дубровке, где будет художественная выставка, чтение стихов, песни... Не знаю, может, пойду. Дел у меня, собственно, нет.
Попав в метро, понял, что устал и мобильник Коту не повезу. В метро, потом в электричке читал приобретенную книжку. Лесбия была права: это не очень интересно. Совершенно стереотипные фантазии на тему бытия хиппи, хотя консультантом у него была Йоко, Мамедова и Сольми. Уж лучше читать мемуары. Нет, не умеет наш брат-хиппи писать беллетристику, о чем я знал всегда. За отдельными исключениями, конечно.
Зато в Жаворонках с удовольствием посмотрел купленный фильм.

Ночью приснился сон про Лесбию. Что я очутился в ее квартире – вместе с неким молодым человеком, думаю, из литераторов. Я не совсем мог понять, какие у них отношения, пока не зашел в комнату за книгой (видимо, остался на ночь), а Лесбия лежала в постели, он же сидел рядом в халате. Лесбия рассердилась, будто на то, что я увидел ее раздетой. Это мне показалось нелепым, словно она забыла о том, что я видел ее во всех видах. Потом подумал, что она рассердилась за то, что я поставил в неудобное положение ее друга. Но в чем? Друг же, чтобы доказать, что он ничем не смущен, и что он тут право имеет, смело забрался в ее постель, в том же халате, и лег под одеяло. Я взял первую попавшуюся книгу и вышел, но дверь почему-то не закрыл, не смог...
 А потом думал (во сне): ну и что, я же знал, что так будет, мне-то что? Она свободна, и это нормально... И проснулся...
Во мне словно вспыхивают рудименты права на нее. Которого давно нет. И я вовсе не хочу начинать все сначала. Но подсознание не обманешь, и сон показывает правду, обнажая то, что я пытаюсь скрыть.
Впрочем, на месте Лесбии могла бы быть и Мангуста. Суть комплекса в другом: я переживаю, что человек, который был моим – стал чужим, стал кого-то еще. Что я больше не свой для своего, что нарушено право «собственности» – и право близости.
Тут весь корень зла: заводя с кем-то близость, ты потом будешь страдать, когда она оборвется. А она обязательно оборвется. Ты делаешь себя уязвимым от воли и обстоятельств жизни другого. Постель тут подводит черту. Поэтому – никакой постели.

Детская жестокость может быть связана со знакомством ребенка с идеей смерти – через идею исчезновения, о которой пишет Ялом. Ребенок не хочет исчезать, он бунтует против идеи смерти – причиняя смерть (или страдание) другому, животному, например. Ты, а не я! Если я умру и буду страдать, то ты будешь страдать первый, я пошлю тебя вперед.
Одновременно это проблема зависти: тебе хорошо, а мне плохо – так я отравлю тебе жизнь, чтобы тебе не было хорошо! Чужая радость колет глаз завистливого. А картина чужого страха радует жестокого. Страх – свидетельство его силы. Это все же какое-то качество, выделяющее его из толпы. Ибо внутри жестокий ущербен и чувствует это.
Жестокость – ущербный бунт ущербного против своей ущербности.

Посмотрел итальянский фильм «Мужья и любовники» – и снова погрузился в болото воспоминаний. Эта рана навсегда. Думаю, как герой может это терпеть, зачем он терпит?! И тут же вспоминаю, как терпел сам, как унижался.
Помимо просто привычки к человеку, сексуальная жизнь разжигает чувственность, которая доходит до вечного неутолимого голода. И вдруг человек, который ее разжег, исчезает – и ты один на один со всем, в том числе с чувственностью.
Теперь я хотя бы от нее избавился, а раньше было очень тяжело. Потерлись все воспоминания об удовольствии, и все яркие картинки. Хотя хватило коротких дней с Мангустой, чтобы вся эта чувственность ожила вновь. И жди, пока шторм уляжется.
Секс – крайне опасное удовольствие, почти как героин.

Наконец, мне приснилась Мангуста, с которой мы почти занялись любовью. К чему бы это?
 
…Свободу стоит терять только ради абсолютного. А разве женщина – абсолютное? Нет. Поэтому ты скоро разочаруешься в обмене.
Абсолютна ли свобода? Нет, иначе ее вообще не стоило бы терять. Но свобода может тебя разочаровать лишь в самом себе. И тут, в отличие от другого, ты можешь что-то исправить. Например, напиться и забыть. И никто не станет тебя ругать.
А что вообще абсолютное, жизнь? Тогда как же самоубийцы расстаются с ней с неутомимой регулярностью? И все же жизнь весьма привлекательна для человека, не совсем запутавшегося в ее противоречиях. Вот люди и теряют свободу ради нее. Легко. И жизнь становится тусклой, как небо без солнца. Заходящего солнца на чьей-то коже.
Солнце – редкий зверь, чтобы его поймать – ноги должны быть легкими. Значит, солнце – и есть абсолютное? «Попробуйте распять солнце, и вы увидите – который Бог»…
Это просто шутка. Лишь человек абсолютен для человек, это его абсолютный враг и абсолютный друг. Он похищает свободу, но не дает остаться один на один со всем, в чем нет людей. Любой выбор – ошибочен. Поэтому ты свободен выбирать, что хочешь.

***

Был вчера у Кота, привез починенный мобильник. Лесбию опять не застал: уехала на дачу. Кот почему-то не поехал, хотя отличная погода, температурный рекорд, +23. Он якобы хочет пойти в гости к приятелям, что раньше никогда не делал.
Постоянная бравада: как он пострижется, как сделает татуировку (я рассказал, как у сына Нильса в Евпатории после татуировки началось дикое воспаление), как он напивался, в частности на свой день рождения, на котором он с друзьями споил, якобы, и Лешу Борисова. Оказывается, он там был, притом Лесбия сказала, что больше не хочет с ним общаться, потому что он так и не бросил пить, несмотря на дурку, которая помогла Нильсу, но не помогла ему.
Поговорили о «Войне и мире», Пьере Безухове, его буйствах... Кот заказал пиццу, я оплатил, но есть отказался. Одновременно ОК закидала эсемесками, что вот, как жалко видеть старые поезда, замаскированные под новые, «словно старухи с толстым слоем макияжа». Это у нее вид из окна. Я посоветовал поменять окно. То есть она не дома. Она же написала, что хотела поругаться со мной в ФБ (надо думать, из-за поста про христианство), но не поругалась и рада. Странно люди читают мои тексты. Вот и Алиса Черная обиделась на пост про отрезаемую голову. То ли дело вывешивать иконы, котиков, чужие картинки и старые фото – и лайкаться!
Кот не верит, что я не пил в его возрасте. А я не пил практически до 30 лет, пока не стал «богемой». Пока был хиппи, считал, что западло отклоняться от образца лучших людей, за которых я держал хиппи. Этого они, конечно, не заслуживали. То есть на фоне остальных – да, но сами по себе... Притом что мне было отлично известно, что они и пьют, и торчат, и проводят жизнь весьма незамысловато. Поэтому и разочаровался в них в конце концов.
Был соблазн позвонить ОК и попить с ней кофе в кафе, как она предлагала – но отказался от него. Она призналась, что хотела поругаться, а я буду приглашать ее в кафе? Да и зачем? Вдруг это стимулирует ее мысли обо мне?
Глядя на людей, я испытываю противоречивые чувства: то во мне поднимается мизантропия, и я вообще не понимаю, как можно их любить, терпеть их присутствие рядом с собой, то ощущаю, что они одни защищают тебя от страшного холодного мира, в котором мы выживаем, лишь согревая друг друга. Поэтому так необходимы друг другу.
Частично это было темой последнего поста. Что, в конце концов, любой выбор ошибочен, поэтому ты можешь выбирать что угодно: свободу или отказ от нее.
И мой выбор был поехать в Жаворонки. Ибо если я не уверен в необходимости и смысле встречи – значит, ее и не надо.

А сегодня в 12 утра позвонила Лесбия. Я еще спал. То месяцами не звонит, то вдруг так рано. Поблагодарила за мобильник. Поговорили о Коте. Я повторил, что готов больше присутствовать в Текстильщиках ради его учебы.
Ее голос иной, чем обычно, более мягкий. Что бы это значило? А мне как раз снился неплохой сон, и, кажется, она там тоже присутствовала.
Лесбия для меня, как ни странно, основа душевного или жизненного комфорта. Я никогда не буду испытывать его ни с кем, это я знаю. Или свобода – поиска новых людей, историй, переживаний, – или комфорт. Это серьезное искушение, и долго-долго я не мог его преодолеть. Поэтому так мало сделал в жизни.
Теперь мне часто плохо, тяжело, но я что-то делаю. Я хочу быть свободным для возможности приращения разнообразного опыта, которого мне не хватает.
Но как жалки мои попытки обрести его!
Душевный комфорт – опасная вещь, человек может много отдать за него. Да, прежде всего, свою свободу.
И, наверное, это первое искушение художника: сохранить мучительную свободу, исчерпать которую можно лишь искусством – или избрать душевный комфорт, ощущение надежности, защищенности, совпадения интересов.
Мои сны полны поисками этого ощущения, давно утраченного. Но проснувшись – я не хочу ему поддаться.

Не перестаю удивляться, как мало у меня друзей! И всегда так было, хотя иногда, особенно в хипповое время, казалось иначе. Тогда все были друзья, десятки, сотни молодых прикольщиков со всей страны.
Но время рассеяло иллюзии, и оказалось, что друзей, собственно, нет вовсе. То есть они есть: иногда встретиться, поболтать, сходить на концерт или выставку. Но в целом можно констатировать, что интересы и возможности у нас не совпадают, вплоть до того, что мне не хочется никого звать на свое 50-летие.
И снова прихожу к банальному выводу, что Лесбия из всех людей была мне ближе всего и подходила больше всех. И только этим объясняется 27 лет вместе.
Это снова к разговору о душевном комфорте. Был бы я другим человеком, проще в поиске и эксплуатации друзей – как легко было бы мне одному и в свободе!
Печальная правда, что достойных, интересных людей крайне мало. Или у меня ограниченное поле поиска? Но все же 50 лет жизни, общение и с этими, и с теми, хиппи, художниками, литераторами, журналистами... И почти никто меня не удовлетворил почему-то. Практически никто, хотя по разным причинам. Все они были или духовно ограничены, или духовно инородны. Бывали совпадения, но все они оказались временными: с Мишей Хлебниковым, Васей, Максом Столповским, Фоксом, Сеней Петерсоном, Лёней... Самое долгое было с Лесбией, но и оно закончилось. Началось и быстро закончилось с Мангустой.
В моем случае дружба – это соединение двоих против превратностей жизни. Помощь на всех уровнях, бытовом, интеллектуальном. В случае отношений с женщиной – и сексуальном. Такие отношения важны именно для одиноких людей, неудовлетворенных массовым предложением на рынке дружбы. Им требуется эксклюзивный товар ручной сборки. Моя дружба – аристократична, я требую от человека бесконечно много. И я не нахожу в нем, чего ищу.
Удивительно и то, что с годами люди делаются все менее интересными, хотя могло бы быть иначе: больше опыта, знакомств, историй, достижений, мудрости. А они тускнеют, замыкаются в какую-то одну сферу, в одном качестве, болеют, теряют пафос, иллюзии, вдохновение, желания... Растят детей, ходят на работу, сидят в интернете, играют в компьютерные игры... Иногда вырвутся куда-то на секунду, и снова погружаются в свое болото.
Это произошло даже с Лесбией. А я это принять не могу. Поэтому оказался в состоянии идеального одиночества. В 94-м хотя бы был Лёня. Теперь нет никого.
Парадокс. С этим я вхожу в шестой десяток.

Проблема всех людей от основания мира по сей день – что они так много ставят на отношения двоих. Все только и мечтают, чтобы найти хорошую пару! Но человек по определению не может быть настолько хорош, как мы рассчитываем. Он может быть хорош для дружбы, да и то редко. А для длительного соприсутствия в твоей жизни, еще и в единственном числе – нет, тут никто хорош не будет!
Но никто не успокаивается и начинает искать опять, еще лучше или на этот раз по-настоящему хорошего... «Влюбленность начинает с того, что человек обманывает себя, а кончает тем, что он обманывает другого», – Оскар Уайльд.
А как было бы просто – плюнуть на все и зажить своей жизнью!
Отношения порождают несвободу, конфликт и невроз на почве безвыходности. Как у ОК, как у девушки из сообщества psy-pro в ЖЖ. Эти конфликты знают все, нет отношений без них. Большинство, конечно, предпочитают остаться с конфликтами и с отношениями, потому что иначе свою жизнь не видят, не понимают, как это можно жить одному? Да, очень трудно, порой чудовищно трудно, особенно когда привык совсем к другому.
Ни в кого не влюбляться, никем не увлекаться, не создавать кумиров, фантастических надежд, сверхидей. Любовь может быть лишь на расстоянии и в воображении. И в первый период встреч – пока реальность не докажет очевидного: идеальных людей не бывает. И даже особо приятных людей. Либо они – дикая редкость, еще более редкая, чем Нобелевская премия. И у тебя нет ни шансов, ни заслуг эту премию получить.

Необходимый опыт из истории с Мангустой. Теперь, услышав, что она не собирается хранить верность, я ответил бы: как хочешь, дорогая, я не буду тебя осуждать... Словно я перешел в разряд старых, все прощающих дядюшек, вроде художника Бресли из «Ebony Tower». Пусть как угодно, но все-таки рядом. Хотя это именно она просила не разрывать дружбу.
С другой стороны, эта история была тестом для нее. И я выяснил несколько важных вещей, которые сильно изменили мое к ней отношение.
В любом случае, теперь я был бы мудрее, как мне кажется. Хотя теперь об этом говорить легче и быть мудрым легче, чем когда тебя внезапно огревают доской по голове.
Но этот опыт надо запомнить. И постараться в следующий раз (!) не потерять голову от обиды. Вообще не давать себя обидеть, как бы кому-то ни хотелось. Если я знаю себе цену, кто может девальвировать ее, у кого есть такая сила?
Тут вся проблема в неверии в себя. И чьи-то оскорбления потрясают всю конструкцию, словно ты думаешь, что он на самом деле прав. А вдруг прав?! И рушится миф о себе. Вот что трудно простить.
Если же ты знаешь, что он злится и оскорбляет от бессилия, обиды, неудачи, собственных проблем – его можно только пожалеть...
Это есть отношение взрослого. А я то и дело веду себя, как ребенок. До сих пор!

Ну, вот – 50! Жизнь, прожитая зря. Или, во всяком случае, без успеха...
Однако ОК пишет в смс, что Слава считает меня благородным. Это утешает. Благородство я всегда ценил превыше всего, тем более успеха. Иногда успех и благородство представляются вообще противоположными вещами, исключающими друг друга.
Еще она написала, что ждала среди всех поздравлений на свой д/р звонка лишь от одного человека. И он не позвонил... Оказывается, это был я.
У меня прямо все сжалось. Я знаю, как это бывает, сам много раз переживал подобное. Вот и сейчас жду чего-то от Мангусты. У нас с ней дуэль посредством отсутствия писем и внимания. Весьма вероятно, что она испытывает сейчас ко мне не больше того, что я испытываю к ОК.
ОК поздравила меня первая и очень сердечно. Я не понимаю, кого она любит? Но в любом случае ее отношение ко мне на сегодняшний день самое теплое из всех.
Многие люди поздравили меня в интернете, почему-то одни мужчины: Пудель, Рома, Алик Олисевич, Олег Ткаченко из Киева... И все дарят в подарок музыку...
ОК жалуется, что губит свой брак со Славой, с единственным человеком, который может ее терпеть. И боится, что останется одна в самый неподходящий для себя момент.
Это легко может быть, так всегда и случается. Я ответил, что бывает, что одиночество – единственный выход. Почти как смерть. И ведь никто не виноват в нем, кроме самого человека. Например, меня. Особенно если этот человек больше не верит в отношения и впал в мизантропию...
Я понимаю, что мне надо выйти на «простор», хоть какой-нибудь, выйти к людям – но ничего не делаю, не знаю, куда идти, какую дверь открыть? Хоть бы какой-нибудь намек, знак! Если бы кто-нибудь предложил преподавать, писать книгу, что-нибудь издавать – я согласен на все! Дело не в деньгах, а в участии в жизни.
Надо вернуться в жизнь – или я тут совсем пропаду, замурованный в осени и в деревне.
...Моя жизнь похожа на бед-трип. Долгая нескончаемая депрессия, каждодневный бой с собственным настроением. Ощущение, что жизнь застыла и только медленно движется к уничтожению.
У меня еще есть здоровье и неплохой внешний вид, который так хвалила сегодня по телефону Серая, и это меня сбивает. Вроде – рано уходить на пенсию – а словно уже ушел, забыт, никому не нужен. Да, куча поздравлений в интернете, но ведь это фейсбук (напоминающий о днях рождения твоих «друзей»). Снова написала ОК, несколько писем написала Даша. Все это очень трогает.
Написала и Настя:
«И странно сказать – даже с юбилеем! Поздравляю и желаю оставаться таким же юным и непримиримым! Желаю творчески наполненных дней и светлых праздников! Целую».
«Действительно, это странно сказать, даже страшно! Ни думал, ни гадал – и вот! Спасибо, силы мои уже не те, но за непримиримость ручаюсь!..»
Были и звонки: от тети Лили, Пуделя, Оли Серой – которая поздравила с присоединением к клубу пятидесятилетних. А вот Кот так и не позвонил. И Лесбия.
Вывесил в ЖЖ стих про спартанцев... «Мы будем с тобой до конца». Там меня поздравили Саша Иванов и Мочалкина.

Взаимная любовь в своем начале
Оправдывает все дела людей.
Счастливые царей не замечают:
В гробу они видали всех царей!.. –

Начал я стих.
Кот позвонил, когда мы с мамой садились за стол. Удивился, что нет гостей. Пожелал много хорошего.
...Я защищаю одиночество, как человек, который знает и постоянно видит уязвимость и несовершенство пары. С другой стороны, я защищаю одиночество, как кастрат защищает безбрачие – как то, что для меня неизбежно, что я все равно не смогу преодолеть. Соблазн не застит мне глаза, а тоска еще не привела в ужас. Это две силы, слева и справа, вечно мучат человека, заставляют его совершать необратимые поступки.
И именно возраст – единственная моя опора. Из него я черпаю упрямство.
Два года назад все было больше и сильнее: удары, переживания, сопротивление, победы, даже везение. Сейчас все застыло. После бури я погрузился в стоячие воды глубокой лагуны, где-то на безлюдном краю земли.
Перечитал, что писал в дневнике в прошлом ноябре и выяснил, что я не очень-то рвался в Израиль. У меня как раз случился взрыв живописи – после окончания работ с душем: в новой мастерской. Это был интересный опыт, попытка вновь почувствовать себя художником...
Помимо этого много читал для статьи о христианстве, писал рассказ о безумии – вообще жил так, как может жить только свободный человек, которым я никогда не был.
При этом мучился, точно так же, как и сейчас. Те же мысли и настроения.
Прошел почти год, много произошло, стало еще больше картин, в том числе довольно удачных, несколько стихов и рассказов. Два месяца в Текстильщиках – очень серьезный опыт. Знакомство с Дашей – главное приобретение лета... Это не считая разрыва с Мангустой. И я изменился так мало! Как же медленно я меняюсь – и меняюсь ли вообще? Хорошо, что есть дневник и можно сравнить самого себя. А ведь я так ждал изменений, так надеялся на них! И на изменения в своей жизни тоже. А нет ни того, ни другого. И ведь не видно, где я явно неправ, что делал не так?
...Последней из всех в ЖЖ меня поздравила Мангуста... Все-таки...

Мама хочет, чтобы я поддержал или отговорил ее от покупки турецкой квартиры. А я сказал, что жизнь надо менять. И это именно то, что она хотела услышать:
– Я устала думать о смерти, что у меня впереди ничего нет!..
А это ее развлекает, наполняет жизнью, это какая-то иллюзия чего-то хорошего впереди.
– А тебе не жалко Мосфильмовскую? – вдруг спросила она. – Наша первая общая квартира, ты прожил в ней много лет... Я чувствую, словно предаю ее...
– Нет, не жалко. Я потерял и «предал» уже столько, что мне ничего не жалко.

Иногда ситуация требует выбора, но вовсе не всегда. Часто надо выбирать не одно из двух, а сразу оба варианта, как дополняющие друг друга. Объединить два гораздо труднее, чем выбрать одно. Но потом выбранное одно будет колоть глаз своей недостаточностью.

Не поленился и сходил на лекцию по египтологии – на тему Большого Сфинкса в Гизе. Она проходила в библиотеке Волошина на Спортивной (напротив Новодевичьего монастыря). Сходил и не пожалел! Лектор, Виктор Солкин, из общества по изучению Египта «Маат» (которое существует уже 15 лет), проговорил без запинки полтора часа и показал кучу отличных слайдов.
Иногда я думаю, как я много знаю, но когда вижу узкого специалиста по теме, то понимаю разницу. Он знает даже египетский язык, легко читает иероглифы. То и дело звучит «вотивный», «адорация»... Говорил он и про Абидос, про «колючий песок пустыни», разрушающий Сфинкс, как абразив. И про три солнца египтян, про первую пару богов Шу и Тефнут, про ассирийского крылатого бога-сфинкса Ламассу. Представил типы сфинксов: андросфинкса – с головой человека, криосфинкса – с головой быка, барана или льва, иеракосфинкса – с головой сокола. Показал целую галерею сфинксов, в том числе питерских, посвященных Аменхотепу III.
Я был впечатлен. Еще интереснее то, что он завет на курсы этого общества «Маат», полторы тысячи в месяц, со второго года начнется изучение древнеегипетского языка, потом будут выдан сертификат. Члены общества каждый год роют в Египте, то есть можно стать археологом-египтологом.
Я подумал, как было бы здорово затащить Кота на эти курсы! А после них поступить не на Журфак, а на Истфак. В этом даже было бы нечто семейное.
Я взял анкету и стал звонить Коту. Но он только вернулся с журфаковских курсов, очень устал и не оценил моего энтузиазма.
После лекции мне стало очевидно, что фараонский платок на голове сфинкса – это стилизованная львиная грива. Но лектор не признал этого открытия: костные они все же, ученые.
Там же продавались книги по египтологии, в том числе некоторые из тех, что есть у меня. Самые дешевые стоили 1000 р.!
Я возвращался в электричке, где в вагоне сидела группа молодых англичан, как я сперва подумал, два парня и девушка. Потом я понял, что «англичанин» был всего один, а девушка просто очень хорошо говорила по-английски, симпатичная брюнетка лет двадцати. Где она так выучила язык? Кстати, они сошли в Жаворонках.
Если знать, то жизнь в Москве может быть весьма интересной. Я просто не использую ее даже на 1 %.

Внезапно подумал: а почему бы не поехать с Котом в Италию? Нашел тур в интернете, даже позвонил в фирму. Обойдется на двоих не более, чем в 60 тыс.
Но Лесбия категорически против. Во-первых, он не заслужил (с этим не поспоришь), во-вторых на его курсах вроде нет каникул, в-третьих, его нельзя вырывать из привычного процесса учебы, иначе он не вернется в него месяц. Я усомнился, что этот процесс реально существует – и был прав.
В пятницу вечером, после нескольких часов возни с картиной, первой после Крыма, поехал в Текстильщики. Лесбия опять уехала на дачу. Кот опять у компа. Дневник по-прежнему девственно чист, ни одной оценки. Телефон новой классной он так и не взял – и я не могу проверить его «успехи».
Пили чай, а я рассказывал ему о сути конфликта западников и славянофилов, объясняя задание по литературе. Сделал с ним географию и английский на понедельник.
Все это заняло больше трех часов.
Лег спать в кровать Лесбии, как ни в чем не бывало. Но долго не мог заснуть. Как-то все холодно и вообще...
Лишь заснул – надо поднимать Кота в школу. Но, в принципе, я легко возвратился в процесс, прерванный в июне.
Но Кот очень быстро вернулся – я и уснуть не успел: школа закрыта, света нет. Он не знает почему? И никто не знает, хотя он не встретил никого знакомых. Я отправил его еще раз: тот же результат.
Он сел за комп, я вернулся к сну. Проснувшись уже во втором, я возвратился к проблеме школы: не может быть, чтобы она закрылась просто так, если это не теракт. Значит, их предупредили. Он уверяет, что нет, он не слышал. В конце концов, он сознался, что не был в пятницу на первом уроке, опоздал. И все призывает меня пойти и проверить – и я иду.
Дождь, хреновая погода. Школьная дверь правда заперта. Я стучу, открывает охранница. Она вызывает зама по охране, Валерия Васильевича, человека лет 60-ти. Он сообщил, что в школе «День здоровья», поэтому она закрыта. Конечно, всех предупреждали. А Ваню он вчера вообще не видел (он его знает). Ваня за время моего похода звонил мне трижды: так нервничал. Я выложил ему все – и он сознался, что не был в пятницу на трех уроках.
– Ну, что, подумаешь, что случилось?! – оправдывается он в стиле Лесбии.
Зато у него курсы. Теперь он все оправдывает курсами, на которых был всего два раза, причем прогуляв лекцию по литературе и первое занятие вообще. А в сентябре он полмесяца не ходил в школу, якобы по болезни. И опять ничего не делал.
Я понимаю, почему Лесбия постоянно с ним ссорится: по-другому не получается. Он врет, он ничего не делает, все время проводит в играх за компом. Я предупредил его, что его комп под сильной угрозой, чтобы он был готов. Наркоману трудно соскакивать резко.
Уехал в тяжелом состоянии: ребенок – это проклятие родителей! Много лет пытаешься, словно скульптор, сделать из него что-нибудь приличное, а он упрямо превращается в монстра.
В Жаворонках в гостях Таня с собакой. Пьют шампанское по поводу прописки мамы в Жаворонках. Накануне она подписала договор о продаже Мосфильмовской – и очень переживает: ей кажется, что она предала Виктора Ивановича.
Я успокаиваю ее: нельзя сидеть на яйцах прошлого, надо продолжать жить, жизни осталось не очень много.
Я рассказал маме о Ване, втроем говорили о Турции, путешествиях, собаках... У Тани серьезные проблему  с внучкой, дочерью сына, и со снохой, его женой: они с ребенком живут с ней в Жаворонках. Ее дочь Ира не выносит жену брата, не появляется в Жаворонках два года. Родители снохи строят на Шестой улице уродливый дом: я каждый раз удивляюсь, проходя мимо. Накануне там упал с лесов рабочий – и сын повез его в больницу. Притом что они с женой не собираются туда переезжать...
У всех проблемы.
В ту же пятницу ночью вывесил стих про «Взаимную любовь», возникший как реплика на Державина. Первый же и очень быстрый ответ был от Мангусты: «как хорошо!». А Пуханов пригласил на оглашение длинного списка премии «Дебют». Ответил, что раз пригласил, то пойду. Он написал в ответ, что просто он мой давний поклонник. Это было неожиданно, жаль не знал раньше. Председатель жюри, кстати, Паша Басинский.
Все делают карьеру, получают или вручают премии, ездят по миру, тусуются – один я живу, как на необитаемом острове. И даже не знаю, что у меня есть «поклонники».
Зато могу по утрам лежать в постели, ложиться и вставать в любое время. Да, это и есть свобода, «когда нечего больше терять». На самом деле, я потерял что-то лишнее, что обременяло мою жизнь.
Нет сильных эмоций, вроде любви? Ну и ладно, зато и последствий от нее не будет. А что нет секса – так я просто рад! Я словно освободившийся от зависимости наркоман. Нет ни соблазнов, ни тоски. Есть однообразие, одиночество, тишина. И я еще не вполне к ним привык.
Кстати, стих неожиданно имел отклик, как редко бывает: трое читателей задались вопросом: как называлась река? Варианты были Урал, Лета, Стикс. Я добавил: Смородина. Лета и Стикс даже расширили первоначальную идею этого образа и стиха в целом. А ведь образ Леты действительно хорошо ложится, а даже очевиден. 

Вася Алексеев (из группы «Человек и птица») еще раз пригласил участвовать в хипповой акции в «Кактусовой пещере» на Дубровке – и я поехал посмотреть, что это такое, стоит ли везти картины, какие, сколько?
Дубровка и Шарик (Шарикоподшипниковская) – мои малые родины, где я в два приема прожил так или иначе семь лет. Теперь, впрочем, его (район) трудно узнать. Но больше всего изумил неизвестный храм из красного кирпича, напоминающий базилику Нотр-Дам, но со странными деталями и с золотым куполом со стороны алтарной части. Оказалось, что это храм Ассирийской церкви! То есть, по сути, несторианской.
Неужели в Москве столько несториан, что для отправления их религиозных потребностей требуется целый храм? Для тех, кто не в курсе: несторианство было осуждено как ересь на Третьем Вселенском соборе в Эфесе (431 г.) и анафематствовано на Халкидонском соборе (451 г.). Что, естественно, лишь добавляет ему уважения. Литургический язык этой церкви – сирийский, который есть ответвление арамейского.
Чего только не встретишь в Москве!
Нужный дом (№10 на Новоостаповской улице) – не так просто найти. Это оказалась старая типография с говорящим названием «Транспечать»! И теперь здесь располагается музыкальная студия «Кактусовая пещера», принадлежащая Александру Костареву («Kostarev Group», – многие наверняка видели на Пустых Холмах, очень хорошего качества «прогрессивный рок»). И тут и правда водится некоторое количество кактусов. Среди них Вася Алексеев решил устроить «Акцию фестиваля “Чаща Всего”».
Я поздоровался с Костаревым и флейтисткой из его же группы, Таней Речной. Помещение было почти лишено следов готовности к какому-либо мероприятию (что было ожидаемо): голые стены, старая мебель, аппаратура, ударная установка, маты для утепления, пенопласт... Полный хаос. И посреди него Вася клеит и вяжет на полу модель самолета. Ему помогает кукольный мастер Рудольф, человек лет под сорок, с небольшой темной бородкой и усами. Костарев раз за разом прослушивает на компе трехсекундную фразу на флейте: видно, сводит новую пластинку.
Среди этого хаоса нашел альбом японской гравюры и самоучитель корейского языка. Оказывается, Таня Речная очень увлекается востоком, проводит занятия по восточной флейте – и даже учит корейский язык.
За чаем поговорил с Рудольфом об архитектуре. Как я понял, он много времени проводит заграницей. Сюда он привез свои картины. Он скоро ушел, и я, вместо него, стал давать Васе советы насчет самолета. Пришла девушка Надя Ц., с короткими красными волосами, довольно симпатичная и легкая, только очень сутулая. С ней я стал развешивать куску ткани, которые она принесла (едва не с помойки), драпируя стены. Крепил куски степлером, иногда в голый бетон.
Неожиданно провозился четыре часа. За это время пришла Татьяна Яблонька, вдова Баптиста, с двумя детьми. Младший Филипп – от Перчика! С ними появились шум и суета, зато Таня вела себя очень спокойно, рассудительно – и чем-то напомнила мне ОК (и интонациями тоже). Клеила на планшете фото с костюмами Баптиста. Я боялся, что дети (пяти и двух-трех лет) разнесут самолет, но обошлось.
Оказывается, она завела машину. Я все пытался найти в Филиппе черты Перца, но ничего не находил. Потом появилась еще одна девушка, нас познакомили, но не помню, как ее зовут, тоже архитектор. Поговорил и с ней об архитектуре.
Пожелал ребятам удачи: не знаю, как они успеют все, даже если будут тут ночевать.
К метро шел короткой дорогой, которую сам нашел, под дождем, через глубокие лужи. Я рад тусовке – слишком мало у меня контактов с людьми. Вот реальный способ победить тоску: общаться с новыми приятными людьми.
Ночью вывесил пост в ЖЖ и ФБ о своей поездке, как я помогал устраивать в помещении полный транс, – и об Ассирийской церкви, из-за которой поспорил с Ромой.
Вот, что узнал: «в 1949 году ассирийская народность была признана центральным комитетом коммунистической партии СССР преступной. Само название народа оказалось под запретом… По данным переписи населения 2002 года, на территории России проживало 13,6 тысячи ассирийцев, из них владеющих ассирийским языком 7762 человека» (из Вики).
Поздно вечером говорил с Лесбией по телефону: Кот ничего не узнал насчет каникул на курсах – и Лесбия категорически против его поездки в Италию. Это вечный стиль наших отношений: я что-то предлагаю, она говорит «нет»! И при этом уверена, что это я все всегда делаю по-своему. Сколько дней я пытаюсь обсудить с ней взаимоотношения с Котом, но не могу не только увидеться, но даже поговорить по телефону. Она все время занята, обещает позвонить – и не звонит.

Лег полшестого, встал пол-одиннадцатого. На сегодня у меня снова большие планы: встретиться с классной руководительницей Кота и завезти в «Пещеру» картину и книжки «Пудинг из промокашки» – их попросила Надя.
12-го я приглашен сразу на два мероприятия: на оглашение длинного списка премии «Дебют», и на английскую лекцию в Чеховской библиотеке. Оказывается, уже восемь лет Стивен проводит в Москве English Lectures Evening (ELE), на которые приглашает разных интересных англоговорящих людей. 12-го будет необычный человек из Австралии рассказывать о Йейтсе. Будет проблемой попасть в оба места. А завтра, соответственно, открытие мероприятия в «Пещере».
Посещение школы оставило совершенно тягостное впечатление. Опять сплошные непосещения, почти нет оценок, по алгебре 2, по биологии 2, 2, по английскому 3... На первый урок не приходит никогда, уходит с последнего. На уроках просто сидит... И его новая классная, Лариса Владимировна, и завуч выговаривают мне, что мы настояли на переводе Кота в 10 класс, а ему надо было идти в колледж (то есть ПТУ).
– Может быть, он у вас руками что-нибудь умеет делать? – спросила завуч.
Я заикнулся про экстернат, но завуч заверила, что без посещения школы он не сдаст ЕГЭ. А с посещением – сдаст?
Пошли с классной на урок алгебры. Ваня опоздал на двадцать минут, чтобы не писать контрольную. По математике за все время он сделал одно задание. По физике – вообще ни одного. Причем математичка мне понравилась: молодая симпатичная девушка, готовая объяснять балбесам дополнительно, после уроков. Но она вовсе не обещала, что поставит всем желающим три, как уверял Ваня.
В коридоре встретил еще трех учителей: по русскому и литературе, МКХ и истории. На МКХ он не был ни разу. А потому что первым уроком. На уроках русского и литературы – никакой активности, поэтому нет и оценок. На перемене слушает музыку – вместо того, чтобы читать... А все остальные там, вероятно, читают...
Вызвали Ваню (то есть, это я его вызвал) – и учителя стали ругать его хором, зажав меня в угол, словно хотели бить, теперь уже за внешний вид: не те штаны, не та рубашка, но особенно за волосы. На что я сказал: посмотрите на меня!
Этот довод их не убедил – и они привели мне в пример мальчика, короткостриженого и практически в школьной форме: вот хороший вид! Форма, мол, помогает содержанию. Тут я взорвался – и наговорил все, что думаю про форму и про это их казарменное «содержание»:
– Форма делает рабов!
И предрек мальчику в форме армию, куда ему и дорога.
– А что плохого в армии? – спросили меня. – Его старший брат недавно вернулся из армии...
– Не сомневался!
Я спросил, знают ли они, в каком виде ходят в американской школе? Но американская школа им не указ, «у нас есть своя традиция»... Ну, да, казенщины и дисциплины... Я так разошелся, что заявил, что Ваню надо из такой школы забирать! Даже он стал меня останавливать. Впрочем, потом я извинился за горячность.
До кучи поговорил с учителем физкультуры. Тут совсем провал, Ваня, был, кажется, вообще на одном занятии. Притом что «до него дошли слухи», что Ваня связался с дурной компанией и с ней проводит время. Но ничего конкретного сказать не мог. В конце обычный букет упреков и пожеланий: «Вы, мол, обещали, что возьметесь за него...»
И теперь я не знаю, что делать. Без меня он не кончит школу.
Я поговорил с Лесбией по телефону, пересказал все, что слышал и видел. Дождался Ваню – и серьезно поговорил с ним. Спросил про уроки на завтра. Из шести предметов по пяти, якобы, ничего не задано, а по шестому, биологии, у него нет учебника!..
Он предложил сделать задание с курсов по английскому. И я еще раз увидел, как фигово он его знает. Он не знает ни since, ни  though, не может нормально перевести ни одно предложение, пусть некоторые из них и правда с трудом поддавались внятному переводу.
От него снова поехал в «Кактусовую пещеру». Ребята уже затянули стены, Вася кончил свой самолет. Надо начинать вещать картины, а их собралось дико много, и люди несли все новые. Принес и Саша Художник, с которым мы разговорились. Он вспомнил про мою операцию, лечусь ли я травами?.. Ответил, что если бы лечился травами, то давно был бы в лучшем мире... Он пожаловался на тяжелую жизнь: летом так и не выехал из Москвы – зарабатывал, снимая свадьбы. Все последние годы с деньгами и свадьбами очень плохо. Я напомнил про кризис, который свирепствует во всем мире. Он рассказал, как летом видел на провинциальной речке плот, который тащили бурлаки. По берегу плот сопровождала кавалькада дорогих машин, а на самом плоту был устроен ресторан для двух людей...
Появилась художница (и поэт) Лиза Наркевич, с каштановыми волосами и хорошей фигурой – со своими работами, чета волосатых, мэна зовут Валентин, еще пара ребят. Потом появился приятель Нади, шумный молодой человек. Самой последней появилась Кентис.
– Я рада, что ты с нами! – заявила она.
– Это еще кто с кем! – возразил я.
Вместе с Васей с помощью планок и скоча я сделал палку, на которую будут вещаться картины, и укрепили ее. В общей суете прикидывали будущую экспозицию, расставляли картины вдоль стен.
Кончились скрепки для степлера, я предложил посмотреть в компе: где ближайший магазин? И когда Костарев отлучился, Валентин невозмутимо залез в его комп. Я ожидал скандала, но не думал, что он будет такой бурный! Дело осложнилось тем, что комп завис, по словам Костарева. Он стал материть Валентина, обещая ему страшные кары – и тихая Надя возмутилась: зачем так гнобить человека, он не хотел ничего плохого, хотя ей тоже не понравилось бы, если бы влезли в ее комп без спроса. Вася сокрушался, что не заметил, Костарев же кричал, что рядом с его рабочим местом вообще ничего не должно быть! Я пошутил, что надо все вокруг заминировать. Самое смешное, что Валя остался совершенно невозмутимым – и отправился за скрепками, по наводке того же Костарева. А вернувшись – скоро отправился туда же за гвоздями и баллончиком с краской. Гвозди понадобились для картин. Те, на которых они были, мы стали вещать.
Лиза начала со своих, я повесил свою «Голову девушки в красном платье», единственную, которую привез. Работ оказалось дико много – и приятель Нади стал учить нас, что надо вещать все подряд, не разбирая. Я не согласился с подобными советами сбоку. Пока вешал другие работы – сломалась моя палка, на которую Лиза навесила несколько картин. Вадим схватил и держал ее, как Атлант. Возникло предложение, так его и оставить... Пришлось срочно привязывать ее к потолку «армстронг». Тут позвонила мама и сообщила, что уже 9-ть, и я помчался на электричку. На платформе купил кофе в Subway – с крышкой, чтобы пить в дороге. Это почти единственная моя пища за день.
Ночью смотрел «12 разгневанных мужчин», американский фильм 57 года, по которому Михалков снял свой ремейк «12». Это гениальный фильм, заставивший уважать Америку того времени еще больше. Все хорошее в фильме Михалкова – отсюда. Все плохое – от Михалкова.

Приехал в «Пещеру» в половине седьмого, встретившись по дороге с Хлоркой. От метро к студии ведут желтые стрелки по асфальту. Картины уже висели, и я порадовался подвигу своих приятелей. Это напоминало божественное творение мира из ничего. Давно я не принимал участия ни в чем подобном! А это занятно. Простые советские люди повсюду творят чудеса, особенно если сравнить, что было, и что стало...
Теперь картины развешивались внизу. Я сходу занялся тем же. В основном это были рисунки, но повесил и одну картину Саши Художника, которую он неожиданно привез. Даже места для нее не было – и я привязал ее к металлической конструкции, недалеко от святого пульта Костарева.
Еще я нарисовал баллончиком яркий круг на куске оргалита при входе в студию – что-то вроде кактуса. И добавил стрелок на мокром после дождя асфальте. Найти «клуб» крайне сложно, даже попав во двор типографии. Но Костарев шифруется, по словам Васи, и противится всем ориентирам. Шифруется – и соглашается на фестиваль? Какая-то бессмыслица: шифруемый фестиваль провалится, несмотря на все усилия устроителей. Будет обидно.
Людей, тем не менее, весьма много, и они прибавляются. Приехала Лесбия, которую я вел по мобиле. Она привезла пачку своих книг, которые я расположил на «достархане», уже занятом продавцами фенек. Написал ценник на 200 р. Рядом Таня Речная положила диски группы.
Картины смотрят мало, к ним и подойти не всегда легко. Люди кидают на кресла и диваны свои вещи – поэтому не хватает посадочных мест.
Из знакомых тут Сеня Скорпион, Андер, Бриз. Саша Художник удивляется, как тут все изменилось. Это и правда впечатляет – и я до некоторой степени горд, что приложил ко всему этому руку. Я здесь уже как дома. Мое участие в устройстве этого фестиваля было неожиданным и случайным. Никто не просил меня. Просили картины, стихи, вообще приходить. И вдруг я оказался волонтером.
Вася же, который даже ночевали в этой «Пещере», чтобы успеть развесить экспозицию к открытию, ходит «с квадратной головой». Что ж, он сам это затеял.
Лесбия спросила про мои работы. Я показал.
– Только одна? Ты два дня вешал одну работу?
– Я вешал это все, – и я обвел руками зал.
Курили с ней на улице и говорили о Коте: что нам с ним делать дальше – коли мне все же удалось ее увидеть...
Тем временем начала играть первая группа – после коротких песенок, которые исполнил Вася. Группа называлась «Серьезно», три мальчика, две девочки, это было их второе выступление, поэтому качество музыки, если ее так можно назвать, соответствующее. Я представил, как тяжело это слушать Костареву и Речной – если было так тяжело мне.
После них выступила группа «Переходный возраст», состоящая из двух человек: певца-гитариста и гармошечника Миши Брамбуляка, седовласого мэна со специальной шляпой – и волосатого барабанщика. Я уже видел ее на 1 апреле. Это было чуть лучше.
После них стала играть группа «Уровень моря», с приличной вокалисткой с ярко-крашенными рыжими волосами и неплохой пластикой, несмотря на беременность (?), клавишником, басистом и ударником. И тексты, и исполнение были вполне терпимы. И даже порой заводили. Лесбии понравилось, она стала слегка подтанцовывать.
После их выступления Бриз предложил покурить. К нам присоединилась Надя и ее молодой человек. Она удивилась, что я курю... Выросшей компанией мы пошли за гараж, около мусорного контейнера. Тут к нам добавился басист из «Уровня моря», некий музыкант Пит Козельский, поэт Слава Хобо, до этого заведовавший чаем, седобородый, в тюбетейке. Басист раздражал своими приколами и шутками – и скоро я пошел назад. По дороге встретил Костарева, который словно искал тех, которые курят. Я решил, что он тоже хочет – и направил его за гараж.
Потом мне попалась Лесбия, которая собралась ехать домой.
В зале появился Костарев, прервал новую группу и объявил, что если кто-нибудь будет здесь или вокруг курить – то он тут же закроет фестиваль, а все работы выбросит на помойку.
– Ищите другую помойку! – кончил он.
Это дико мне не понравилось, к тому же получалось, что я сдал ребят. Видно, он вставил им жуткий пистон, потому что никто из них в зал не вернулся, только Надя с молодым человеком за вещами. Быстро ушел и я, хотя Вася соблазнял хорошей группой. С ним я обсудил случай с травой. Мне это кажется нелепым: разве Костарев не знал, для какого рода публики проводится фестиваль? Надо было хотя бы предупредить, а не устраивать разнос постфактум. Причем выпивать, оказывается, не возбраняется, потому что Костарев и сам не прочь выпить. Он так всего, блин, боится! Боится – и затевает фестиваль. Мне сдается, что при его скверном характере и «боязни» еще до конца фестиваля все кончится большим скандалом. Даже не знаю теперь: ехать ли мне 13-го на поэтический вечер? Кентис и Вася звали 12-го на себя и другие группы, но у меня уже два мероприятия.
Хуже всего, что пообщавшись с Кентис и Васей, я опоздал на электричку. Полчаса ждал следующую в Subway, взяв кофе и местный сэндвич с сыром, грибами и овощами. Электричка доехала до Одинцово – и было объявлено, что следующая станция Голицыно! И после нее следующая будет лишь через час, в час ночи. И автобусы уже не ходят, как я узнал. Пришлось пойти в кафе «Кант», уже мне известное. Я взял кофе, вставил наушники с музыкой, чтобы заглушить местную попсу – и стал читать Эренбурга. И на последней электричке доехал до Жаворонок, в компании нервного пенсионера, попавшего в ту же ситуацию, что и я.

День общения: сперва с Лесбией в Текстильщиках – провести время до «Дебюта» и оставить вещи. Лесбия по старой привычке снимает волосы с одежды. Она испекла очень вкусный пирог с сыром, не из-за меня, конечно. Она была вчера на Мосфильмовской, выбирала мебель и вещи, среди тех, от которых мама будет избавляться. Привезла напольную колонку с тремя ящиками. Ее удивляет мамина авантюра с Турцией и продажей квартиры, она спросила: не лишу ли я Кота наследства? А насчет моих планов об экстернате и его переезде в Жаворонки вдруг сказала, что еще хочет с ним пожить. Это после всех проклятий в его адрес.
В понтовом холле понтовой гостиницы «Золотое кольцо» столкнулся с Кубриком и его компанией. Уж они-то знают, куда идти! Кубрик думал, что я здесь «по работе». Ага.
На втором этаже перед залом «Есенин» Пуханов встречает гостей. Тепло пообщались: ему неловко за всю эту роскошь, но «положение обязывает». Я сразу вспомнил все подобные литературные мероприятия, на которых мне довелось быть, – и меня охватила привычная тошнота. Но я же хочу возобновить литературные связи – надо терпеть...
Почти сразу увидел среди сидящих в зале Костюкова. Он совершенно сед, с сильно похудевшим лицом. Он живет там же и с теми же, в отличие от меня. Я предложил общаться, взял его телефон. У него очень приятный, убедительный, спокойный голос.
Очень скучное премиальное заседание. Что-то скучно говорила Ольга Славникова, которую с перекрашенными волосами я сперва не узнал. Потом Зайончковский, еще пара человек: Валерий Шубинский о поэзии, Марина Дьяченко о фантастике. Нам раздали списки тех, кто попал в Длинный список, 100 человек. Я не знаю никого, Костюков знает человек 5-6. Славникова, ведущая, хвалится, что у них самый большой премиальный фонт из всех российских премий, что они вообще уникальны. Рассказала, где и кто их издается заграницей, куда они и их лауреаты ездят... Предложила задавать вопросы. Мне очень хотелось спросить: зачем у них существует номинация фантастики – на фоне жалоб о нехватке мест для номинантов в прозе и поэзии? Но остановил себя. Люди как обычно хотят не обсуждать, а бежать в буфет.
И буфет очень скоро начался: закуски, шашлычки на шпажках, шампанское. Столкнулся с Дарком, который переживал, что ему как всегда не достанется еды... Поздоровался с Машей Галиной и Штыпелем, Бутовым, совсем седым и волосатым, Володей Березиным, Данилой Давыдовым – и долго маялся: с кем бы поговорить? Вдруг увидел Ермолина, беседующей с немолодой женщиной. И устремился к нему. Поговорил с ним о «Континенте», который Виноградов практически больше не издает, но и не выпускает из своих рук. Женя преподает, как и раньше, восхвалил Фейсбук. Я сказал, что интернет – единственная моя творческая площадка. На его взгляд, это теперь нормально. Поговорили о путешествиях. Он побывал в Израиле, Италии, Греции. Узнал его адрес в ФБ.
Я выпил два бокала, съел две маслины – и ушел ужасно неудовлетворенный, как и боялся. А на улице дождь и еще два с половиной часа до следующего мероприятия – английского лектория в библиотеке Чехова в семь, куда пригласил Стивен.
От нечего делать пошел по Арбату и увидел странного гитариста: высокий, с узким лицом, орлиным носом и седыми длинными волосами, который играл под дождем на очень странной двухгрифовой гитаре, с примочками и колокольчиками. Так я познакомился с выдающимся уличным музыкантом Сергеем Садовым, играющим на придуманном им самим инструменте «Садора», звучащий как ситар, гусли, домбра и гитара сразу. Он быстро показал мне весь ее строй и все тональности, которые в ней есть. Шел дождь, промозглая осенняя погода, она не пугала музыканта: его личный рекорд: -18. Для сопротивления дождю уникальный инструмент был старательно оклеен скочем.
На Пустых Холмах он не был, но ездит на разные этнические фестивали, у него берут интервью. Он мне понравился, и я купил его диск за 300 р. К нему подошел его коллега, уличный музыкант. Они заговорили о ссоре последнего с переодетой ментовкой. Оказывается, Сергей еще и старший в местном объединении уличных музыкантов, и должен разруливать проблемы с милицией и местными жителями.
Эта встреча подняла настроение. Зашел в арбатскую «Шоколадницу», съел овощной рулет под американо. И углубился в чтение Леви-Строса. И под тем же дождем поехал на Пушкинскую.
Народу в метро прорва, но по традиции включают один эскалатор. Ругаться нет сил. Ехать – тоже, но еду. Был в библиотеке на пятнадцать минут раньше. Поздоровался со Стивеном, который бодро болтал с человеком по-немецки.
– Сколько языков ты знаешь? – спросил я.
– Три с половиной. Немецкий я знаю хорошо.
Он проводил меня в зал, спросив меня перед этим: могу ли я заплатить сто рублей? В зале показал мне «лучшее место».
Зал постепенно наполнился почти до отказа, много английской речи, хотя люди в основном русские. Я боялся, что ничего не пойму, тем более в Йейтсе на слух, как когда-то живого Гинзберга. И здесь я чувствовал себя почти таким же чужаком, как в «Есенине».
Появился тот, на которого так настойчиво звал Стивен: аustralian poet, author, speaker, teacher, artist (как его охарактеризовал Стивен) – David Wansbrough. Он был одет в специфический плащ XIX века на одной петле – и в специфической шапочке-тюбетейке. Вероятно, это его эстрадный костюм. Он подошел ко мне и сказал, что меня не знает. Я представился, он тоже.
Свое выступление Дэвид начал с Бородинского сражения: чья была победа, спросил он зал? Зал патриотично молчал, ожидая подвоха. Дэвид уверил, что русских, потому что потери Наполеона были невосполнимы, в отличие от Кутузова... Потом говорил о роли иностранцев в русской армии, в частности ирландцев. И тут начал популярную лекцию об Ирландии и ирландцах, прочел список ирландских литераторов, составляющих славу английской литературы, друидах, крещении Ирландии, св. Патрике и его чудесах, Робине Гуде и Иоанне Безземельном, Великой хартии вольности и прочем... С чтением стихов, и правда артистично, эмоционально, со слезами на глазах. Собственно, почти все, что он говорил, я знаю. Поэтому понимать его было не сложно. И говорил он просто, с пояснительными жестами. В общем, я даже удивился, что понял почти все, хотя голову пришлось держать в постоянном напряжении. И так постепенно он дошел до Йейтса. И читал его так хорошо, что я неплохо понимал на слух! Нет, все же какой-то прогресс в моем английском есть – и было приятно в этом убедиться.
В конце Дэвид прочел хвалу ирландской рок-певице О’Коннор – и вдруг девушка из первого ряда заявила на хорошем английском, что знает ее и даже поет. И Дэвид пригласил ее спеть. Девушка, довольно плотная, со смутно знакомым лицом, вышла на сцену и без музыки очень неплохо спела пару куплетов из какой-то песни, которую я тоже отчасти понял.
Дэвид был растроган. Он вообще оказался очень чувствителен, до слез.
Я поблагодарил Стивена: было интересно и несложно. Он сказал, что был рад меня увидеть, и мы договорились созвониться насчет встречи. Пока говорили – подошла певица:
– Пессимист?
– А ты?..
– Майя, она же Полина.
И я сразу вспомнил ее: нас познакомил Мафи. Потом я даже делал небольшой проект для нее. В раздевалке она подошла и заговорщицки предложила пойти гулять с какой-то ее компанией, но я сослался, что меня ждет ребенок.
Собственно, так и было: Лесбия уехала на дачу, а я должен был проверить его уроки и поднять завтра утром в школу.
...Все уроки снова свелись к литературе, и лишь чуть-чуть математике и русскому, которые я проверил и понял, что он все списал, причем с кучей ошибок.
Мама за этот день купила нам билеты в Турцию, на воскресенье. Летим на три дня: посмотреть, что она все же покупает и стоит ли оно того? Регион вдруг стал неспокоен, между Турцией и соседней Сирией почти война – а мы туда летим. Не лучшее время, но пусть хоть Турция будет в этом году. Хотя я с большим удовольствием поехал бы в Италию...
Нет, Турция – очень интересна, почти так же как Греция, но это будет совсем другое путешествие.

Порой меня охватывает радость, что я свободен от женщин, что ничего им не должен, не отвлекаюсь на них – и все, что с ними связано. Моя психика свободна, я не стремлюсь понравиться, произвести впечатление, сохранить симпатию – и сам не переживаю о потери ее ни с чьей стороны.
Взаимоотношения двоих – серьезное испытание. И любовь тут – лишь вершина айсберга, рекламный трюк, почти как красота.
А, вообще, меня можно признать абсолютным неудачником. В 50 лет я не состоялся ни на одном поприще: ни как литератор, ни как поэт, ни как художник, ни даже как архитектор. Я занимался многим – но почти без успеха.
Я не знаю, отчего кончают с собой такие, как Есенин, Маяковский, Пасхин и подобные им, очень успешные художники, но таким, как я – сам Бог велел. Что меня останавливает? Любовь к жизни? Я не очень ее люблю. Надежды? У меня их нет. Страх смерти? Это неприятная вещь, спору нет. Не хочется раньше времени перейти в разряд мертвых.
И вдруг я все же напрягусь – и создам что-то великое?

Отправил Кота в школу. И он весьма бесцеремонно разбудил меня, когда вернулся. Теперь он собирается с друзьями на некое шоу граффитистов.
Я созвонился с Васей и узнал, что сегодня в «Пещере» будет чтение стихов. Я выбрал двадцать и распечатал их в универсаме на углу.
В пять с копейками в «Пещере» был лишь Вася, Лиза Наркевич с молодым стриженным парнем, Речная и Костарев, который первый подошел ко мне здороваться, лишив меня возможности демонстрировать ему обиду за прошлое.
Вася ест суп из пакетика, я удивляюсь, как ему себя не жалко. Он похвалил вчерашний день, Пудель уже сделал это в ФБ, а потом по телефону. Но сегодня он идти не захотел. Не только он, похоже. Я боюсь, что чтение стихов будет отменено так же, как прошлым летом в Севастополе. Ибо – кому это интересно?
Тем не менее, люди понемногу собираются: пришел поэт Слава Хобо в монашеской тюбетейке, с двумя друзьями, пришло два пожилых поэта, знакомых Лизы, пришла вечно восторженная Хлорка, Сеня Скорпион, Валентин с женой, Катя Полетаева, которую тут принимают, как хэдлайнера, Таня Яблонька, снова с двумя детьми, Саша Художник и еще некоторое количество народа.
Людей мало, поэтому сидим рядом со «сценой» и чайным столом, на котором для большей интимности зажгли свечи...
Поэтому стихи все же читать стали. И начал Слава Хобо, по планшету. Он оказался членом клуба арбатских поэтов, которые выступают где-то на Арбате по средам. Поэтому навык к выступлениям у него есть. Тем не менее, стихи впечатления не произвели: полухипповые – они совершенно не запоминаются. За ним выступил высокий, стриженный до блеска плотный парень – с панковской поэзией, которую словно сочинил только что на коленке.
Татьяна Речная не впечатлила ни пением, ни игрой на гитаре и даже бамбуковой флейте. Наконец, выступила Лиза Наркевич. Это симпатичная девушка с великолепными волосами и фигурой, хоть лицом и не красавица. Хобо с первой же минуты начал делать ей комплименты, особенно ее колготкам – и даже прочел внеочередной стих про колготки. Потом восхитился одной из строчек. Он явно любит быть в фокусе. Ее стихи тоже, к сожалению, хипповые, про путешествия стопом, городское изгойство и все такое. Но все же как-то ближе к поэзии. Люди вежливые и хлопают после любого стиха...
Хобо рассказал длинную телегу про Тиля, Хлорка стала петь, почти невыносимо стритовое, я аж ушел на улицу.
Вижу, что тип моей поэзии совершенно не для этой аудитории. Я уже собирался уходить, когда Вася предложил читать мне. Я долго держал паузу, стараясь дождаться тишины, хотя дети Яблоньки ей никак не способствовали. Сперва я хотел читать наизусть, но почувствовал, что от волнения (я не читал публично семь лет) начну все забывать. Другой вопрос был: что читать? Поэтому я пропустил все старые и начал с «Больничного», 09 года. И так до конца, с максимальным выражением, доступным мне. Дети, конечно, мешали. Но люди хлопали, не знаю, насколько искренне.
После меня выступил пожилой поэт с еврейской фамилией и довольно забавными стихами, например, поэмой про кирпич, в «духе Шефнера», как он объяснил. Тут был несомненный уровень.
Затем Тиль в свитере, с флейтой в руке прочел несколько чужих стихов в сценической манере, например, знаменитое стихотворение Арсения Тарковского «Первое свидание» (про сумасшедшего с бритвою в руке).
После него читал Сеня, причем чередуясь с Речной, которая то читала, то пела, то играла на флейте. И их совместный перформанс был симпатичен. Я не поклонник сениных стихов, но теперь они казались настоящими.
Мы с Сеней вышли покурить. Вместе с нами вышел парень с каштановой бородой, имя которого я забыл. Он похвалил нас Сеней: мол, первый раз понял, что от слушания стихов можно получить удовольствие. А об этом мы и спорили с Сеней: он сказал, что в свое время в Вильнюсе поэты свои стихи не читали, и он не привык. Я же считаю, что стихам надо звучать, особенно, если поэт может донести свое авторское ударение, паузы, подчеркивания того, что для него важно – и что нельзя понять, читая стихи, как партитуру музыкального произведения. Хорошим чтением можно улучшить стихи – или ухудшить, как Бродский.
И в этот вечер я почувствовал, что мне интереснее слушать стихи, чем плохую музыку, а хорошей очень мало. Стихи хоть как-то удовлетворяют мою жажду смысла – песни не удовлетворяют никак. С точки зрения смысла они, как правило, совсем убоги, и их спасает только ритм...
Когда мы вернулись, сильно замерзнув, играли Речная и Тиль – на флейтах, и Полетаева на гитаре. Играть она тоже особо не умеет, а песни ее не цепляли. Чтобы исправить картину, Костарев поставил ей микрофон. Я дождался конца ее выступления – и побежал на электричку. Уходя, зацепил два сборника стихов Наркевич, которые она распространяла бесплатно. И читал их по дороге. Один, первый, был совсем хипповый и ужасный. Во втором я неожиданно нашел несколько неплохих стихов, например про Иова, про любовь, стихи про которую часто удаются женщинам. Что же она это не читала? Снисходила к аудитории?
В общем, я впервые публично прочел свои новые стихи – и рад этому. И от чтения они не показались мне хуже. В следующий раз я постараюсь читать наизусть – если этот раз будет. Если бы я был уверен, что чтение состоится, я подготовился бы лучше.
А дома меня ждали сборы в Турцию. Я списался с Виталием Калаказо, который находится в любимой им стране и шлет в ЖЖ репортажи. Но он оказался в 200 км западнее меня, под Коньей. Это слишком далеко для трех дней, что я там буду.
Сделал посты о последних двух днях в Москве, в ЖЖ и ФБ, почитал в интернете про Аланию, Турцию вообще, посмотрел карты, даже распечатал две маленькие. И сделал три мазка на картине – вдруг не успею доделать...

***

Лег в пять, встал пол-одиннадцатого, Таня довезла до электрички. В виде исключения слабосолнечный день. Только мама нервничает и боится, что опоздаем.
Купили в Duty Free литровую бутылку ирландского виски. В самолет попали по-старинке, на автобусе, ибо стоит он бог знает где. Причем некоторые пассажиры сдали свои теплые вещи в багаж – и теперь мерзли в летних маечках.
Это огромный Боинг-747, с десятью рядами кресел и двумя проходами. Я летел на таком из Мехико в Сан-Франциско. И он почти пустой: в Турцию в связи с последними событиями летят одни дураки. Но лететь от этого лишь удобнее: свободно выбираешь место, никто не стесняет, багажные полки не забиты.
 ...В отличие от агрессивного русского самодержавия – прежде мне было трудно решить: нужен мне берег турецкий или не нужен? И для ответа на этот основополагающий вопрос я и лечу по случаю в Турцию. Причем лечу я в самую попсовую ее часть, столь обожаемую русскими туристами, то есть на ее южный берег.
...Проход сквозь облака красив, как в кино. Словно выныриваешь через толщу воды, наблюдая медленное приближение поверхности, отделяющей одну среду от другой. И вот мы уже среди прекрасного солнца и голубого неба. А под нами двухслойные облака.
После всех своих перелетов я совершенно не нервничаю. Турция – тоже новый опыт, ради которого стоит рискнуть. Объезд «географии» – одна из целей, которую я себе поставил.
В Анталью самолет прилетел на закате, красный шар солнца скрывался за цепь серо-голубых гор, принятых мной за облака над свинцовым морем, над которым самолет делал разворот. Было еще довольно светло, и пока самолет садился, я видел в иллюминатор синие горы и стандартную застройку, какую можно увидеть рядом со всеми аэропортами мира, что-то безликое, серое, кубистическое.
Аэропорт Анталии напомнил «Бен-Гурион» – огромной круглой площадкой под куполом, но он гораздо меньше. И прохождение паспортного контроля не заняло и минуты: турецкий пограничник ставил штампы в паспорт почти не глядя. Это не Израиль, где долго смотрят в глаза и спрашивают: цель приезда, профессию, имя и место жительства пригласившего, даже степень близости с ним, время знакомства – и что-нибудь еще, словно хотят, чтобы ты плюнул и полетел обратно.
Здесь жарко и влажно – это первое, что «бросается в глаза». Анталья – не конечная моя цель, моя цель находится в окрестностях Аланьи...
У дверей аэропорта нас ждал дяденька с плакатиком. Он посадил нас в микроавтобус – и мы поехали в Аланью, до которой 120 км...
Ночью все современные города и страны выглядят одинаково, и лишь влажная жара и подсвеченные мечети с высокими минаретами подсказывали, что я сдвинулся довольно существенно к югу.
Водитель остановился у бензоколонки с неожиданным названием Lukoil. Оказалось, что это одна из самых популярных турецких заправок. Бензин выше 4 TL (турецких лир), то есть очень дорогой (выше 70 руб.). (При курсе лиры 2,2 – 2,4 за евро). Здесь я купил воды за 2 TL по своей карточке, так как деньги мы еще не поменяли.
Водитель ехал очень медленно по очень хорошему шоссе, что тянется параллельно морю. И у меня было время подумать. Да, это был сладостный юг, и в какой-то момент меня накрыл обонятельный восторг. И все это напомнило Израиль почти двухлетней давности. Но я не ехал с любимой девушкой и не ехал к ней. И это все меняло.
В Махмутларе нас привезли к многоэтажному комплексу, «Джебеджи VIII», желтого цвета, с большими овальными балконами, что стоит совсем рядом с морем, между приморским шоссе и главной улицей города, Барбаросса (она же, по сути, и единственная, во всяком случае, продольная). Городок с первого взгляда похож на все современные курортные города, те же Лутраки, с типичной архитектурой, рациональной, дешево-броской, стандартно-красивой.
Таким был и номер, точнее жилая квартира, которую сдавала та же фирма, что продает маме квартиру в «Азура-парке». В фойе – пол и стены под мрамор, в квартире – только полы. Две спальни, два дабла, большая гостиная, совмещенная с кухней, огромный балкон со столом и стульями, прямо над главной улицей, второй балкон в большой спальне. Мебель, шторы, отделка – конечно, попсовые. Большая плазма с восемью российскими каналами.
Я вновь надел босоножки, которые не собирался надевать раньше следующего лета.
Лишь чуть-чуть осмотрелись – пошли на море, по небольшой аллее с южными деревьями (пальмы, олеандры и пр.) – мимо большого подсвеченного бассейна, около которого не было ни души. Оказалось, купаться можно только до 21 часа, как я прочел на табличке.
Пляж был тоже совершенно пуст. Лишь в кафе при пляже сидели два пожилых турка и пили пиво. И теперь уже не казалось, что жарко. Я попробовал воду: она была очень теплая, грех был бы не искупаться.
Берег – из крупного белого песка, дно – как в Хайфе или Доре, то есть голая скала. Но оно не мелкое: довольно быстро появляется глубина. И совершенно спокойное. И да, дико теплое, градусов 26, если не выше. Виден даже флюоресцирующий планктон, несмотря на засветку. А в небе – звезды.
И все опять напомнило декабрь в Израиле. И могло бы быть им, если бы не роковые обстоятельства.
После маминого купания – выпили коньяку из фляжки, вернулись в квартиру – повесить мокрые вещи – и пошли в ближайший ресторан «Majito», откуда весь вечер гремит живая музыка: то «I shoot a sheriff», то «Cocain»... Вообще город кажется вымершим, даже окна не горят. Но тут в открытом ресторане полно людей, все иностранцы.
Официант услужливо разменял нам сто долларов – точно по курсу. Я заказал пиццу и пива, мама – рыбу и салат. Нам принесли пива и огромную тандырную лепешку и к ней соус, аджику и кусочки мягкого сыра с пряностями. Хороший способ скоротать время, однако можно и совершенно наесться. Группа продолжает зажигать известными рок-н-роллами, например, «Hit the Road Jack», Рея Чарльза, немного латинского, немного турецкого. Причем на ударнике играет девушка-турчанка.
Вдруг два официанта вскочили на барную стойку и стали танцевать. И стали призывать клиентов присоединиться. Не иначе, чтобы капризный иностранец мог легче расслабиться. К ним присоединился лишь мальчик, сын посетителей, возможно, немцев, лет восьми, белобрысенький – и отлично копировал жесты танцоров. Он понравился больше всех. Потом русская девушка из-за соседнего столика стала красиво танцевать в восточном духе – и к ней тут же стал клеиться англо-язычный пожилой мужчина. Скоро танцевало полресторана, а главный официант наполнил пространство алым дымом файера, причем поджег ее прямо между столиками, рядом с нами, создав обстановку разнузданного дурдома.
Я был даже как-то шокирован таким количеством свободы, которой я тут не ожидал найти. И с алкоголем тут все было нормально, и с репертуаром, и с бурной ночной жизнью. И порции были – как принято на юге: огромные. Маме к рыбе дали целую тарелку овощей и картошки. Плюс огромная тарелка салата, к которому мы даже не притронулись. Я попросил упаковать нам его с собой.
Публика была, впрочем, в основном, немолодая, с телами, побитыми жизнью. Особенно впечатлил пьяный лысый мэн, орущий в час ночи на пустой турецкой улице понуро слушающему его турку, портье нашего дома:
– Я из Москвы приехал, бл…! Ты понимаешь?! Я из самой Москвы приехал, бл..!! Я вез его из Москвы!!!
Он чего-то хотел или требовал, но понять чего – было совершенно невозможно даже мне, не говоря про турка, как и все тут слегка говорящего по-русски, но теперь предпочитающего смотреть в землю и кивать.
Мы поднялись на свой седьмой этаж, а в окно все несся его мат. Кажется, не то в номере, не то в ресторане у него пропал мобильник. И теперь он рассказывал другому мужику, может быть, приятелю, как он кого-то ухайдакал...
Как достал это отвратительный русский тип, обязательный на всех курортах!
Зато в тишине вновь слышатся цикады.
Открытием стало, что дверь в мою комнату не закрывалась – из-за торчащего в проеме дивана. Мебельщик не рассчитал ширину простенка и вписал сюда диван с необычной ширины спинкой, слава богу, съемной – поэтому я демонтировал ее и поставил рядом. И задвинул диван к стене. А у мамы в комнате был сломан свет...
В номере думал принять ванну-джакузи, но вода лилась так медленно, что я плюнул. Да и сил уже не было: все время засыпал.

А утром с трудом проснулся. При этом опять снилась Лесбия. Это какое-то наваждение...
Плохо то, что вчерашним пивом простудил горло. Зато какой вид с балкона на горы! Я и не думал, что они так близко, так велики и красивы! Это куда как лучше вида на море. Хотя вид на местный садик с бассейном и кортами – тоже очень ничего.
Городок Махмутлар (по имени пересохшей речки)  зажат на узкой полоске земли между горами Тавра и морем, и с балкона были хорошо видны одинокие фигуры людей, бредущих издалека, и школьницы в голубой форме, чьи ранцы на колесиках грохотали о мощенный тротуар. Сияет солнце и очень жарко.
После быстрого завтрака на балконе мы встретились с Хаканом, менеджером строительной фирмы Cebeci, которая построила дом, где мы живем. У него оказался очень хороший русский. На своей машине он повез нас в «Азуру-парк», комплекс, построенный той же Cebeci, ради которого мы, собственно, и приехали. Со стороны он кажется готовым, красиво стоит на горном склоне в плантациях бананов. Но внутри вовсю идут отделочные работы, работает лишь один грузовой лифт. В корпусе есть световой двор, перекрытый прозрачным куполом, будущий фонтан, галереи вокруг этого двора, откуда можно войти в квартиры.
Я, наконец, увидел квартирку: сперва ее аналог, на этаж ниже, которую убирали две турчанки, с мебелью, потом пустую мамину. Вид с балкона ничего, на море, но мог бы быть лучше: половину его перекрывает соседние корпуса. Под окнами – бассейн, еще без воды. Мама уже обсуждает с Хаканом мебель. Чуть позже мы обсуждали ее с менеджером мебельной фирмы, молодым загорелым парнем, тоже с русским, который транслировал образцы с компа на большую плазму. И мне пришлось спорить с мамой, чтобы удержать ее от полного уродства и попсы.
Вышло в итоге на четыре тысячи евро.
Потом Хакан показал нам и прочие красоты: боулинг, турецкую, русскую и финскую бани, причем бесплатные, кроме массажа в турецкой бане, столь красочно описанного мне в Евпатории, кинотеатр, бар, тренажерный зал и зимний бассейн. Это уже не скромное, а по-настоящему нескромное обаяние буржуазии. К тому же в таких поддельно-богатых интерьерах. У нас в лучших санаториях нет таких условий.
Дома мы перекусили вчерашним салатом под виски – и я ушел гулять по городу. Тут с этим легко: всего одна улица, зато бесконечно длинная. Разменял 100 долларов на 178 TL, купил воды и карту юга Турции. Постоянная русская речь. Реклама на русском, через дом – реальтеревские агентства, опять на русском...
Все здесь заточено под иностранцев, которые не столько снимают номера в здешних отелях, сколько покупают жилье в многоквартирных домах, в комплект с которым (жильем) входит бассейн, садик, баня, тренажерный центр, теннисный корт, кафе, парковка, пляж и много чего еще. То есть дом – это типа такого санатория для постоянного проживания. Места тут еще много, строят активно, агентств недвижимости даже больше, чем аптек, повсюду висят плакаты «satilik» – «продается», так что очень скоро южная Турция станет для Европы тем же, чем была южная Франция в XIX в. А для соотечественников она уже этим стала.
Русский в этих местах давно уже четвертый основной язык, после турецкого, английского и немецкого. А по употреблению на улицах – явно второй.
Мой особый интерес – к архитектуре, садовому дизайну. У турок есть чувство стиля и красоты, во всяком случае, курортные городки оформлены очень достойно. Дикие места тут тоже встречаются, поросшие тростником и сорной травой, но нигде не увидишь наших заборов, лаконического серого фасада или унылую недорушенную казарму времен судорожного построение коммунизма в отдельно взятой стране. Не увидишь и стихийную помойку, тем более гору мусора среди дикой брошенной земли. Архитектура не блещет новизной, она стереотипно курортная, дешево-красивая, с большими выступающими балконами и плоскими крышами, уснащенными многоярусной путаницей водонагревательных приспособлений и спутниковых тарелок. Столь же банальны и дешево-красивы интерьеры этих домов. Исключение составили современные мечети, порой совершенно авангардной архитектуры! Больше зданий понравились садики, кропотливая работа с рельефом. Дороги и тротуары вымощены тротуарной плиткой, главные трассы – прекрасны. Полицейских почти нет.
Я все иду по жаре, а город не кончается. Я дошел до моста, где главная дорога превратилась в разрытую стройплощадку. Но город продолжался и дальше. Я же свернул к морю – и пошел по приморскому шоссе, сплошь в отелях или домах, подобных нашему.
Пальмы, олеандры, гибискусы с большими пламенеющими цветами, фиолетовые бугенвиллии окружали голубые бассейны почти у каждого дома, у которых, тем не менее, никого нет.
В одном туристском бюро, куда я зашел, толстый горячий турок надавал мне в сердцах кучу рекламных проспектов и две местные карты.
Из-за жары я все же не стал откладывать купание. Перешел по подземному переходу на пляж, выбрал голое, торчащее из песка плато, напоминающее естественный бетон. Тут глубокая, удивительно чистая, спокойная и теплая вода. И мало людей. А те, что есть, все русские.
После трех месяцев в Крыму, данное времяпрепровождение кажется избыточным и незаслуженным. Я оправдываю его лишь целями познания. Например, благодаря купленной карте узнал, что в Аспендосе, недалеко от Анталии, находится римский театр, в наилучшем из всех римских театров состоянии. И фото это подтверждает. Но имеются и другие интересные руины: Сиде, Перге... А в Аланье – турецкая крепость, огни которой в темном небе я видел вчера по дороге.
Про Аланью я вообще уже много знаю. Это самый теплый город Турции, со среднегодовой температурой почти 20 градусов. Когда-то Аланья была гнездом античных пиратов, разоренным Помпеем. Потом Марк Антоний подарил это гнездо и всю прилегающую Киликию Клеопатре. И она ее, якобы, очень любила. Понятно, ей же не с чем было сравнить, и она не видела осенних подмосковных лесов, не испытала их бодрящую прохладу…
Позвонила мама: она идет на море. Нашел ее на вчерашнем пляже: удобно лежит на лежаке. В море ни одного человека. Я вновь искупался – и тут подвалила компания русских, которая отравила все своим шумом. Особенно один мужик, который беспрерывно восхищался водой. А так под теплым садящимся солнцем тут можно было заснуть. В последнем солнце я еще раз искупался в бассейне, принадлежащему нашему комплексу, причем мы с мамой были тут одни. Лишь потом подошли две русские женщины с детьми. Как потом выяснилось, одна была женой Хакана, а ребенок – его сын. Вот откуда у него такой хороший русский. Мама сказала, что он учился в Киеве – может быть, оттуда и жена.
Я хотел обедать дома, благо у нас все для этого было, но мама утащила во вчерашний ресторан. Теперь здесь гораздо тише, ибо такие забористые программы бывают тут лишь по воскресеньям. Я заказал чаю, водки и спагетти, мама – вчерашнюю рыбу. За соседним столом две женщины пили вино, одна в профиль напоминала Мангусту – чем и грела вечер.
Появился Хакан, его русская жена, ребенок, их русские и турецкие приятели. У Хакана здесь что-то вроде офиса, где он встречается с потенциальными клиентами в неформальной обстановке.
В конце был турецкий кофе в крохотных чашечках, в которых гуща составляла половину объема. Вышло как и вчера 80 лир, причем нам сделали дисконт на пять лир, которые я оставил чаевыми.
На вечерней улице мы купили турецкого вина, винограда и местных бананов. Кстати, с алкоголем в Турции все в порядке, есть даже очень хорошее местное вино, например, белое полусладкое «Султанское». Другое дело, что алкоголь тут весьма дорог, от 18 турецких лир (около 10 долл.). «Султанское» стоило аж 28 с половиной!
Сели на балконе над живущей ночной жизнью улицей. Она хоть и главная, но совсем не шумная, ибо машин почти нет. Проехала коляска, запряженная лошадью. Мама довольна, ей здесь хорошо, она восхищается доброжелательностью турок, объясняя это климатом. Я молчу, решая для себя вопросы свободы.
Свобода или любовь, или – или. Свобода перемещений в том числе. Ни одна из моих женщин не поехала бы сюда. Имея женщин – вообще трудно путешествовать. Исключение – Маша Львова. Трудно путешествовать, трудно отдаваться любому делу. Или женщина должна быть предана тебе, как не знаю кто, готовая быть везде с тобой, готовая ради тебя на любые жертвы. И при этом привлекать внешне и радовать разговором. А это уже невозможный идеал.
К тому же связь с женщиной делает меня зависимым от секса, желаний, неудовлетворенности – которую я теперь практически не испытываю. Привязанность к сексу отмерла, как вредная привычка. И хоть это радует меня, ибо мои мысли стали более свободны. А свобода мысли – одно из главных проявлений свободы вообще. А не ее ли я так глупо хотел?

Тут красивые горы, прекрасные южные виды – и я купил бы здесь, конечно, не квартиру в жлобском комплексе, а отдельный, пусть крохотный дом с садиком в горах. Но что в этом доме делать? В нем будет еще пустыннее, чем в Крыму. А местная культурная жизнь, думаю, еще более скромная, чем в Севастополе.
Однако, глядя на все эти красоты, жару в середине октября – я боюсь совсем разлюбить мой бедный дом на Фиоленте. Впрочем, я все это уже видел – и это сильно ударило по моему восприятию Крыма, который, во-первых, давно не нов для меня, во-вторых, имеет такое отвратительное явление, как местные люди, особенно соседи.
Мне понятно, почему русские предпочитают покупать жилье заграницей: жизнь в русском социуме, даже в красивых и приятных местах – депрессивна и засадна. И очень вредна психическому здоровью.

Везде объявления «satilik». И, однако, повсюду строятся новые корпуса...
Тут широко используют «нашу» тую, которая растет даже в Жаворонках. Кипарисов мало, а для меня именно кипарис, а не пальма – символ юга. Самшита не видел совсем, как и в Израиле.
К ночи мне стало хуже, а к утру – еще хуже. Я совсем болен, что как-то нелепо и не вовремя.
Утром маму разбудил крик муэдзина через динамики с невидимой мечети. Ее это раздражает.
– Если бы я слышала его раньше, я не стала бы ничего покупать! – сказала она.
Вот неожиданность. Мне он, скорее, нравится...
Русские работницы Cebeci, куда мы зашли узнать насчет транспорта до Аланьи, отлично говорили по-турецки. Все они замужем за турками. Черноволосая пышная молодая Алиса быстро организовала нам машину за 60 лир, до крепости и обратно.
Это снова был микроавтобус, видимо, главный вид транспорта фирмы. И он завез нас на самую гору, где располагается верхняя часть крепости.
Крепость, XIII века, напоминала «Китайскую стену»: турки умели строить крепости. Она незатейливо и знакомо называется «Кале» и красиво, в несколько ярусов, изрезала высокий крутой мыс над городом и бухтой. Вид отсюда, на бухту, город, море, дальние горы – без сомнения очень достойный. Зубцы прямоугольной формы, с почти циркульным завершением верхней грани. Крепость больше Паламиди в Навплионе и, наверное, даже больше Акрокоринфа, хотя и похожа на него. Наверху, кстати, есть остатки маленького христианского храма. Еще там много сосен и людей из всех стран. Мама разменяла 20 евро на 40 лир у парня из ларька с сувенирами и купила Коту альбом по Анталье и южной Турции.
Она думала, что поездка закончена, но я вознамерился посетить Красную башню, Кызыл Куле, символ города, входящую в фортификационную систему, которая за счет своих размеров видна за десять километров. Наш не говорящий ни на одном языке водитель не мог понять, что я хочу и стал звонить какому-то англоговорящему. С ним я и объяснился.
Башня стоит на берегу, к ней примыкает небольшая стена, недалеко – старинные султанские «доки». К ней ведет серпантин с отличными видами – которые мы пропустили, связанные машиной. Лишь один раз я попросил водителя остановиться. Доехали до площади с памятником Ататюрку.
В саму башню мама не пошла. На две трети башня подлинная, с барабанами греческих колонн, вмонтированными в стену. Но верхняя треть очевидно восстановлена. Внутри два больших зала, на первом и втором этаже. Верхний этаж открыт, имеет два уровня и прекрасный вид между зубцами на гавань, гору и стены. Нижняя стена идет по кромке моря, весело блестит солнце. Тут на берегу даже есть люди. А по дороге к берегу – оливы со спелыми оливками и лимонное дерево со спелыми лимонами.
На обратной дороге, проезжая через Аланью, я увидел официанта на скутере, который ехал по городу, держа на ладони поднос, полный блюд.
Дома был почти без сил. Болезнь не проходит, хотя я ее старательно лечу таблетками и стрепсилзом. Пили горячий чай на балконе. Час лежал в своей комнате на постели, почти заснул. И пошел на море.
Бананы растут прямо на берегу, словно сорняк. Песок горяч, как летом. Однако великолепные пляжи почти пусты: небольшие группки отдыхающих кучкуются вокруг лежаков с зонтиками и крохотных прибрежных кафе, принадлежащих ближайшему «дому отдыха». А между ними на сотни метров – ничего. И это – большой плюс. Море так тепло и спокойно, что лежа в нем на спине на изрядном расстоянии от берега – можно заснуть, словно в депривационной ванне.
Разместился я прямо на песке, подальше от людей, дороги, кафе... И старательно грел себя солнцем – в надежде вылечиться. Купался и грел снова. Пришла мама, но я отказался изменить дислокацию и лечь на лежак.
Пришел я сюда в халате, так же и ушел. И это очень удобно. Скинул халат и нырнул в бассейн. А потом лег на лежак под заходящим солнцем.
...Три месяца я провел на одном юге, чтобы теперь приехать на другой. Это кажется перебором. Слишком много красивой жизни, пусть Крым оказался едва ли не каждодневным боем – с собой, разумеется. И еще неизвестно, что хуже: каждодневная тупая работа под серым небом – или это.
За вечерним обедом на балконе мама спросила, что я после двух дней думаю о Турции?
Ну, что тут можно думать, еще и после двух дней, да еще в курортном месте? Да и насколько эта Турция – Турция? Я признаю красоту пейзажа, сладость климата, спокойствие здешней жизни. Но жить здесь долго я бы не смог. В Севастополе могу, а здесь – нет.
И это чувство лишь усилилось, когда после неудачного похода в интернет-кафе я прошелся по ночному городу. С главной улицы я свернул на совсем не главную, но все равно замощенную. Здесь стояли скромные непарадные дома, не было кафе и ресторанов, никто по ней не ходил, почти не ездил. Зато здесь было много все еще работающих парикмахерских. И новая мечеть модернистской архитектуры.
Что я знаю об этом народе? Почти все, что я знал о Турции – я знал из Памука. Собственно, он и заинтересовал меня этой страной, прежде интересной мне лишь небом над Троей (Пергамом, Эфесом…). Еще я видел пару турецких арт-хаузных фильмов, но это слишком мало, чтобы что-то понять.
В Израиле народ казался мне достаточно понятен, кроме арабов, разумеется. Это были люди сходной со мной культуры. В Греции это чувство было меньше, но тут его нет совсем. Если бы я смог преодолеть языковой барьер и понять, что они думают, что их волнует?.. Сейчас кажется, что они отлично научились подражать Западу, но Западом не являются.
Здесь можно погреться, насладиться пейзажами, посмотреть руины – и больше здесь делать нечего.
Из Москвы многое кажется восхитительным, однако быстро приедается. Лишь люди по-настоящему красят пейзаж. Одиночество в раю – это род утонченной пытки.

Махмутлар – местная пересохшая речка. По дороге на пляж я прохожу по мосту над ней.
Первый раз я на пляже так рано. Но песок уже горяч. Народ – небольшие рассеянные группы. После первого купания заснул, так было тихо, тепло – и мало сил из-за болезни. Разбудила мама и напомнила об экскурсии.
Экскурсия в горы Тавра стартует в два по местному от ворот дома. Тут уже стоит большой микроавтобус «мерседес». Люди собрались, но Хакана нет. Наконец появился неизвестный турок, тоже с хорошим русским, и с ним два армянина, из-за которых и произошла задержка. Притом что они не поместились в автобусе и поехали следом на машине турка-проводника. Так что мы ехали без обещанной Хаканом лекции (оказывается, он заболел гриппом).
Мои спутники – типичные совки разного возраста, но молодых почти нет. Есть одна девочка лет 10-ти, достававшая всю поездку свою бабушку и всех нас: то она хочет писать, то есть. Все очень раздражены на задержку...
Автобус ехал так же, как я шел в первый день. И я понял, что практически дошел до официального конца города. Он кончился – начался другой. Собственно, городки, отели и дома, под сдачу и продажу тянулись тут беспрерывно, что в одну сторону, к Аланье, что в другую, куда теперь ехали мы. Проехали мимо комплекса на горе, окруженного новой средневековой стеной, подражающей кале в Аланье. На пляж из этой крепости спускаются на лифте. К лифту над трассой проложен крытый мост.
Скоро мы с трассы свернули и стали подниматься в горы. Тут снова брусчатка, тренировочные площадки и фонтаны. Попалась и мечеть, невероятно авангардной архитектуры. Православные себе такое никогда не позволили бы!
Дорога сужается, становится тонким горным серпантином. Горы Тавра заслуживают всяческих похвал. Они высоки, пластичны, эффектны своими ракурсами – и напоены удивительным запахом сосновых лесов, растущих по склонам. Наконец доехали до стоянки, с кучей автотранспорта, людей, заведений. Отсюда начинается каньон. Сперва это пешеходная дорога, упирающаяся в деревянные мостики. Наш турок все нам объяснил, но с нами не пошел. Пользуясь отсутствием экскурсовода, я рванул и далеко оторвался от группы, чтобы осмотреть и снимать ущелье без людей. Сперва оно разительно напоминало Большой Каньон Крыма. Только растения другие: платаны и дикие олеандры. Попалось несколько «ванн молодости», потом – несколько небольших, но красивых водопадов. Последний водопад весьма велик, метров десять или выше. На нем мостки заканчиваются, превращаясь в мост-площадку над небольшим озером.
Я снимал, потом лежал на камнях под мостом. Пришла и ушла наша группа, стали подходить иностранцы из других групп. И мы с мамой пошли назад. Она здесь уже была, но поехала снова. В начале апреля здесь было холодно... Теперь ничуть, тем не менее, купаться не хочется, тем более с простудой. И все же, увидев, как армянин, а потом проводник бросились в одну из «ванн молодости», я решил показать, что и у русских есть гордость. Мама отговаривала, вспоминала болезнь, но не зря же я взял плавки и полотенце. Вода по словам проводника 8 градусов. Это не впервой. Действительно, ничего ужасного, прыгнув с камня, я не испытал. Похоже на Голубое озеро в Большом Каньоне. Но проводник меня сразу зауважал, хотя мы и тормозили группу: пожал руку и сказал: «Кирим» – это так его звали. Как зовут меня он уже знал от мамы. Потом мы шли вместе, и он рассказывал, что люди из нашей группы в основном принадлежат к «Аэрофлоту», который рекламирует Cebeci, а компания предоставляет отдых для сотрудников, в основном, впрочем, бывших, или членам их семей.
Следующая остановка была у мечети за мостом через небольшую речку. Здесь стоял старинный деревянный дом, окруженный гранатовыми деревьями со спелыми розовыми гранатами. Дом был набит ткацкими станками. Здесь же было кафе с традиционно турецкой кухней. Один из станков время от времени запускали – и показывали туристам процесс изготовления тканей из шелка, которые тут же рядом и продавали. При этом шелк почему-то оказался хлопком, как быстро определили женщины, да и стоил от 15 до 50 долларов. Понравились мне тут только «шарфы»-хиджабы. Даже захотел купить один, но мама отговорила. Самый лучший купил армянин-балагур, выскочивший из автобуса с криком «салям-алейкум!». Такой продувной тип и в Турции будет дома.
Нас угостили местным молочным напитком айраном, довольно неплохого вкуса, и лепешками, внутри которых было пюре с зеленью. Некоторые заказали зеленый чай с местной мятой, а я традиционный турецкий чай, о котором накануне читал в рекламном журнале. (Турецкий чай происходит от грузинского. Его стали выращивать лишь в 20 годы, по приказу Ататюрка, пересадившего народ с кофе (который в Турции не выращивают) на чай, который не выращивали прежде. Надо думать, от нас они позаимствовали и само слово «чай».) Турецкий чай совершенно не похож на английский, китайский и индийский. Он терпкий, горьковатый, в нем есть что-то от пуэра. Он и заваривается не так, как везде: в двух чайниках, один на другом.
Перед нами за столом сидел человек, с довольно длинными седыми волосами, самый нормальный из этой компании.
– Больше я сюда не поеду, – сообщил он, глядя на маму.
– Не понравилось? – спросила она.
– Нет, понравилось, я рад... Но если в Турцию, то в другое место...
Примерно это говорил маме и я: недолго побыть здесь – это хорошо, но долго здесь делать нечего.
А на десерт подали разрезанные цветком спелые гранаты из здешнего сада.
И все бесплатно, как и сама экскурсия. Досаждали лишь мухи: ибо тут для пущей натуральности держат и скот. А дом очень хорош, стоит над старинной мельницей, то есть по сути над водопадом. Отлично сделанная деревянная кровля.
Наша последняя цель – пещера в горах. Дорога к ней снова по мостикам – а вокруг великолепные виды. Почему со мной нет никого из друзей, а вместо них – эти скучные дядьки и тетки?
От лесов – щемящий сосновый воздух. Не уходил бы отсюда. Если бы я вздумал теперь завести где-нибудь дом – я бы завел его в горах, вдали от любого соседского жилья. Теперь я знаю, как оно невыносимо!
Красиво разлагающаяся плоть горной пещеры пряталась среди пиниевого леса, чьи изощренные складки диких цветов были полны смерти. Бывает и такая страшная красота.
Пещера небольшая, но красивая, миниатюрный вариант знаменитых крымских. Что хорошо – мы тут одни, без экскурсовода. Наросты, цветные подтеки, сталактиты, хорошо подсвеченные лампами, очень выразительны. Я снимаю и все не могу уйти.
– Все ушли? – слышу я снаружи.
– Все, кроме индейца...
Потом какая-то тетка заявила: хватит снимать, надо ехать... Они все очень перепуганы дорогой и хотят выехать из гор до темноты. И хотя водитель то и дело болтал по телефону на крутых поворотах, все их волнения оказались пустыми: мы уже въехали в город, а все еще было светло.
Мама не находилась и попросила погулять с ней по вечернему городу. Мы прошли вдоль моря, посидели на лавочке. Пусто, шум спокойного моря, словно оно не бывает здесь другим. Людей нет, лишь машины иногда проносятся по приморскому шоссе.
– Не хочется остаться? – спросила мама.
Нет, еще бы день – и я стал бы скучать. После трех месяцев в Крыму все эти южные разносолы как-то не впечатляют. Об этом мы говорили и за обедом на балконе, что после долгой зимы это место вставило бы больше. Вот и ее весной так вставило, что она соблазнилась купить здесь квартиру. Теперь она жалеет, что не купила в этом доме, на шумной улице. Ей после Жаворонок не хватает людей и жизни. Здесь ей все нравится, все устраивает.
Мне тоже нравится, но, думаю, лишь как что-то новое и по контрасту с нашим, в том числе лицами наших людей, вечно мрачными и словно полными скрытой угрозы. Климат ли это, история, привычка пить водку?
А что можно сказать о характере турок? Они мне показались спокойными, не фанатичными, трудолюбивыми, аккуратными, хоть без педантизма. Они быстро схватывают чужое, словно китайцы – и воспроизводят почти не хуже. Видно, какой титанический труд вложен в этот заштатный городок. Ну, и денег, конечно, тоже.
Они много курят и рано ложатся спать. А в хиджабах ходят далеко не все женщины (причем я говорю о «свободных хиджабах», вовсе не закрывающих лица).
Кончил день я ночной прогулкой до бара «The Old Dutch», где в этот вечер выступал живой гитарист по имени «Шеф». Это был типичный рокер, седой, исхудалый и потрепанный жизнью, в шляпе, феньках... Молодой волосатый официант почти силком усадил меня за стол. Я заказал кофе. Гитарист выдал Хендрикса и Хариссона. И я решил остаться.
Так я слегка понаблюдал местную ночную жизнь и лицезрел местную иностранную колонию. Люди сидят за сдвинутыми столами большими компаниями. В основном это пожилые плохосохранившиеся люди, бешено пьющие слабый алкоголь и смолящие сигарету за сигаретой.
К одной из компаний присоединился «Шеф». Его тут все знают. За тем же столом сидит сильно волосатый фотограф. За моим столом сидит ловелас из «Majito», которого я видел в первый вечер. Рядом группа, возможно, голландцев, потому что я не узнаю язык.
Характерно, что никто в этой «колонии» не говорит по мобильным, словно их не существует в природе. Вообще, все эти пошлые девайсы не в моде: люди как бы там ни было – живут, а не изображают или имитируют жизнь, развлекая себя электронными плацебо. Любовь к мобильным и девайсам – провинциальна и напоминает алкоголизм без алкоголя.
Они все знают друг друга – и подходят все новые, так что мест больше нет. Хайрастый официант приволок откуда-то обыкновенные стулья – вместо модных плетенных. Потом поставил дополнительный стол – и вокруг него натыкал позорные пластиковые.
«Шеф» отыграл второе отделение, которое я провел за чаем из пакетика. Оно понравилось меньше, хотя гитарист сыграл Сантану, «Samba Pa Ti». Перед баром на улице уже яблоку некуда упасть, пришла, кажется, вся интернациональная тусовка города. Наверное, скоро и я смог бы стать здесь своим. Только западать мне тут совершенно не на кого.
Сидеть тут еще полчаса, в ожидании третьего отделения, было мучительно. Нет, правда, неистребимый грех всех курортов – их чудовищная скука! Долгая праздность – отвратительна и порождает пагубные привычки слоняться из бара в бар в поисках псевдовеселья. Притом что тренажерные центры, корты и бассейны стоят пустые.
И я пошел в интернет-кафе, еще раз проверить счастье. И вошел в почту с первого раза! Так почему же вчера не получалось? Фейсбук мне, впрочем, устроил экзамен: как зовут того или этого их моих друзей, шесть имен на выбор. И так шесть раз.
Я посмотрел все письма, на два ответил, печатая вслепую, ибо на клавиатуре, разумеется, нет кириллицы.
Посмотрел часть ленты друзей. Мочалкина опять летит в Израиль – из Ниццы. Вот тусует человека! И весь Израиль радуется. Чем она их так заворожила?..
Устал, к тому же весь этот час рядом со мной орал младенец, с которым в кафе пришла пара молодых родителей. И они всё спичили с кем-то по Скайпу. А был уже двенадцатый час по местному. Наши родители более трепетны к своим чадам.
Так кончился мой последний полный день в Турции. Нет, я не жалею, что поехал. Все же узнал много нового. А это мои единственные теперь приобретения.

Чего скрывать: я легко бы пожертвовал свободой ради общества приятной и умной женщины, хотя я понимаю, что алкоголизм, наркомания и секс – близнецы братья. Он обходится слишком дорого. А завести женщину без секса – не получится. Я когда-то попробовал – и страшно покалечился. Сперва из-за краха мечты, потом из-за самого секса, породившего во мне тьму вины, ложных желаний, фантазий, потребностей.
Если раньше отсутствие секса при отсутствии женщины казалось мне дополнительной тяжестью, то теперь это отсутствие выглядит большим бонусом. Как отсутствие потребности напиться. Да и нет такой женщины, на которую я мог бы подсесть настолько, чтобы отказаться от всех благ одиночества. То есть, наверное, она есть, лишь мне пока не попалась. А на тех, кого я знаю, я уже обжегся. И воспоминания не способствуют надеждам.

Я люблю места, где я мог бы предположить сюжет. Здесь в Турции я предположить его не могу. Я чувствую здесь себя, словно посещаю красивый зоопарк.
Снисходя к местным предрассудкам, на турецких пляжах не увидишь девушек-топлес. Тем более, думаю, в Турции нет нудистских пляжей. И это серьезный изъян: ненавижу лежать в мокрых плавках...
Не сразу я понял, что тут совсем нет чаек, вообще мало птиц, отчего игривые рыбы высоко выпрыгивают из воды, даже недалеко от берега. Наверное, для них это такое же развлечение, как для нас – прыгать в воду. Это, конечно, забавно, но без криков чаек море кажется ненастоящим.
Зато много русских мам с маленькими детьми, 3-5 лет. Как в мое время они ехали в Анапу, Сочи, Пицунду, так теперь в Южную Турцию.
Птиц нет, но можно встретить коров и кур. И посреди города обнаружить поле баклажанов. Тут вообще хватает возделываемых пятачков, словно помидоры, баклажаны и бананы могут принести больший доход, чем отель или многоквартирный дом для иностранцев.
Кстати, в подобных городах турки выглядят, как просто обслуживающий персонал для иностранцев, которые и являются подлинными жителями данных мест. Поэтому тут трудно найти турка, который хоть чуть-чуть не говорит по-русски, тем более по-английски.
Нет, три-четыре дня эту тоску перенести можно, особенно, если есть куда съездить. И самым чудесным из увиденного был римский театр в Аспендосе, недалеко от Антальи, «открытый» мной входе изучения какого-то случайного рекламного буклета, – наиболее сохранившийся античный театр в мире! Именно он по-настоящему вштырил незадачливого летуна за впечатлениями...
В Анталью мы поехали на том же «топике» и с тем же драйвером, что и в Аланью. Заезд в Аспендос обошелся нам в дополнительные 60 евро. Это грабеж, но уехать совсем без руин было бы грустно. Хотя театр в Аспендосе и не руина вовсе: трудно поверить, что этому зданию две тысячи лет, история обычно гораздо суровее к архитектуре. А тут ясно видишь, какая она была в оригинале, а не на экране в лекционном зале Мархи...
Когда я вижу архитектуру этого типа – я испытываю трепет, напоминающий счастье. Этот великолепный театр оправдал всю ненужную Турцию. Хотя вчерашние горы тоже были хороши, и все же античность – кровь современного мира, и на этой арене я стою, словно на котурнах.
Обычно при встрече с античностью воображению приходится додумывать утраченное. Но когда вдруг сталкиваешься с тем, что так смело воображал – теряешь дар речи. Руины успокаивают совесть: погибло – ну, типа, значит, заслужило. Переживание об утратах ограничивается невозможностью представить весь их объем (от грандиозного храма Артемиды Эфесской осталась одна колона – из 127!). К тому же приятно думать, что люди две тысячи лет назад не могли быть равны нам. Иначе логика истории станет слишком драматичной и лишится всякой разумности и справедливости.
Столкновение с подлинной, хорошо сохранившейся античностью отменяет всякую логику. История – фатальна или даже фальшива, если цивилизация, достигшая такого уровня строительства и искусства, была обречена исчезнуть. Вот нехитрая, но очевидная мысль...
Я оббежал весь театр, снизу доверху. На полукруглой верхней галерее еще сохранилась римская штукатурка. Здесь меня настиг любимый мой аромат – от растущих по скалам и горам сосен.
Но особенно я заинтересовался «скеной», практически не сохранившейся ни в одном античном театре (лучшая из виденных была в театре Герода Аттика в Афинах, под Парфеноном). Это пространство состоит из двух очень высоких стен, между которыми ничего нет. Может, поэтому они всегда и рушились. Вероятно, здесь что-то поднимали и спускали, актеров, декорации, богов из машины...
Мама стала нервничать, а я все не могу уйти.
...Отъезжая, я попросил водителя сделать небольшой вояж по Анталье, например до ворот Адриана. Но он стал уверять, что это большой город, плотный трафик, и это займет два часа. Он-то пожалуйста, но есть ли у нас время? Мне казалось, что его предостаточно, но мама не хотела рисковать.
Поэтому следующие два с половиной часа мы провели в аэропорту. Истратил последние семь лир на кофе.
И какое столпотворение устроили в самолете, загружая его с автобусов! Людей столько, что кажется, что некоторые полетят стоя. Люди не могут разместить вещи, орут дети. Хорошо, что я в наушниках, иначе сошел бы с ума от двух детей впереди, и старика, сердящегося на них весь полет.
Я чувствовал, что мы садимся, но никак не мог увидеть землю в иллюминаторе. И ни одного огня. А тут уже и подкрылки пришли в движение. И вдруг шасси ударились о землю. Долетели! Приятно быстро, пока не растряслись впечатления.
Возмутил лабиринт, устроенный в зале паспортного контроля. Под одной желтой трубой я пролез, другую просто переступил. А потом страшно долго не выдавали вещи, дважды вставала лента. К тому же аэроэкспресс ночью не ходит, первый – в 4-22. Таксист был готов довезти за четыре тысячи, я предложил три. Он довез за час по ночному шоссе на старом «шевроле» – и остался очень недоволен.
Его дело. Я валюсь с ног...

***

Самая утонченная пытка – это пытка раем. Но испытывал я ее недолго.
В общем, Турции надо пройти еще несколько шагов, чтобы окончательно стать Европой. И тогда турецкий берег станет мне несколько понятнее и ближе…
И на следующий день я все еще чувствовал зазор, устроенный Турцией в моей жизни, словно прошло не четыре дня, а полмесяца. И Лесбия холодно говорит со мной по телефону, словно я отнимаю ее время. И я опять думаю о чудовищной человеческой глупости – заводить отношения.
И после сей горькой мысли я пошел гулять по окрестностям. И увидел, что в подмосковной осени много прелестного. Устал я как-то от юга, переперчил себе глаз. Да и прохлада бывает очень приятна.
Однако болезнь не оставляет. С каким трудом я дошел от метро «Текстильщики» до дома, неся картину, пачку книг Лесбии и еще тяжелый рюкзак с компом.
Книжки и картину я взял в «Кактусовой пещере», где застал Сашу Художника, увозящего свои работы. Поговорили о будущей выставке про «людей 70-х». Все, кроме картин, еще на месте. Из книжек продались всего четыре. Странный результат: люди не поняли, что имели редкий шанс приобрести уникальную книжку.
У Кота все как всегда: играет на компе, уроки не сделал. Он даже не знает, что задали. И нет оценок. Поговорил с ним о Турции, Александре Островском, которого они проходят, истории... Моя польза очень невелика.

Опять спал в постели Лесбии – словно в бархане среди песка (из-за собак). Я в странном состоянии усталости и болезни, когда вдруг потерял понимание, где нахожусь? Так бывает после трипа.

Моя проблема, что я так и не научился жить среди людей. Вообще не научился жить. Слишком много вещей до сих пор меня раздражает и очень редко что-то удовлетворяет: места, люди, отношения.
Когда-то в этом был мой пафос: мол, мои требования такие высокие! Они возвышали меня над бытием. К тому же я считал, что существуют избранные люди (подобные мне) – и я смогу жить среди них, более яркой, чем у других, жизнью. И моя сверхтребовательность приведет меня к сверхдостижениям...
«Избранные люди» разочаровали, как и не избранные. Сверхдостижений нет. Умение принять жизнь в ее простоте и грубости – не появилось. Видимо, мне предстоит еще очень большой путь.

Обычно слова не отражают реальность – и бывают реальностью немедленно опровергнуты. В нашей ссоре с Мангустой слова опровергли реальность. В реальности у нас все было хорошо, мы ни разу не ссорились в «реальности». Тому способствовали обстоятельства: как заметила Мангуста, мы все время были на территории другого, то есть ни разу не были в равных условиях. В таких условиях каждый показывает лучшего себя: слабый – добрую волю, сильный – великодушие.
А вот в переписке мы были равны и каждый на своей территории. Поэтому не очень щадили друг друга.
Я посмотрел фото прошлого лета в Израиле – чтобы еще раз убедиться, что физически Мангуста мне малопривлекательна. И не сумел убедиться. Да, она слишком пышная для меня, но и обаяния в ней очень много.
Блин, как все сложно! И как глупо у нас вышло! Но это тоже урок, для меня во всяком случае. Целый год я был лишь с самим собой, воспитывал себя и пытался понять. Нет, это не пустой год.

Первую попытку жить, как сейчас, то есть одиноко и свободно, я проделал в 84-ом году. Летнее путешествие в Прибалтику было отравлено тем, что Лесбия объявила, что беременна. Так в моей жизни возникли три вещи, которые я ненавидел: я ненавидел секс, но шел на него из-за Лесбии, редко, конечно, но этого хватило (предохранительные средства я презирал тоже, от них меня просто воротило). Я ненавидел роль отца и не любил маленьких детей – и вот приблизился быть одним и заполучить других. И, естественно, я ненавидел аборты, – после которого считал себя преступником.
Поэтому сразу после него я объявил Лесбии, что секса у нас больше не будет. Но продолжать отношения без секса, из-за которого у нас и так были сплошные проблемы, она не захотела. Гордо собрала вещи и уехала с Данилой-Кроликом на Сокол.
А у меня как раз тогда появилась своя комната на Автозаводской. И я теперь жил в ней один. Моей зарплаты сторожа хватало мне с избытком. У меня была музыка и книги, мои университеты. Ну, и друзья. Порой было очень одиноко, но я не сдавался. Я был так взвинчен и переполнен энергией, что следующим летом уговорил Стаса поехать стопом на Алтай. Это была сублимация через подвиги.
Со Стасом меня тогда много связывало, в том числе близость его квартиры и моей работы (Песчаная площадь). Я хотел жить, как он: свободным хиппи-художником. И стоило мне успокоиться и почти достигнуть желаемого, как Лесбия стала делать намеки... Для начала она сломала ногу на детской площадке, где гуляла с Кроликом – и позвонила мне на работу. И попросила посидеть с ним, пока она будет в трампунке. А потом еще посидеть. Заигрывала со мной в Серебряном бору... Я считаю, что лишь благодаря ей мы снова стали жить вместе. Тогда она, чтобы снять сексуальный вопрос, поделилась со мной секретом coitus interruptus, который с тех пор я исключительно и применял. (Как же появился Ваня? Это отдельная тема.)
Тем не менее, в 86-ом мы снова расстались на несколько месяцев. И снова я проявил слабость, когда был очарован ею на первой встрече в Клубе Поэтов на Кибальчича. Запахло свободой, а она была красива, умна, сыпала цитатами. И у нас сразу возникла куча общих идей, например, издание журнала или альманаха (которую мы позже осуществили).
Когда два года спустя я уезжал с родителями и сводным братом в Германию в турне на машине, мы снова договорились расстаться. Но я так соскучился по ней и женщинам вообще за время путешествия, что из этой идеи ничего не вышло – и я застрял в Загорянке у Тери, где она жила с Данилой. И принимала ухаживания Длинного, как я чуть позже узнал...
И снова через два года я чуть было не ушел от нее к натурщице Свете. То есть это я вообразил, что могу уйти к ней, ее-то я в суть дела не посвятил. У нас вообще ничего не было, кроме одного поцелуя.
Но у Лесбии случилась жуткая истерика. Я все равно ушел – и вернулся. Она же поехала утешаться в театр к Длинному (Киноактера), где он работал осветителем. А он-то уже губу раскатал!
А через четыре года уже ушла от меня она, и гораздо серьезнее, чем «уходил» я. Впрочем, я сам был готов тогда уйти к Ире Н., опять не ставя ее в известность.
Следующая попытка разрыва была нескоро, через 10 лет (скорее всего – из-за рождения Вани), хотя я то и дело уходил, хлопнув дверью, на несколько часов или дней – и коротал их на даче, поддерживая пламя тухнувшей обиды.
И через четыре года мы пришли к закономерному печальному финалу. Притом что к этому времени были преодолены все ранние конфликты: и насчет секса, и насчет воспитания Данилы (так как он вырос и жил отдельно), и насчет работы и денег. Но, видимо, нам обоим захотелось попробовать напоследок что-то еще, какой-то другой вариант жизни, испытать что-то новое, попробовать свои возможности на новом поле.
Вот очень краткое резюме моих попыток обрести свободу.

Второй день работаю на Мосфильмовской, разбираю шкафы, выбрасываю мусор (главным образом глянцевые журналы, оставшиеся в диком количестве от танцовщицы Маши, что здесь жила). Собираю вещи.
Мама спросила: не жалко ли мне эту квартиру? Почти нет, я никогда не любил ее, хотя именно здесь происходило мое духовное созревание и превращение в того, что я есть теперь. Но слишком дорогая цена была за это заплачена: я полностью утратил веру в человека и в благостность мира. 
Именно тогда, когда я жил здесь, я понял, что я герой Достоевского – и все в моей жизни должно быть через жопу. Жизни здесь я обязан моим тотальным разочарованием в жизни – хотя очень скоро я был вознагражден и прекрасной музыкой, и отличными друзьями, и книжками. Одно проистекало из другого.
И кажется, впервые с 94-го года я спал здесь. Тогда я провел здесь несколько страшных ночей, когда Лесбия выставила меня из квартиры, заведя любовника. Обычно бывает наоборот, и выставляют «провинившегося»... Но я же человек Достоевского...
Вчера заезжала Лесбия, причем не одна, а с Данилой, которого я не видел почти три года, с Галей и ее братом. Был и пятый человек, данилин друг, выступающий грузчиком. Брат одновременно был водителем «Газели», на которой они вывезли холодильник, полки, которые я демонтировал с балкона, стулья, посуду и прочие мелочи.
Поэтому ночью на диване в большой комнате мне снилась она.

Многобожие на небе корреспондируется с многовластием на земле, языческое многобожие наследует первобытной демократии. Единобожие на небе отражает желание установить земное единовластие. Начиная с Эхнатона введение единобожия означало скрытое или откровенное введение культа обожествленного правителя. Один бог на небе – один царь на земле. Формула римского принципата «Первый среди равных» – была формулой политического язычества. Двигавшаяся к монархической идее римская государственность нашла в христианстве лучшую формулу: «Один Бог – один Государь». Монарх – совершенно по ветхозаветной традиции – становится помазанником божьим и мистическим защитником/спасителем народа, власть наследуется его потомками, как принадлежащим к отмеченному Господом роду. Собственно, нарождающаяся римская монархия могла бы запросто обойтись без христианства, если бы евреи проявили гибкость и смикшировали идею своей национальной избранности. Вместо этого они позволили молодому христианству перехватить у них концепцию мессианского монархизма. И она завоевала мир.   
...В роковом фильме «Невинность мусульман» приводится некая формула: «Человек + Х = мусульманский фанатик; мусульманский фанатик – Х = человек». Что есть Х? В фильме, точнее трейлере к нему, ибо фильма, кажется, нет в природе, на этот вопрос ответа не дается, но ответ, предлагаемый фильмом, очевиден – это ислам. И события, последовавшие за появлением фильма в и-нете, эту мысль вроде как блестяще подтвердили. Даже избыточно.
Но так ли все просто? Наверное, «мусульманским фанатиком» человека делает именно ислам. Но только ли мусульманские фанатики существуют на свете?
...Религия – вот, что делает человека фанатиком! Притом что «религией» может быть и атеизм, и марксизм-ленинизм, и ура-патриотизм и что угодно. Даже клуб «Зенит». В чем же дело, почему человек сосредотачивается на одной мысли, одной идее, считая ее единственно спасительной как для себя, так и для всего человечества?
Суть религии – слепая вера в абстракцию. Эта вера помогает жить и, главное, помогает умереть. Абстракции фанатизируют сознание. Хорошо, когда у человека их много, а кроме того имеется хоть какое-то критическое мышление в придачу.
...Ситуация напоминает средневековую Европу, где «в великолепных автодафе сжигали злых еретиков»... Религиозный закон традиционно безжалостен. Он безжалостен у намбиквара, он безжалостен в классической Элладе (вспомним, за что казнили Сократа). Боги требуют крови за ослушание. И люди легко ее приносят – ибо от милости богов зависит все их благополучие.
Конечно, боги не сами требуют, а устами своих пророков, жрецов и священников. И тут мы подходим к самому важному.
Пророк, жрец, священник – это профессиональный продавец веры и религиозных услуг (не важно, что это за религия и религия ли вовсе). Он торгует надеждой – а это ходкий товар, он всегда в цене. Какая разница, во что он сам верит: разве продавец оргтехники на Горбушке действительно верит, что его оргтехника – самая лучшая, как он уверяет покупателя?
Церковь (не важно какая) – самая первая и самая грандиозная разводка, известная истории. Сначала она придумала страх Божий, конкретизированный в идее ада и посмертного или даже прижизненного наказания, а потом заявила, что может от всего этого избавить, что у нее тут все схвачено. Главное исполняйте те или иные формальные религиозные предписания – и жертвуйте на храм, – а дальше живите как ни в чем не бывало, ни о чем больше не беспокоясь, – а священник уж как-нибудь договорится о вашем прощении со своим верховным Патроном.
Великолепная идея, сумасшедше удачный проект! И ведь касается всех, рассчитан на бесконечное количество потенциальных клиентов! Но самое в этом изобретении прекрасное, что невозможно проверить, насколько успешно церковь справилась со своим обещанием. Если врач обещает вылечить, то он или вылечивает или нет, и в последнем случае у него начнутся проблемы – объяснить, почему фокус не удался. А кто обратится с претензией к священнику? Мир не таков, как проповедует священник? Так это по грехам нашим. И ведь не поспоришь: действительно по грехам! Стараюсь, все исполняю, а толку ноль, хуже стало? – старайся еще, мало, враг не дремлет. Дольний мир вообще не место для счастья, да и кто может сказать, что он совершен? Если скажет, значит, он пребывает в гордыне, что есть смертный грех; не скажет –  значит, сам понимает, что надо биться лбом дальше, усилить посты и молитвы. Ловушка 22.
Обращение светского человека к религии – есть результат кризиса и бессилия ответить на пограничные вопросы. Для людей традиционных культур сохранение религиозной принадлежности – есть основа выживания в общине. В обоих случаях, религия – это защита от индивидуальной слабости и ее следствие.
...Церковь все века претендовала на надклассовую, безотносительную справедливость, проистекающую от верховного критерия истины, находящегося над дракой Бога. Однако никогда она не оправдывала своих претензий, ибо осуществляла все свои деяния силами людей, не владеющими безотносительной справедливостью...

За годы семейной жизни я забыл, что значит жить одному, не понимал всю огромную разницу между мной и одиночкой, вроде Бретона, видя в нем просто эгоистичного американца. Я не понимал, как трагична одинокая жизнь, и как, одновременно, красива, за счет своей свободы, которая может добавить трагизма, когда она не используется для достижения важной цели. Когда ты задыхаешься в ней, как в сплошном кислороде.

Возвращался с Мосфильмовской в Жаворонки после снежной бури: белая трава, мокрое шоссе, сверкающее на солнце. Оно било в лицо из ярко-голубых борозд, словно пропаханных гигантским плугом в черноземе туч. А впереди меня ехал красный Matiz, весь в наклейках, типа: «Какая жизнь – такая и машина». Вела его девушка, почти плясавшая в салоне под неслышную мне музыку. Видно было, как ей весело и хорошо, несмотря на жизнь и машину. И так, танцуя, девушка летела по мокрому шоссе с невероятной скоростью в далекое прозрачное Подмосковье.
И это подняло мне настроение. Холод, солнце, почти зима в октябре – и острый свежий воздух, навевающий смутные воспоминания, не то о марте на Северном Кавказе, не то о зиме в Крыму. Воспоминания о времени, когда жизнь была новой, когда жизнь была как на ладони, вся из ветвящихся цветущих желаний, и каждый запах был нов и вкусен, как поцелуй девушки.

Вчера я принял важное решение: я уезжаю от мамы.
Я думал об этом и год назад, да и раньше, поняв, что в подобной жизни есть что-то неправильное. Это становится особенно видно после ссор: не должны взрослые дети жить со своими родителями – даже в таких щадящих условиях, как у меня. Меня останавливали три вещи: отсутствие другого жилья, непереносимость Москвы и удобная мастерская. Здесь все же идеальные условия для работы.
И, тем не менее, это не мой дом – и вчера мама дала мне это понять слишком откровенно.
Вчера приехали знакомые Киселевой, которым мама решила отдать мебель с Мосфильмовской. Неожиданно я узнал, что она решила отдать и кровать с третьего этажа. Я был изумлен, стал спорить: зачем? Она грубо отшила меня: «я не буду это обсуждать!» Видите ли она всегда ее раздражала, хотя она месяцами не поднималась на третий этаж.
Приехала пара, включающая пожилого мужа – и грузчика Арсена. Мужик еле душит, а таскает мебель: экономит. При этом у людей есть деньги, если они обсуждают с мамой покупку квартиры в Турции.
Я начал помогать разбирать шкафы, потом роковую кровать, на которой когда-то мы с Мангустой любили друг друга. Но я не мог понять, зачем мама это делает? Будет покупать новую? Но это же бред! Я снова попросил ее не делать этого – и услышал, что она в доме хозяйка!
Это было последней каплей: я оделся и ушел гулять.
Сперва я пошел в лес, частично уже засыпанный снегом, потом к станции, где зашел в лавку старьевщика и попил кофе в местном кафе-ресторане «Жаворонок», с той стороны ж/д. Здесь сидели и выпивали трое типа грузин – и один пьяный русский, который не мог закрыть рот и все вещал на весь зал о футболе, русско-грузинской войне, своем приятеле, который оказался полевым командиром... Эту историю он повторил раз пять. «Грузины» несколько раз объясняли, что им неинтересно и просили замолчать – но без успеха. Я быстро допил кофе и ушел. И пошел искать спроектированный мной когда-то дом – в этой части поселка.
О, как разрослись Жаворонки с этой стороны! Да и не Жаворонки вовсе, а разнообразные с/т. Одно опять оказалось «Дружбой». И какие хоромы построили в этой «Дружбе» и соседней «Ивушке»! Мой дом, если бы я его нашел, показался бы очень скромным. Но я его не нашел. (Собственно, здесь по моим проектам было построено два дома.)
День холодный, около нуля, пасмурный и влажный. Я ходил несколько часов – и за это время пришел к решению, что не для этого я крушил свой брак, чтобы меня ставили на место в доме, где я живу. Если всякая совместная жизнь такова, значит, я вообще без нее обойдусь.
Главное, я понял, что мне надо делать: продать Константинова, купить двушку на окраине, а на разницу жить. При скромной жизни мне этой разницы хватит лет на десять. При этом я не буду отказываться ни от какого заработка, который легче найти, живя в Москве. Потом я сообразил, что покупать двушку надо в Текстильщиках, рядом с Котом: так заодно я смогу лучше его контролировать. Район фиговенький, но мне уже все равно. За два месяца весной в Москве я понял, что не умру в ней. Во всяком случае, два года, до окончания его школы, постараюсь продержаться.
Дома я попросил у мамы документы от Константинова, которые хранятся в ее сейфе. Она спросила: зачем? Я объяснил. Произошел тяжелый разговор, где мне было в очередной раз объявлено, что я жесток, что я не имею права так поступать, она – старая, ей недолго осталось жить, и она не может жить одна... Были и извинения за этот диван, и обещания не тревожить меня, жить в Турции... Но я был непреклонен: в 50 лет я имею право иметь свое жилье. И жить так, как я считаю нужным. Да, она не молода, но в отличной форме: вон как ее мотает по миру! У меня тоже одна жизнь – и я не стану приносить ее в жертву маме. Ей жить со мной удобнее, но при этом она не посчитала нужным хоть немного считаться со мной: ей ее каприз с мебелью был важнее наших отношений!
Если она не может жить одна в Жаворонках – пусть продает их и купит любую квартиру в Москве, раз Мосфильмовскую она так нерасчетливо продала. То есть она вообразила, что так все и будет, как есть. И сама разрушила хрупкое равновесие, которое было между нами.
Я даже переговорил с Лесбией. Она была удивлена, высказала возражения насчет Текстильщиков (мол, поганый район) – и тут же заговорила о вариантах, прямо в ее доме.
Сегодня Лесбия позвонила сама: в соседнем подъезде продается квартира, аналогичная ее. При такой же перепланировке она меня устроила бы. Она подумала, что я мог бы купить еще одну однокомнатную, которую мог бы сдавать. Но я больше не хочу этим заниматься, неприятное это дело.
За свою жизнь я уже потерял много квартир и мест, где жил. Терять – нормально, ибо взамен приобретаешь что-то новое. Иначе оно не появилось бы – и ты не знал бы другой стороны жизни. А я хочу понять и узнать как можно больше. Это желание у меня как было, так и осталось.
Ну, а старое все равно остается с тобой, в твоей памяти.

Теперь мне уже все равно, где жить: любое место не удовлетворяет меня, но по-разному. За все годы я жил в куче разных мест и понял, что идеального места нет, и его не надо даже искать. Поэтому какое-то время я могу жить в любом месте, даже на Текстильщиках. Аналогично, я думаю, я мог бы жить в Хайфе, Сан-Франциско или Лондоне. И когда-нибудь мне надо попробовать и эти эксперименты.

Одному мусульманину в ЖЖ (осмелился со мной спорить о религии!):
«Да, я считаю Мухаммеда – поэтом, сочинившим Коран. И сочинял он его долго, вымарывая строчки, которые перестали его удовлетворять. Редактируется именно человеческое творение, а не «божественная весть». В Коране нет ничего, что не исходило бы от человека, – и вмешательство Бога для сочинения его абсолютно не требовалось. Впрочем, как и для любой другой «боговдохновенной книги». Не морочьте себе мозги: все «боговдохновенные книги» сочиняли люди. Ими можно интересоваться, как «поэзией», но их смешно воспринимать за истину. Лишь ущербные люди, чувствующие, что проигрывают на подмостках истории или несчастливые в личной жизни – пестуют в душе средневековье. Ибо оно убивает яркость и многообразие, которых в них нет.
...Является земная жизнь местом счастья или не является – это не дает права ВЗРОСЛОМУ уму выдумывать и надеяться на воображаемую. Сядьте на воображаемую табуретку – и вы поймете, о чем я говорю. Я «сражаюсь за ложь» – потому что вам не нравится то, что я говорю. Потому что это противоречит догмам вашей веры, провозглашенным вашим пророком. Верующего отличает полное отсутствие критического мышления, потому что: или человек ВЕРИТ во что-то, или человек ЗНАЕТ, пусть и не в полноте – и опирается в своем мышлении на рационально доказываемые вещи. Знать можно только вполне реальные, наблюдаемые вещи – и это отрезвляет сознание. Верить можно в любую хрень – поэтому так много разнообразных и идиотских вер. И так много фантастического – и бесчеловечного – энтузиазма у их последователей. Ибо чего церемониться в этой плохой земной жизни? Зато как будет хорошо в другой!
...Ваша глупая самоуверенность смешна: если бы все было бы так «очевидно» – человечество не ломало бы копья тысячи лет, выясняя природу Бога и есть ли он вообще. Никто не спорит об очевидных вещах, например, что дождь – мокрый. Спорят лишь об умозрительных, вовсе не очевидных вещах. Если бы положения веры так легко доказывались, то вера не была бы верой, а была бы знанием. Но знанием вера так и не стала, как бы религиозные ортодоксы ни пытались доказать обратное. Религия есть развитие детского невротического страха одиночества, она происходит из нашей потребности в утешении – ибо жизнь сложна и кончается смертью. И человеку трудно с этим примириться. Религия – есть сказка для взрослых, не более того. И пусть, скверно лишь, что из-за этой сказки люди морочат себе и другим голову, тратят кучу сил и лет жизни на самое пустое дело, но самое отвратительно, что из-за этой сказки проливается столько крови.
...Только не утешайте себя, где-то что-то очевидно всем, кроме меня. Вы с таким упорством и наивностью защищаете свою веру – потому что в глубине сами понимаете, что ни на чем, кроме слов и собственного желания она не стоит. Детского желания, чтобы было так, как не может быть, но очень хочется, потому что так вам удобней существовать. Чувствовать себя членом религиозной тусовки, то есть не одному, защищенным комплиментарно относящейся к вам толпой единоверцев. Религия – есть способ укрыться от реальности, отвлечься от тревоги существования. От онтологического одиночества личности – и ее смерти. От знания, что никакой всесильный небесный Отец вам не поможет, никто не поможет – кроме вас самого. Или людей, для которых вы что-то значите, пусть эта помощь очень слаба (зато реальна). Для признания этого факта требуется время и мужество...
...“Тогда какой смысл жить и страдать” – пишите вы. Боюсь, вы совершенно не поняли смысл моего поста. Хотя в нем я касаюсь совсем других вопросов, нежели «смысл жизни». Этот вопрос – тема иных постов, их даже много. Отсутствие иной жизни и есть самая главная мотивация воспринимать эту – как главную ценность! Ибо человек ценит то, что редко, скоро кончится и невозвратно. Однако человек – существо мало защищенное, он отлично это знает, хотя и стремится забыть. Все религии происходят от тревоги существования и страха конца. И тревога за эту жизнь, невротическое переживание грядущей и неизбежной смерти заставляет его прибегать к психологической защите в виде концепции Бога, охраняющего его, и концепции иной жизни, нейтрализующей страх смерти. 
Религия – как инструмент блокировки невроза, предлагает нам всем стать как можно менее живыми – для того, чтобы отменить естественный закон, распространяемый на все живое. Если мы не живые, то есть телесные, материальные – а «духовные», то на нас не распространяется закон смерти…
Закон биологической жизни – это страдание и смерть, и вечный страх, как фон, – но человек, естественно, не готов этот закон признать и защищается от него любыми способами, главные из которых для атеиста – культура и цивилизация. Для верующего – религия...
...К вашему сведению, «небесное» железо, то бишь метеоритное, это лишь крохотная часть земного железа. А вообще-то из железа состоит земное ядро. А в земной коре оно занимает четвертое место по распространенности (почти 5%!). И уже при фараонах IV династии железные орудия изготовляли не из метеоритов, а из магнетитового песка. Тем более позже!
Но, главное, что данная фраза из Корана ни к какому небесному железу не имеет отношения. Как вообще ее можно так понять? Я не сомневаюсь, что вашим апологетам хочется найти хоть какой-то, самый натянутый довод – и поразить им сознание темных людей, на которых ваша религия ориентируется. Но, опять же, если бы вы хоть чуть-чуть изучили мифологию, то знали, что данная фраза означает только: «мы научили вас изготовлять изделия из железа» – и относится к обычной похвальбе богов всех религий. Библейский Яхве хвалится перед Иовом, что дал красивые крылья павлину и пух страусу (в общей череде похвальбы), но особенно был рад, что сотворил бегемота. Осирис отучил людей от людоедства, научил сеять злаки, сажать виноградники, выпекать хлеб, а так же добывать и обрабатывать медную и золотую руду, обучил людей врачебному искусству и строительству, и т.д. Тот создал письменность и счет, Прометей дал людям огонь, Дионис – научил их делать вино, Локи изобрел и передал людям сеть, Один – научил их рунам и поэзии, и т.д., можно перечислять до бесконечности. По древним представлениям все, что имеют люди, было передано им богами, точнее – культурными героями, чья главная задача и состояла в изобретении орудий и знаний – и передаче их людям. Когда культурный герой выступал под видом трикстера – он эти орудия и ценности крал у других богов или существ, например леопарда. (Можете поблагодарить меня, что я преподаю вам краткий курс мифологоведения.)
Вас же Мухаммед не сказал абсолютно ничего нового, что бы не знали иудеи и христиане за много веков до него, почему они, естественно, и не приняли Коран. Это на редкость сырой хаотический текст, в котором на разные лады повторяются всего три-четыре мысли: что Аллах велик и могуч, что Коран – от Аллаха, что тем, кто примет ислам – будет рай, а неверным – ад. Все это в дикой мешанине из угроз и обещаний, торжественного пустословия, саморекламы и сведения счетов с противниками самого пророка. Есть даже языческие ритуальный клятвы! Плюс несколько идей, образов, и сюжетов, понадерганных из Библии. Впрочем, в отличие от Танаха евреев, в Коране значительно усилена роль Сатаны. Вот это заимствовано у христиан. Весь Коран – плагиат чистой воды, еще и безобразно изложенный.
И его вы приписываете «Создателю мироздания»?! Постеснялись бы Бога, в которого, якобы, верите! Если это «откровение» – то уж и не знаю… В конце концов, для кого-то, возможно, и «Три поросенка» – откровение. Увы, создатель Корана культурно опоздал на полтора тысячелетия. Да, Мухаммед был не только поэтом, но еще и посредственным поэтом, поэтому ему и понадобилась «божественная санкция» для возвеличивания столь сырого труда. В отличие, скажем, от Мевляны, который в своей поэзии излагал религиозно-философские воззрения, но отнюдь не приписывал их Богу...»

Мангуста вывесила в ЖЖ странный пост, названный «10 фактов обо мне», и который я иронически переиначил: «10 (и даже больше) фактов о тебе, которые мы все хотели знать, но боялись спросить». Ибо «фактов» и правда было вполовину больше. «Факты» были неоднородны: что она любит есть по ночам, и что у нее отсутствует по фаланге на средних пальцах ног... (Факт, который я с некоторым изумлением обнаружил позапрошлым летом на берегу Геннисаретского озера в Тверии). Что у нее постель 60 см, что она не узнает людей, что у нее мигрени, и что она на самом деле не рыжая. Про работу, музыку, искусство... И даже то, что она любит секс, при этом впервые за 25 лет полгода живет без него...
Было и про ее отношение к семье...
В основном, все «факты» мне известны, кроме утверждений про секс. Или она врет сейчас, или врала тогда, когда говорила мне, что с зимы 10-го года добровольно хранила мне верность. То есть целый год. И если от 40-ка отнять 25-ть, то получится, что она ведет свою сексуальную жизнь с 15 лет. Но она же сама говорила мне, что сея жизнь началась значительно позже, лет в 19-ть.
Когда женщина говорит про факты своей жизни, то их надо воспринимать с осторожностью. Скорее всего, под ними будет подразумеваться самореклама.
В этом ли цель поста? Или в нем заключены какие-то сигналы? Кому? Хочет ли она привлечь каких-то новых мужчин, восхищенных ее смелостью, или, вдруг, это сигнал мне?
Если всего полгода, значит, какой-то возлюбленный у нее за это время был. А почему бы ему не быть? Особенно при ее легком отношении к данному делу. И «технический секс» не перерос в роман. Собственно, она этой свободы и добивалась, как настаивала в нашей переписке. Секс – одно, а отношения – другое. При этом не дай бог, если бы я попытался проделать это первый: она же была ревнива, как не знаю кто! Ибо когда любят – ревнуют. Потому что хотят быть для предмета любви единственно важным во всех сферах, в том числе в сексе. И у нее не было желания рассуждать в подобном ключе, пока она меня любила, пусть и избегала этого слова. А когда охладела – заговорила о свободе секса вновь. И я это ясно почувствовал. И ее охлаждение было для меня страшным и неожиданным ударом, пусть я сам сомневался в серьезности любви к ней.
На самом деле, наше охлаждение было абсолютно симметрично, хотя вызванное разными причинами.
Прошел год – и чувство должно было совсем улетучиться. Могли появиться новые романы и отношения. Могли, но не появились. У меня не было даже и квази-романа. Все не так просто, и это заставляет вспоминать прошедший роман, как то, что все же получилось. То есть, как до некоторой степени чудо, особенно для такого человека, как я.

Вновь приехал на Мосфильмовскую, разобрал два дивана – и поехал на Саратовскую, смотреть первый вариант квартиры, – через Университетский, Комсомольский и Третье кольцо.
Квартира оказалась коммунальной. Сама по себе неплохая, хотя большая комната меньше того, на что я рассчитывал, 15 с небольшим метра. Главное: хозяевам надо сперва найти новое жилье, и с их требованиями это будет трудно.
Хозяин маленькой комнаты – седой мужчина 60 лет с породистым носом. Его жена – лет 55. На стене их комнаты висит их двойной портрет современной техники, где им лет на двадцать меньше. В другой комнате живет парень, лет 16-ти, с матерью.
Доехал до дома Лесбии и Кота. Лесбия как раз собиралась есть – и предложила мне макароны. Кот как всегда в компьютерной игре, даже не отвлекся поговорить со мной.
Я привез мешок штанов, оставшихся от Маши-танцовщицы, почти новых, на очень стройного человека, но Лесбия их почти все отвергла. Заговорили о моем переезде, и Лесбия стала удивляться, что я хочу жить здесь, а не в Крыму. Я сослался на Кота. Она заявила, что совсем не готова с ним расстаться. Я напомнил, что это будет соседний дом. Она высказала сомнения, что Кот сам захочет жить со мной – и Кот тут же это подтвердил. Она не видит смысла в насильственном воспитании. А школу он закончит, никуда не денется.
 Я напомнил, что если бы не это воспитание – его не взяли бы в 10 класс! Она уверяет, что взяли бы...
– Что же я делал здесь два месяца? – изумился я.
– Не знаю!
Потом она сообщила, что ей надо заниматься с Котом английским, и я собрался уходить. Напоследок она показала мне, как сама повесила полку в кухне (это была полка, увезенная с Мосфильмовской). И я увидел, что она сделала именно то, чего я боялся: вкрутила саморезы в гипсокартон. И на них повесила полку.
Я предупредил об опасности, она заявила, что все нормально, и полка отлично держится – и для демонстрации слегка дернула ее. И полка рухнула на плиту, с жутким стеклянным звоном. Хорошо, что я стоял рядом и успел перехватить ее от обрушения на пол. Разбилась лишь одна тарелка, миска и последние два бокала с ирисами, из тех, что прожили с нами едва не двадцать лет.
Я держал полку, Лесбия и Кот изымали из нее посуду и стекло. Лесбия заявила, что все из-за меня, что если б она не дернула для показа, все было бы нормально. Напротив, хорошо, что это случилось теперь, а не ночью, скажем.
Потом они ушли читать «Счастливого принца» Оскара Уайльда по-английски. В это время я вешал полку. Проблема была – попасть в деревянную конструкцию под гипсокартоном, которую я же три года назад и создал. С инструментом было плохо, почти как у Мангусты. Придумал систему из болта и гаек, с помощью которой добился точной горизонтали по уровню. И думал, что, все-таки, эти одинокие девочки – ужасно беспомощны.
Напоследок я заговорил с Котом о математике. Ему дали, якобы, какое-то неопределенное задание – и я попросил взять телефон его учительницы, чтобы договориться с ней о дополнительных занятиях. Если это не получится, я позвоню Костюкову...
И тут Лесбия взвилась и стала орать на меня:
– Почему Костюкову?! Я не хочу о нем слышать! Если надо, у меня самой есть человек, который готовит к экзаменам!..
Я спросил, почему она кричит? Оказывается потому, что я предлагаю нелепые варианты и командую. Потребовала у Кота учебник математики, а потом стала орать, почему он весть день проиграл?! А час назад она уверяла меня, что ему и так поставят три.
Пока она кричала, а он оправдывался, я, не прощаясь, ушел.
Какой ужасный характер! И как это я вытерпел его так долго? Даже тогда, когда я не сделал ей ничего плохого, скорее наоборот, она позволяет себе орать на меня, как на того, с кем можно не церемониться.
А ночью она позвонила на мобильный и стала говорить о варианте квартиры на Саратовской, который нашла в интернете. И еще раз поблагодарила за полку. Это было вроде извинения.
Такая она всегда.

Я проявляю редкий для разведенных отцов интерес и беспокойство о ребенке – она воспринимает это, как покушение на свои права на него. Ее злит любое мое вмешательство в их жизнь, словно напоминание или указание, что она не справляется с ситуацией. А этого она допустить не может! Поэтому они оба убеждают меня, что продавать Константинова не надо, никакого толка не будет. Но я хотя бы буду ближе жить, делать с ним уроки, общаться с учителями. Мне будет лучше видна картина.
У меня тоже есть гордость – и мне унизительно иметь сына, за которого стыдно.

Умер Генна, Геннадий Григорьевич, муж Тамары. Мама говорит, что от того же, отчего В.И.: ослабление сердечной мышцы. А еще в середине сентября они ходили с ним купаться в Омегу. И он лихо пил коньяк.
Мама хочет попасть на похороны, но ей надо продавать квартиру. И я не могу ее заменить.
К этому давно шло, и я понимал это летом, но так и не доехал до них. Я не выношу формальных отношений и встреч из чувства долга, да и не считаю себя чем-то должным. Но вдруг оказывается, что человека больше никогда не увидишь.
В 50 перспектива становится слишком близкой, чтобы сообщение о смерти знакомого человека не напоминало о том, что твоя пьеса здесь – тоже кончается.
Понятно, что временность жизни обеспечивает ее ценность, и что мы ничем не заслуживаем бессмертия, но все равно хочется бунтовать против этого удела.
Ни один человек в глубине души не приемлет собственную смерть – и ищет инструменты борьбы с этой мыслью и истиной. Брошенные, обреченные на смерть люди ищут утешения и чего-то надежного.
И все-таки знать человек может лишь несомненное, наблюдаемое и проверяемое. Никто не усомниться в рассветах, закатах, даже в абстракциях, типа любви, ибо ее психологический феномен несомненен. Но верить человек может во что угодно. Вера не терпит критического анализа, ибо он ограничивает ее полет. Вера нужна именно для невозможного – гордо заявляют Тертуллиан с Кьеркегором. И когда-то мне это нравилось, но теперь, хладнокровно оценивая подобные заявления, я не вижу ничего, кроме детского невротического страха жизни и страха смерти, с ней напрямую связанного.
...Я не утверждаю, что все естественное – хорошо, хорошо не с точки зрения природы и выживания человеческого вида, а с точки зрения морали и индивидуального счастья. Природа не знает индивидуума. Идея личности вышла из цивилизации. И уже из идеи индивидуума проистекает идея индивидуальной свободы и счастья. И эти идеи вступают в противоречие с материальными условиями жизни.
Но больше всего они вступают в противоречие с неготовностью человека быть свободным. Ибо приходится быть свободным и от своих «естественных» инстинктов тоже, то того, что очевидно приятно и близко лежит.
Реальная человеческая свобода очень относительна. Но даже такая – безумно трудно достижима. И прежде всего она нужна, чтобы видеть реальный мир без страха, предрассудков и фантазий. Ведь только тогда можно разобраться в этом мире – и, следовательно, начать понимать жизнь.

***

Низкое темное небо, высокая сухая трава. На светофоре я, наконец, могу отвлечься от мокрой дороги и посмотреть вокруг. Глухие заборы, грязь, заброшенность … – я с досадой отворачиваюсь, включаю щетку, чтобы очистить от воды заднее стекло, – пока Клэптон поет про свою любовь к неизвестной Лейле… Естественно, я тут же вспомнил благоустроенные шоссе в… скажем, Турции, в этих дурацких пальмах, гибискусах и бугенвиллиях вдоль низких металлических оградок. И почему-то испытал раздражение. Чего они, блин, выпендриваются – и мешают испытывать высокую метафизическую тоску? Или, может быть, воспоминание колет глаз, намекая, что Россия – безнадежна и жизнь в ней бессмысленна? Вот о чем говорят дороги. Вот чего не хочется признать. Это же значит признать, что я напрасно зарезал свою жизнь – или кто-то зарезал ее за меня.
Однако следом идет другая мысль: так ли важны благоустроенные шоссе, хороший вид, щадящий климат, экзотические цветы и много солнца – которые соблазняют нас, людей сумрака, мечтать о юге, как о болеутоляющем? Не важнее ли всей природы – человек в ней? Что мне природа и климат, если люди, этот климат населяющие, – мне чужды и неинтересны? Может быть, я их еще пойму и полюблю – тогда другое дело! А если нет? А если наша разница все равно останется очень большой – да и как иначе, если условия нашего развития были столь разными?
Юг – это миф. Миф, который придумали на севере. Люди все время выдумывали мифы о рае, и юг для современного человека – это современный вариант рая, не очень дорогого и легко достижимого.
Поэтому «рай» не утешит – и станет скучен через четыре дня. Лишь от безвыходности можно со временем привыкнуть к нему и даже найти в нем прелесть. Но тогда он уже не будет «раем», а будет обычным домом. А обычный дом по определению не может быть раем, то есть местом мечты.

В январе прошлого года я боялся, что попал в ловушку любви к Мангусте. Скоро выяснилось, что любовь не очень большая – и я, как легко попал в нее, так легко из нее выскочил, – и охотник ушел и унес ловушку с собой.
Я боялся, что рискую свободой, которой я так долго добивался. Оказалось, что вернуться к ней гораздо легче, чем я думал. Труднее было пребывать «в плену». Оказывается, я ничем не рисковал, кроме того, что узнаю, что напрасно боялся и что мне так легко будет порвать – и так трудно жить после.
Что ж, это важная информация, внесшая коррективы и в образ Мангусты, и в наш роман, пусть даже постфактум.

Что я увидел в Москве, 30 лет спустя: во-первых, это совсем другой район, вообще не узнать. Я застал еще деревни. Во-вторых, очень много вьетнамцев, которые живут в доме и все сплошь здороваются. Некоторой количество мусульман, тоже очень вежливых. Некоторое количество неизвестных русских, в том числе несколько красивых барышень. Тоже часто здороваются. По этому признаку я определил, что они тут живут недавно – и здороваются на всякий случай, вдруг я местный старожил?
А я такой и есть. Поэтому помню некоторых из тех, кто жил тут еще в мое время. Эти никогда не здороваются, хотя они как раз могли бы, ибо мы давно знаем друг друга.

Эякуляции не было так давно, что она стала происходить на дорожке тренажера, на котором я бегаю голый, и «достоинство» болтается, как хочет.
Ну, в общем, тоже выход.

Не сомневаюсь, что Лесбия нашла обидное для меня объяснение, почему я занялся Котом: мой роман накрылся, и творчество, вопреки амбициям, тоже. Вот от нечего делать и занялся.
Со мной она очень лаконична и формальна – и быстро зовет Кота, который тоже не расположен говорить, потому что занят игрой.
Я думал поехать сегодня к ним, очутившись в Москве – но понял, что меня никто не ждет.
Два дня я собирал мебель, уложил в гостевой комнате на втором этаже два слоя пробковых матов для звукоизоляции, воспользовавшись тем, что там нет мебели: ту, что была, мама продала (кровать, впрочем, пришлось разобрать). И все равно выслушал от мамы, что я все сделал не так! Вчера она уехала в Севастополь, я остался с Мэгги.
А сегодня поехал показывать Константинова риэлтору Лене Назаровой. Разговорчивая, довольно молодая женщина, которая очень быстро ходит. Тамара встретила нас нормально: переживает, что приходится расставаться с такой хорошей квартирой и с таким хорошим хозяином. Лене квартира понравилась, она ожидала много худшего.
По дороге говорили с ней о вентиляции и изменении внешнего облака Москвы. Каждый день (ночь) она совершает пешую прогулку в виде спорта. Дойдя до метро, сказала, что сегодня гулять уже не будет.
А потом я возымел желание с кем-нибудь увидеться. Костюков дважды оборвал звонок, Пудель оказался на дне рождении своей мамы, Маша Львова поехала на Вьетнамский рынок. В Текстильщиках, как я сказал, меня не ждали. И я позвонил ОК. И не ошибся. Она хоть и занята, шила халат Пузану на д/р, но согласилась встретиться. Это один из немногих людей, которые всегда хорошо ко мне относились – несмотря ни на что.
Я шел под дождем от Китай-Города до Чистых Прудов – мимо своих старых квартир. Особенно странное чувство возникло на Потаповском. Я будто не уезжал, настолько все мне здесь дико родное! Как так вышло, что я теперь здесь только гость?
У метро Чистые Пруды, пока я ждал ОК, ко мне подошел Филипп Кусакин, который мне и нужен был. Я хотел его спросить: что было в тех записках, которые они с покойным Женей Кемеровским тырили из московской Стены Плача? Он ответил, что тырил Женя, но читали они оба. Что же там было? Всякие глупые просьбы: хорошо укомплектованного мужа в костюмчике, денег – и все такое. Без подписей – это важно, ибо портит мне всю интригу (в моем рассказе).
Тут появилась ОК – и мы пошли в ближайшую «Шоколадницу», где взяли по коктейлю, а потом еще по одному. Я вспомнил, как в школе с двумя друзьями ездил в центр, в бары, где мы пили коктейли, словно взрослые. Тогда таких мест было страшно мало, теперь – страшно много. И все равно тут было людно.
Говорили о религиозных фанатиках, о противных детях, которые не хотят учиться. Оказывается, ее Данила в 11 классе перевелся в школу-экстернат на Савеловской, где сдал годовую программу за полгода – и стал готовиться к поступлению в вуз. Это был бы выход для Кота, но в любом случае, мне придется контролировать его уроки.
Я извинился, что выдернул ее сюда, она не высказала никаких претензий. Вот если бы Пудель стал ее снова выдергивать, она бы отказалась. Из чего я сделал вывод, что он часто это проделывает.
Четыре коктейля обошлись мне в 1200 р. с чаевыми, хоть ОК и порывалась заплатить. Я позволяю себе иногда сорить деньгами и думаю, что встречи с остатками друзей того стоят.
С ОК мне легко – и так было всегда. Она чуткий и хороший собеседник. В ней нет ни понтов, ни скованности. И мы отлично обошлись без всех намеков на прошлое и еще каких-нибудь скользких тем. То есть вели себя, как настоящие друзья.
А потом я пошел к Маше Львовой, вернувшейся с рынка. У нее живет спящий Сергей Ануфриев, который так и не проснулся. Она угостила меня вьетнамским чаем, я принес итальянское печенье из ближайшего супера. Еще был имбирь, ростки фасоли, хлеб и сыр. Очень хорошо поговорили о ее жизни в Одессе, путешествиях, снова о проблемах с Котом. Все дети ее друзей были в школе круглыми троечниками.
– Ну, об этом я могу только мечтать!
Она тоже заговорила об экстернате. Идея крутится в воздухе. У нее несколько новых картин, и мы поговорили о вывозе картин с Украины – и вообще о вывозе картин: я вспомнил, как «вывозил» свои картины в Америку в 90-ом. Говорил много, как соскучившийся. Жаловался на то, что ничего не успеваю – ничего не делая. Это действительно беда последнего времени. Я в значительной степени справился с несколькими психологическими проблемами, почти примирился с одиночеством, свыкся с новым образом жизни. Но кроме этих «достижений» – ничего больше!
Она сказала, что, может быть, заедет ко мне завтра – после больницы мамы. Еще она хочет со мной в Турцию.
Сидеть долго я не мог – меня ждет некормленная и негулянная Мэгги.
Зато дома за ночным обедом посмотрел очень удачную и смешную комедию «Рыбка по имени Ванда». Американцам неожиданно удался «английский» фильм. И русская тема там тоже любопытна, хотя и понятна для 88 года.
Снег почти растаял, снова потеплело, +4, а в Крыму сказала мама, +21, вода 17-18. В Москве мелкий дождь, сырость, но меня это совсем не раздражает, даже как-то успокаивает. Если бы это было бы всеми моими проблемами.

Я вижу, что ткань того, что радовало в жизни, истончилась почти до полной прозрачности. Вот она – проблема! Я живу в мире, который ничем не может меня увлечь. Бывают отдельные вспышки, такие римские каникулы, но и они – как сквозь стекло. Душа пуста и выжжена. Может быть, это неизбежное свойство возраста, и со стороны это кажется мудростью. Но это очень неприятное ощущение.

Бог – это зеркало, которое отражает наши страхи и надежды.
Или так: нет никакого Бога, есть зеркало, которое отражает наши страхи и надежды. Это если использовать образ Оскара Уайльда из его сказки «Рыбак и его душа».

***

И глядят испуганные дачники
В голубой междупланетный холод.
Сладкий яд любовью обозначили:
Не нашли, мол, имени другого.

В балаганы ради смеха мелкого
Забрели. С надеждой и упреком
Посмотрели в треснувшее зеркало,
Нарекли его с размахом – Богом.

***

Случайности стихосложения: вышел сегодня гулять с примерно шестью строчками стиха из восьми. И все думал и искал: что бы написать в этих двух недостающих? Вдруг навстречу заплаканная девушка, почти девочка, лет 15-ти, ругает кого-то по мобиле: «Ты торчок, да – это ты!» Любовная драма. И тут же понял, что в этих двух строчках мне надо написать про любовь.
Заодно подумал, что вот таких драм я себя, слава Богу, лишил! Лишил себя и счастья, которое бывает в начале истории, – чтобы больше не знать отчаяния конца. Впрочем, все мое «лишение» заключается в том, что я не ищу любовной истории, не способен переоценивать достоинства человека вообще и женщины в частности. Не способен воображать, верить, что некоторые пруды бездонны.
Кстати, это уже, по меньшей мере, третье стихотворение за эту осень, созданное благодаря прогулке в лес. То есть, все стихи после Крыма. Процесс создания стиха даже из восьми строчек – долог, и в один присест он (стих) не делается. И лес тут каждый раз помогает.

На вечере Дины Рубиной в КЦ «Москвич» в Текстильщиках: 4/5 публики – женщины. 9/10 – немолодые. Публика почти полностью русская, никакой этой еврейской тусовки.
Дину я читал еще в 82-ом году, благодаря Лесбии, и сильно оценил. Это темноволосая, умеренно полная женщина, лицо (в театральный бинокль) не то чтобы красиво, но симпатично – и без особо ярких национальных черт, за исключением носа, тонкого и выгнутого. Держалась она очень уверенно: у нее большой опыт выступлений, как она заявила. Основной же прием: веселить публику, не касаясь ни одного серьезного вопроса. Кажется, что находишься на выступлении юмориста. Прочла всего два рассказа: про ее выступление в колонии, еще в 17 лет, и про Одессу. Все остальное время – отвечала на записки, но очень неконкретно, поверхностно. Они были лишь поводом вспомнить какой-нибудь анекдот из жизни. Шутки отдают отработанностью, а истории – анекдотичностью, то есть специальной обработанностью относительно правды. За два часа она ни разу не села, даже читала рассказы стоя, с художественным чувством, меняя голоса, подражая произношению. Выступление достаточно яркое, но неглубокое.
Пошел я на нее, потому что услышал вчера ее на «Эхо» у Ксении Лариной, где была и реклама этого вечера. Привлекло именно то, что в Текстильщиках, то есть я смогу зайти потом к Коту. Хотя решение ехать созрело лишь сегодня утром: а почему бы нет? Все – разнообразие. И место известное.
Хорошо, что я не знал цены билетов: в кассе они стоили от 1200. Но я купил с рук за 500. Еще 50 отдал за бинокль. Дважды пил кофе в буфете.
А полдесятого позвонил Коту. Он один, Лесбия на даче, вчера уехала. Без особой охоты, но он меня принял. Поговорили о сыне Аллы Киселевой, к которому она поехала в колонию, оставив нам собаку, про смерть Геннадия Григорьевича... Кот спросил, почему ему не сказали об этом раньше. Я удивился, что он вообще о нем помнит. А оказалось – очень хорошо.
Я спросил про математику – и для проверки задал вопрос из своей повести: что такое синус? И Кот поплыл. Потом вместе по интернету выясняли, что же это такое? И я не только понял сам, но и растолковал Коту: отношение противолежащего катета к гипотенузе. Главное, я сперва все не мог понять, что такое «противолежащий катет», чему он противолежит? Всего-навсего – к острому углу треугольника.
Заварил турецкий чай, но даже не успел его выпить – побежал на электричку.

Если когда-то, даже еще этой весной, я думал, что свобода обеспечит мне «приключения» и «яркую» жизнь, то теперь я вижу, что ничего подобного. Моя свобода – очень осмотрительна и боязлива. Мне проще ломануться за сотни или даже тысячи километров, чем завести роман у себя под носом. К тому же я искусственно сократил поле поиска. Живи я в Москве, веди активную богемную жизнь – кто знает? С другой стороны, я только рад, что у меня нет этих случайных романов – настолько я перестал верить в женщин и смысл отношений с ними.
Смысл – еще в каком-то опыте, но я не тот человек, который легко выходит из романа, когда он заканчивается. Ломка слишком тяжелая. И я не хочу приближать человека, чтобы не делать ему больно, если не смогу оправдать его ожидания и его любовь. Если не смогу любить его так, как он того хочет. А я наверняка не смогу...

Год назад Мангуста виртуозно ударила в некоторые мои болевые точки, породив мощный комплекс. Хуже всего, что я сам все или почти все это знал про себя. Поэтому сразу поверил. Именно потому, что знал – случился кризис в августе 11-го, самый сильный после 94-го. Даже в сентябре 10-го такого не было. И если в сентябре 10-го или в марте 94-го кризис был связан с любовью, то летом 11-го – нет. Хотя если бы настоящая любовь была и был бы рядом важный и любимый человек – его бы не было.
Этот год я посвятил изживанию порожденного комплекса, но достиг очень мало. Пожалуй, лишь в живописи. Но я и близко не стал доволен собой и своей жизнью. Она хоть и не наполнена ничем дурным (вроде) – все равно какая-то неполноценная. Как у тихого сумасшедшего в устроенном им самим индивидуальном дурдоме. В котором главное терапевтическое средство – чтение и как бы творчество. Только чтобы не сходить с ума и не наложить на себя руки.
Но я-то знаю правду, что это больница, а не настоящая жизнь. Что реабилитационный период затянулся. Может быть, поэтому столь резко решил продавать Константинова и купить свою квартиру в Москве – себе! Где в очередной раз все начну сначала.

Не спал всю ночь, в десятом заснул, в 12-ом – эсемеска от ОК: умер Слава.
У него был диабет, но он продолжал квасить. Было ясно, что он долго не протянет, но я не думал, что все кончится так быстро. Весной в переписке с ОК я советовал ей уйти, пусть временно, хотя ставил этот шаг в зависимость от его болезни.
Она попыталась, но так и не ушла. И оказалась права, хотя сама назвала себя слабой. Ушла бы – теперь звала бы себя убийцей. Впрочем, я уверен, она и сейчас так себя зовет: мол, отравила ему последние месяцы жизни!
Естественно, я предложил помощь.
Чего скрывать: в ее жизни это решающее обстоятельство. Она наконец свободна, как она хотела. Слава не отпускал ее, Пудель не поддержал, когда она уходила от Славы, в расчете на него, жить ей было негде (она жила какое-то время у славиной мачехи!). Она вернулась, она ценила любовь Славы, который был согласен на все, только чтобы она осталась с ним.
Конечно, история этого года не прибавила ему здоровья. А юбилей Пузана, наверное, поставил точку. Ну, что ж, он был далеко не идеальным мужем, хотя ему досталась почти идеальная жена.
Самое очевидное, что теперь она начнет жить с Пуделем, если, конечно, их отношения не испортились после бурного лета. Есть небольшая опасность: ее отношение ко мне. Исчезла важная для меня формальная причина, почему я не могу иметь к ней чувств.
Из Золушки, жены-рабыни, она превратилась в завидную невесту. Ее мечта и правда сбылась – и никак иначе она сбыться не могла. Теперь она свободна строить свою жизнь заново. Теперь она – относительно сохранившая честь вдова. Судьба вняла ее страданиям. Вняла самым простым и очевидным способом.
Мне жалко Славу, пусть он целиком творец этого финала. Жалко именно за то, что, все зная про болезнь и будущее – он не мог не идти хладнокровно к смерти. Вот кто подлинный morituri, о ком я думал вчера. И это на фоне попыток жены уйти от него. Он был один из многих спившихся художников, бросивших живопись и творчество, примкнувших к толпе православных, принимавших всех слабых, неспособных держать себя в узде. Впрочем, он и в православии себя не держал, но, видно, успокоился. Как и другие – стал писать иконы. Он не пробовал измениться, ему проще было все побыстрее отыграть – среди понимающих его приятелей.
Простота однозначно хуже воровства. Когда люди упрощают свою жизнь – она очень быстро деградирует. Это видно по всем православным «хиппи». Они спиваются, на них страшно смотреть, с ними не о чем говорить. И они мрут, как мухи.
Вообще жизнь слабых русских людей – страшно нездоровая, как все популярное, вещь. Они хватаются за православие, чтобы хоть за что-то схватиться – потому что за нее схватились их друзья, потому что бетонный забор глядит в окно. Почему в этой бетонной стране – такие слабые люди? История истребила всех сильных? Они живут, как дети, и губят себя – почти не осознавая этого. В них есть ум, таланты, амбиции – и из них ничего не выходит за самым редким исключением. Все они (мы) Обломовы той или иной выделки. Лишь люди с иноплеменными корнями на что-то тут способны, хотя чаще всего – разделяют общий недуг. Это недуг условий, земли, ее инерции, равнодушия, предрассудков.
Альтернатива – быть одному. Теперь, я как никто знаю, как это сложно. В 94-ом я этого не выдержал. Я и теперь едва это снес. При всей моей гордости и силе воли.
Люди гибнут один за другим. И я мог бы погибнуть, очень легко, два года назад. Но судьба для чего-то пощадила меня. Неужели для рисования домиков или бесплодной тоски? Нет, нет, нет! Надо отплатить за этот дар. Это будет мое «мори».

Россия – страна с почти официально утвержденным культом смерти. Здесь разработан детальный ритуал умирания. Богохранимое государство век за веком делает все от него зависящее, чтобы убить побольше своих подданных. Но и подданные не отстают и со своей стороны выходят со встречным планом.
Жить, радоваться жизни, беречь здоровье, нормально лечиться – считается в этой стране мещанством, чем-то безвкусным и неприличным. И ладно, если бы люди быстро сгорали ради идеалов и больших творческих достижений, мол, – чтобы высоко взлететь нужно мощное и опасное топливо! Ничего подобного: мощное и опасное топливо используется для взрыва на земле.
Всякая религия («традиция») учит смерти. Сократ считал, что смерти учит философия. Тогда в России любой бездомный пес – философ, потому что ничего тут не делают с такой легкостью, как умирают. Жить – трудно, умереть – легко. Хоть и неприятно. Религия лишь помогает тебе в этом простейшем выборе, снабжает его инструментарием. Чтобы жить – надо постоянно грести, как пловец, проявлять трусливую осмотрительность, скучную умеренность, исправлять, заделывать пробоины. Религия не ценит жизнь, поэтому не ценит усилий пловца. Ему и самому только дай повод не грести – и дай какую-нибудь анестезию, чтобы он не заметил, что тонет. Водка, православие и коллектив вполне с этой ролью справляются. Или тусовка и торч под хорошую музыку. Тоже такая традиция. Называется «хиппизм».
Существует много способов самоубийства, бывает и растянутое самоубийство – его и практикует большинство людей. Они так и не научились жить, они не нашли в жизни ни смысла, ни радости. Вся их радость – коллективное свинство под тяжелый дринк. После которого они будут мучительно умирать, сперва в переносном, а скоро в буквальном смысле. А жизнь станет еще сложнее и тошнее.
Именно поэтому почти все взрослые люди кажутся мне детьми. Хотя я и сам недалеко ушел.

Позвонила ОК. Она рассказала, что Слава болел месяц, у него болела левая половина груди, но к врачам идти отказывался, просил ее делать массаж. А сегодня утром встал, выпил кофе, сел в кресло – и умер...
Она считает – сердце.
– Вот так бывает, – сказала она.
При этом она как всегда спокойна, по голосу ничего не видно. Сказала, что поминки будут в трапезной при каком-то храме, поэтому не пойду – не хочу даже приближаться к таким местам.

Много раз писал о странном феномене сознания: присутствуя почти постоянно в моих мыслях, Мангуста практически мне не снится. Проще всего это объяснить, что она отсутствует в памяти как свежее жизненное впечатление. Но порой мне снятся люди, которых я не видел много дольше Мангусты – и с которыми у меня не было таких глубоких отношений.
В чем же дело? Я думаю, что дело в вожделении: образы женщин из снов отражают мою сексуальную тягу. А Мангуста не вызывала моего вожделения – либо сексуальный контакт происходил раньше, чем вожделение могло созреть.
Собственно, период увлечения Мангустой пришелся на время очень низкой сексуальной активности, после тяжелой болезни, после всех потрясений. И с тех пор шел только по затухающей.
Когда-то я не испытывал вожделения, лет с 17-18-ти, когда обозначил вожделение как зло – и прямо выжег его из себя. И долго воспринимал секс как зло и гадость – когда уже жил с Лесбией. Но постепенно привык, он стал мне нравиться, более того – его стало мне не хватать. Он стал жизненным допингом, как водка для алкоголика. Вот тогда я первый раз испытал похоть. И так как в семье мне секса или радостей от него стало не хватать, я стал смотреть на сторону. Я лишь смотрел, ничего больше, но муку похоти вполне узнал.
Часто мучила она в Крыму, когда я оставался один. Именно сексуальная жизнь развращает человека, а не отсутствие секса. Тяжел период отнятия – или когда красивая женщина долго находится рядом. Но если ты живешь уединенно и не разжигаешь себя «запретными» картинками – никакого сексуального желания практически нет. Оно затухает буквально до нуля, если не до отрицательных величин.
Поэтому интересе к Мангусте – совсем не сексуальный. Это, скорее, тщеславие, интерес внешней оценки, подтверждение собственной ценности. Плюс общение, конечно. Возможность глубоко и без прикрытия говорить с человеком – и даже делать что-то взаимное. Человеку нужен человек, это факт.

Низкое темное небо, высокая сухая трава. На светофоре я, наконец, могу отвлечься от мокрой дороги и посмотреть вокруг. Глухие заборы, грязь, заброшенность … – я с досадой отворачиваюсь, включаю щетку, чтобы очистить от воды заднее стекло, – пока Клэптон поет про свою любовь к неизвестной Лейле… Естественно, я тут же вспомнил благоустроенные шоссе в… скажем, Турции, в этих дурацких пальмах, гибискусах и бугенвиллиях вдоль низких металлических оградок. И почему-то испытал раздражение. Чего они, блин, выпендриваются – и мешают испытывать высокую метафизическую тоску? Или, может быть, воспоминание колет глаз, намекая, что Россия – безнадежна и жизнь в ней бессмысленна? Вот о чем говорят дороги. Вот чего не хочется признать. Это же значит признать, что я напрасно зарезал свою жизнь – или кто-то зарезал ее за меня.
Однако следом идет другая мысль: так ли важны благоустроенные шоссе, хороший вид, щадящий климат, экзотические цветы и много солнца – которые соблазняют нас, людей сумрака, мечтать о юге, как о болеутоляющем? Не важнее ли всей природы – человек в ней? Что мне природа и климат, если люди, этот климат населяющие, – мне чужды и неинтересны? Может быть, я их еще пойму и полюблю – тогда другое дело! А если нет? А если наша разница все равно останется очень большой – да и как иначе, если условия нашего развития были столь разными?
Юг – это миф. Миф, который придумали на севере. Люди все время выдумывали мифы о рае, и юг для современного человека – это современный вариант рая, не очень дорогого и легко достижимого.
Поэтому «рай» не утешит – и станет скучен через четыре дня. Лишь от безвыходности можно со временем привыкнуть к нему и даже найти в нем прелесть. Но тогда он уже не будет «раем», а будет обычным домом. А обычный дом по определению не может быть раем, то есть местом мечты.

ОК не звонила и не пригласила на похороны. Мне позвонила Маша Львова, от которой я и узнал, где и когда, но, естественно, не пошел. Я пообещал себе больше без крайней нужды не переступать порога этого заведения с золотыми куполами. Маша сказала, что очень меня понимает. Но пойдет. Вежливость? Она общалась со Славой, кажется, еще меньше меня. Но я сомневаюсь, что ее позвала сама ОК, и к православной тусовке она, вроде, не принадлежит. Я даже удивился, узнав о ее участии в похоронах.
Похороны – тоже тусовка, и для кого-то участие в них, особенно если покойный тебе не особенно дорог, может иметь известный интерес. Это возможность хорошо поесть, выпить, поболтать. Ну, и показать себя, конечно.
Будь похороны не церковные, я, может быть, и пошел. Просто посмотреть на живых – и показать, что я еще тоже жив. Парадокс похорон – увидеться с живыми.
Кстати, Леви-Строс интересно описывает обряд похорон у бороро: он представлял собой трехдневное действие, изображающее скитание души после смерти, ее встречи с другими душами – и уход ее вместе с ними в одну из двух деревень умерших, которые были не на небе, не под землей, а в этом же лесу.
Из этой книжки («Печальные тропики») очень хорошо видно, как начинается религия, как элементарны ее основания. И что храм в середине поселка или города – это мужской дом в середине деревни.

Позвонил Пуделю и спросил, как прошли похороны? Он был только на отпевании, на кладбище и поминки не поехал, якобы надо было забирать Егора. В отличие от меня, он, похоже, не говорил о смерти Славы с ОК. Значит, у них и правда серьезная ссора. Впрочем, разве это не она сказала, что «Олег меня предал», чтобы были вопросы?
Было много людей, архитектурно-хиппового-иконописного круга, даже Стас пришел, вместе с Ирой, естественно. И Приква на костылях. Так я узнал, что в мае она сломала шейку бедра. Просто шла в деревне по дороге. Такие там дороги.
Пудель спросил про культурную жизнь – и вспомнил про концерт Макклафлина... И лишь потом сообразил, как это нелепо. Умер человек, которого мы так долго знали, сегодня его похоронили – а мы, как ни в чем не бывало о «культурном». И ведь то же самое будет с нами – и тоже кто-то упомянет о нашей смерти – а потом начнет о чем-то более животрепещущем.
Рассказал Пудель и о Леше Борисове, который по-прежнему пьет – и в одной из пьянок познакомился с бурятом из досана, из которого Теря в свое время приобрел «танки». История, по его словам, темная, едва не с воровством, потому что он сам принимал в ней участие...
Вот так мы и живем: ни жизнь свою не ценим, ни смерть (чужую). Типа, актер просто ушел со сцены. Мы потрясающе холоднокровны и невозмутимы. Слишком много вокруг смертей, чтобы мы могли принимать их близко к сердцу.

Прошедший год не прошел зря: я благодаря почти ежедневным небольшим тренировкам стал физически сильнее, пусть я не победил спину, ради которой все затевалось. Лучше стал мой английский, выросла живописная техника. Более того, я научился воспринимать свое одиночество как благо, а не как трагедию. Мне оно стало нравиться – так, что мне даже страшно представить теперь кого-то рядом на правах жены. Еще немного, и я вполне созрею до зимней жизни в Крыму, без никого, что недавно казалось абсолютно невозможным. Мелкими шашками я все же двигаюсь ко всем поставленным целям. И прогресс бывает заметен лишь по прошествии изрядного срока. Главное, прогресс, а не деградация, что тем более утешает в моем возрасте.

Часто люди стоят на разных берегах одной реки, смотрят на нее – и им кажется, что они похожи, потому что смотрят на одну реку. Но это не так, потому что они смотрят из принципиально разных мест.
Мне кажется, таково было мое «сходство» с Лесбией: мы смотрели на одно, любили одно, и нам казалось, что мы очень похожи. Но то, что Лесбия любила эстетически, туда я вкладывал религиозную веру. Я понимал слова буквально и хотел жить согласно открытым идеалам.
Очевидно, что так жить нельзя, особенно с маленьким ребенком, особенно в СССР. Жизнь требовала компромиссов, но принуждение к ним шло не столько от жизни, сколько от Лесбии – и это убивало нашу любовь. Вместо любви остался страх жить в этом мире в одиночку.
Теперь я отчетливо вижу, что моя тоска одиночества – это страх маленького оставленного мальчика, обиженного, что его бросили. Может быть, тоска всегда – это страх и обида? Страх встретиться одному с любым препятствием?
Это притом, что я преодолел столько препятствий и главным образом один! И все-таки, если гипотеза верна, лишь по отсутствию тоски я смогу судить, что мальчик вырос.

Интересно, что когда Мангуста стала писать мне личные письма – я был к ней абсолютно равнодушен. Это вообще был крайне неподходящий для соблазнения момент: я был после тяжелой операции, калека с калоприемником в ожидании новой операции. Секс и женщины были последней вещью, которые интересовали меня в этот период. Я все еще переживал о Лесбии – но как о человеке, как о потере привычного и близкого. И тут Мангуста со своими письмами... Я был, конечно, тронут, благодарен, но обжегшись на ОК, я не хотел, чтобы из благодарности выросло увлечение. И специально за этим следил. Хотя на словах проявлял к ней интерес, чтобы не обидеть... Она не впечатляла меня ни внешне, ни своими постами. Не видел я и особой духовной близости.
Однако она была упорна – и таки приручила меня, особенно незадолго до операции, когда я был раздавлен «изменой» Лесбии.
Больше всего меня привлекала возможность поехать в Израиль – как некая встряска, смена ракурса жизни. Я хотел новых положительных впечатлений – после больницы, «белки» и истории с Лесбией.
Я даже пытался уменьшить ее пыл, остудить чувство ко мне, понимая, что ее миф обо мне не выдержит испытания реальностью, что она слишком много навоображала – и я честно предупреждал ее об этом. Кажется, я не занимался ничем так последовательно и упорно, как саморазоблачением. Но это, скорее, лишь укрепляло ее чувство.
Моя ситуация была обратная: я недостаточно ее ценил, не был ею увлечен – и я боялся при встрече разочароваться совсем. И был приятно изумлен, что от личного знакомства она не проиграла, а выиграла. В отличие от меня. Чего я и боялся. Хотя я ли не старался быть на высоте ожиданий?
Я совсем не ожидал того, что произойдет в Израиле – это случилось совершенно внезапно. Я был всем очарован – и Мангустой тоже. Она в комплекте с Израилем и моей свободой дала мне ощущение счастья, которого я не испытывал много-много лет – еще после таких испытаний!
По дороге из аэропорта в Жаворонки я прилагал специальные усилия, чтобы скрыть от мамы, как я внутренне сияю, скрыть свой глупый восторг.
Все было слишком хорошо, и я сразу это понял.
Все получилось согласно моим опасениям: будущая встреча уже не шла в сравнение с первой, а я живой загасил ее выдуманную любовь. Она утратила выдуманную любовь, я утратил ту, что возникла в декабре в Израиле.
И все же мы ценили наши отношения и допускали новые, более счастливые формы взаимодействия... До ее рокового наезда годичной давности.
Я был потрясен неадекватностью, несправедливостью претензий, ведь все, что я много месяцев делал – это утешал и помогал ей, в том числе материально. И вдруг дикий отлуп: я, мол, вмешиваюсь в ее жизнь!
Потом я узнал много нового о себе. После чего лишь незабываемый восторг первой встречи мешает мне вырвать Мангусту из сердца полностью. Я знаю, что она недостойна там быть, но все еще на что-то надеюсь. Что человек придет в себя после досадного срыва. Но прошел год – и ничего. Значит, она считает, что все делала правильно, как каждая женщина.
И ладно. Мне уже не хочется рядом никаких женщин. Как тогда, как тогда, когда она написала свое первое письмо. Колесо повернулось.

Мангуста вошла сегодня в стеклянную дверь в мастерской по обжигу стекла. Я помню эту мастерскую на окраине Хайфы. Странно, что буквально за минуту до того, как я прочел об этом в ЖЖ Мангусты, я писал в ЖЖ одной немки про героиню Ингеборг Бахман, которая по своей принципиальной близорукости вошла в стеклянную дверь, что кончилось для нее трагически. Мангусте повезло больше, в худшем случае небольшое сотрясение.
Странно и другое: Мангуста возникла ниоткуда, из чистой виртуальности. Возникла тогда, когда я не прилагал никаких усилий понравиться ей, вообще не думал об этом. Она возникла немотивированно. И немотивированно исчезла – в чистую виртуальность, хотя я прилагал, на этот раз, серьезные усилия, чтобы нравиться ей. Парадокс.
Немотивированно возникла и немотивированно пропала. И правда: ветру и орлу, и сердцу девы нет закона.

Жизнь – это сложная шахматная партия. И вроде бы мы все профессионалы в этих шахматах, однако одни играют, как мастера, другие – как сапожники. Это мастерство оттачивается по ходу партии, хотя некоторые рождаются с талантом к данной игре. Тот, кто существует в пространстве игры, но, тем не менее, играет мало – остается дилетантом.
Вот кажется, и я до сих пор едва не дилетант. Я не могу предвидеть очевидные вещи, я пропускаю нужные ходы, хожу сломя голову, не признаю игровых хитростей, правил, игнорирую очевидную тактику, приводящую к результату.
Как тут можно победить?

Я понимаю, почему не хочу просыпаться: потому что во сне я среди людей. Мои сны наполнены людьми.

Иду я сегодня по поселку и вижу, что на одном участке топят баню. Позавидовал, но решил, что одной построенной бани уже хватит в моей жизни. Я строил ее так долго и тяжко, а пользовался так мало.
Моя жизнь тогда была однообразна и тяжела, особенно психически, и мне нужны были допинги, что-то, что вдохновляет. Дача, баня, Крым – стали этими допингами – в отсутствии такого обычного допинга, как левая любовь, которую я не мог себе позволить, хотя порой и увлекался.
Сейчас я понимаю, что все, что мне нужно – это работать, повышать мастерство художника, хорошо и глубоко писать. Прежде мне для этого не хватало времени, денег, места. Теперь у меня есть все! Я, наконец, свободен заниматься всем, чем хочу.
Уже и прежде была знакома проблема художника, который должен был каждый день уговаривать себя работать, доказывая, что усилия имеют смысл. Однако прежде для творчества было мало времени – и я объяснял себе, что лишь условия мешают мне развернуться.
Я верил в условия, поэтому так тщательно возводил сперва дачу, потом дом на Фиоленте. Теперь условия, во-первых, есть, во-вторых, я понимаю, что они не панацея. Главное: есть талант или нет? Или есть такой серенький, банальный?
Вот проблема! Уговариваю себя, что еще не все ясно, что, может быть, мне удастся достичь уровня – я ведь по сути лишь совсем недавно стал работать – а это как с тренировками.

Да будет воспет сражающийся на грани сна и яви, преобразующий ночное одиночество в сюжет, как повар преобразует добытые из грязной земли овощи – в восхитительное блюдо.
В глубине, в полной неизвестности ты экспериментируешь с адскими смесями искусства, пытаясь найти философский камень, который превращает любое полотно – в шедевр.
Почти нет шанса, что ты чего-то добьешься. В отсутствие помогающих связей тебе надо создать поистине шедевры, ценность которых будет очевидна даже слепцам и недоброжелателям.
Есть ли во мне этот потенциал? Я всегда считал, что есть. Но так считает почти каждый, кто выходит на эту тропу, иначе зачем сюда идти и мучиться? Соблазн славы? Но большинство художников считает, что достойны ее.
В моем положение только безусловный шедевр спасет меня, и тогда на страшном суде своей одинокой тоски – я буду оправдан.
Но объективно я крайне далек от него.

Сюжет: жил на свете один человек, который вдруг отчетливо понял, что достиг мистической грани, когда все начинает подчиняться ему, он стал хозяином событий, он может ими управлять, как машиной на дороге, как опытный писатель – мыслью в строчке. Жизнь сделалась ясной, как акварель, такой, какой хотел бы каждый, и даже в мелочах ему сопутствует удача. А мелкие неудачи в результате приносят больше пользы, чем вреда. Растет его известность, на которую он гордо не обращает внимания.
И он понимает, что многие достигают этого состояния, многие из знаменитых – или даже все они. И это не так уж сложно, хотя и требует известного опыта, усилий или даже преступлений, вроде договора с дьяволом, пусть чисто метафорического. И он помнит, что многие из этих счастливцев плохо кончили – как раз достигнув вершины.
Почему? Потому что дьявол потребовал плату? Или, может быть, потому, что не выдержали свободы, в которой очутились? Сопротивление вещей ограничивало их произвол и спасало от больших ошибок. На маленькой скорости и ошибки были маленькие, – не то теперь. Но наш герой считал, что овладел событиями лишь потому, что он покончил с произволом маленького трусливого эго и понял правила этой компьютерной игры, в которой прежде играл, как новичок, поэтому всегда проигрывал. А теперь, даже не задумываясь, он нажимает нужные кнопки – и страшные монстры превращаются в шелковых бабочек. Бабочки машут крылышками и приглашают героя на новый уровень компьютерного рая.
Единственная тень печалила новую солнечную поляну героя – предательская мысль о границе контроля: неужели его контроль над реальностью действительно безграничен – и не может возникнуть ничего, с чем он не сможет совладать? Не охватила ли его мания личного всемогущества, явный признак шизофрении? Или самое страшное, что он может расслабиться и упустить момент, когда зазнается и начнет ошибаться?
И в этот момент в его жизни происходит что-то страшное, что ставит под сомнение всю концепцию. Или не ставит. Или вся концепция – плод безумия, овладевшего героем (и автором).

Я всегда был нонконформист. Начал еще в школе, продолжил в институте, да так успешно, что вылетел из него. Потом воевал с оправославливанием друзей, потом – почти со всей современной литературой, уже в качестве критика.
Теперь воюю с религией...

Человеческий мир в своей основе жесток. Одни люди считают других людей за стулья, на которые можно сесть, которые можно сломать, сжечь, выбросить на помойку. Другие не «обидят» и стул. По аналогии с собой они наделяют вещи душой, сознанием и судьбой. Другие и живого человека воспринимают как вещь, бездушную, существующую лишь для его, имярека, пользы. Или вреда. 

Я – шпион, шпион за бытием. И каждый день я пишу донесения о том, что нашпионил. Искусство как таковое – разветвленная шпионская сеть и аналитический центр сразу.
Для кого мы шпионим, на кого мы работаем? Так я и сказал!

Я не могу надеяться, как когда-то, что мое будущее будет лучше, чем теперь. Нет, оно будет хуже и хуже: больше болезней, меньше сил, хуже вид... Возможно, я стану мудрее, что-то еще пойму и испытаю (ценное).
За исключением формального возраста у меня сейчас лучшее время: я еще достаточно здоров, у меня есть свобода, опыт, определенные знания. Для полноты картины мне надо объехать несколько стран – и я вполне могу это сделать.
Это все, на что я могу надеяться, хотя летом 10-го разве мог я надеяться на то, что случилось очень скоро? Я вдруг открыл новую дверь и стал сильно богаче. Хотя закрыл старую – и отрезал огромный кусок прежней жизни. Но только так я и мог пойти вперед.
Тогда мне надо было пойти вперед, создавая новый мир вокруг себя – взамен утраченному. Я создал еще не очень много. Вот моя надежда: достроить этот мир, в котором я буду полновластным хозяином, который никто не уничтожит, ибо не имеет от него ключей.

Пытаюсь более ясно определить, что мешает мне быть беззаботным, о чем спрашивал Рома. (Тогда я ответил ему, что, для начала, чтобы ребенок вырос – и я снял с себя моральную ответственность. А потом – я и не хочу полной беззаботности, как же тогда наполеоновские планы?)
Я лезу на стену и не знаю: имею ли я право это делать, точнее – могу ли я быть там, куда лезу? Может быть, меня толкает просто тщеславие, а не реальные способности? Ибо если бы они были – я бы уже долез, я бы уже стал чем-нибудь в том мире, куда я лезу.
Я знаю, что туда, не через стену, но потайными ходами, проникло много недостойных. Но, во-первых, меня такая победа не устраивает, во-вторых, мне все равно некому помочь, скинуть веревку, подбодрить. Я лезу на свой страх и риск в полном одиночестве. И, возможно, с самой неприступной стороны.
Я сомневаюсь в себе, я мучаюсь от того, что сомневаюсь – что я именно тот, за кого себя держу, что меня есть за что уважать, что моя жизнь не самая пустая и случайная. Я до сих пор не могу понять, не выдумал ли я миф о самом себе? Иначе – где успех, где какие-нибудь свидетельства, что то, что я о себе думаю – правда?
Их нет. Мой взгляд на самого себя – самообман! Все мои попытки взобраться на стену – пустые: я только трачу время, краски, деньги...
Вот ступень, на которой я сейчас нахожусь. А все остальное, кроме Кота, хорошо.

Про Кота: сегодня мне позвонила его классная, Лариса Владимировна, и сообщила, что он два дня не был в школе. Что у него нет ни одной оценки по ее предмету (физике), и она его не аттестует. Он посетил физику, кстати, всего семь раз за два с половиной месяца. Она грозит, что в конце декабря они соберут аттестационную комиссию, где будут решать вопрос об его отчислении. И просит зайти на следующей неделе к директору.
Сперва я поговорил с ним. Сегодня он, якобы, просто проспал, а вчера у них, якобы, была экскурсия на четыре урока, на которую он не пошел... Обещает сдать какую-то работу по физике, чтоб появилась оценка.
Он уговорил меня не говорить с мамой до его ухода на курсы. Сперва он даже хотел, чтобы я вообще не говорил с ней, не расстраивал ее еще больше, потому что у нее, мол, неприятности на работе.
Я хотел поредактировать текст, но теперь меня всего трясет. От бессилия. И я сделал небольшой круг по поселку. Поговорил с Лесбией. Она уже согласна на экстернат. А единственным средством воздействия на Кота считает – вообще перестать помогать, следить, заставлять: пусть получит то, чего он добивается, чего он заслужил, а у нее больше нет сил! Она готова, якобы, бросить его на произвол его собственной судьбы в любой день...
Это нереалистично, никуда она его не бросит. Хотя заставить его учиться я тоже не могу. Тем более отсюда.
Стал звонить в экстернат на Савеловской, по наколке ОК, но там никто не взял трубку.
Кстати, узнал, что в школе 1565, куда я так настойчиво пихал Кота, училась Майя Кучерская. Жаль, не знал раньше: был бы еще один довод для Лесбии. Хотя экстернат для подобных девиантных людей, вероятно, действительно лучше.

Если бы Мангуста меня любила – она не смогла бы ждать так долго: это не в природе женщин вообще и не в ее природе в частности. У нее все очень быстро: она быстро увлекается, быстро проводит атаку, быстро добивается своего, быстро любит, быстро разлюбляет.
То, что у нее сейчас, вроде, никого нет – ни о чем не говорит: много работы и проблем, плохое самочувствие. Возможно, и наша история ее как-то подкосила.
Я другого не пойму: прошел почти год, как мы расстались, разосрались – а я все не успокоюсь. Не вытравлю ее из себя. Ведь она была для меня лишь трамплином из отчаяния, переходным звеном от меня старого – к какому-то мне новому. Даже в моих снах ее нет, в то время, как Лесбия там днюет и ночует. В чем же дело? Что-то между нами не сказано? Но пауза затянулась. Я уже не верю, что что-то услышу.

С «утра» занимался школой. Узнал, что в экстернат на Савеловской в этом учебном году мы уже опоздали. От классной узнал, что Кота не было сегодня на первом уроке и части второго. И что его брехня про экскурсию брехней и оказалась. Я пообещал прийти в школу во вторник, к часу.
Кот клянется, что был на первом, хоть и опоздал. Причем его будила и моя мама, по телефону, и Лесбия. После моего рассказа об экстернате она вдруг заявила, что хотела бы, чтобы он доучился в этой школе. Но она понимает, что я, «в своих интересах», хочу его отсюда забрать. Какие у меня «свои интересы»? Мой единственный интерес, чтобы он хоть чуть-чуть учился. Поэтому, пока ничего не получается, – я предложил пожить с ним месяц, как в мае, и что-то выправить. Но Лесбия категорически отказалась: ей это неудобно, она этого не хочет, в мае ей было тяжело... А мне-то казалось, что в мае все было довольно удачно, за исключением некоторых моментов. Я поднимал и отправлял Кота в школу, учил с ним уроки, готовил еду, гулял с собаками, ходил за продуктами. Притом что мы встречались с ней не очень часто. А когда встречались – порой вели интересные разговоры, как раньше.
Даже удивительно, как мы отдалились друг от друга, и насколько ей досаден тот, с кем она прожила 27 лет. Разве я вел себя неблагородно по отношению к ней? И разве то, что я предлагаю – я предлагаю для себя и своего удовольствия?
Я купил квартиру Коту, где они теперь живут, и делал в ней ремонт. Я оставил ей дачу, я плачу каждый месяц 15 тысяч, включая те два месяца, что я сам жил в Текстильщиках. Заплатил 30 тысяч за курсы на Журфаке. И она относится ко мне с той же досадой, как Мангуста к Перцу. Я вроде как ненужный родственник, которого лучше бы вообще не было. Мне кажется, что это я мог бы относиться к ней предельно холодно – как к проявившей себя далеко не лучшим образом, которой я дал, тем не менее, даже больше, чем она хотела – и потому могу быть морально свободен от нее. Но она ведет себя так, будто я чем-то виноват перед ней.
Не будь Кота – у нас не было бы никаких отношений вообще. Я не стремлюсь к ним. Чего она боится, что я оторву от нее Кота? Это не в моих силах, прежде всего потому, что он сам не хочет. И я предвижу, что через два года наши отношения совсем прервутся. С ней уж – точно. То есть ей совсем не долго терпеть – мои спорадические звонки и появления.
Неужели у нее всегда был такой скверный характер? Как я не замечал?
Или это проклятие всех бывших мужей, чьи дети остаются с матерью? Если они вовсе устраняются – их проклинают. Если они стараются активно помогать – их постоянно ставят на место, унижают, сливают на них досаду – и вообще не считают за людей. Бывший муж никак не может быть хорош, потому что, будь он хорош, он остался бы мужем. К тому же в браке он, скорее всего, значительную часть времени служил мальчиком для битья. В этом же качестве он и воспринимается по сею пору. С ним не церемонятся, как не церемонились и раньше. Более того: его вид вызывает досадные воспоминания, ибо в том, что жизнь не получилась, виноват, естественно, он...
Ладно бы, если бы мой вид растравлял рану. Я уверен, что это не так. Я слишком хорошо ее знаю: с глаз долой – из сердца вон. Стоит мне появиться на горизонте, она принимает воинственную оборонительную стойку. И сколько бы я ни показывал, что мне ничего не надо, она все чего-то боится.

Словно карамазовский черт – парился вчера с мужиками в деревенской бане. Деревня, впрочем, не совсем деревня, а поселок Назарьево, рядом с совминовским санаторием. А мужики – конечно, мужики, в смысле мужчины, не пахари, но и не хипстеры, не нудисты из Усачевских бань.
Сперва их было довольно мало, потом набилось!..
Баня оказалась очень неплохая, с хорошей парилкой, бассейном – в неотапливаемой летней пристройке, с крышей из прозрачного поликарбоната. Он был достаточно глубокий и большой, чтобы прыгнуть с бортика. В помывочном помещении была дополнительная купель, тоже с ледяной водой. Кроме большой раздевалки тут был еще специальный зал с лавками и столами, оформленный под деревенский трактир. Тут я и сидел с чаем, который покупал в здешнем буфете. Очень вкусный чай на травах, с лимоном, который наливали в пивные кружки (как Мангуста свой мате).
Что раздражало – это постоянный мат. Ящик в зале показывал сперва про рыбную ловлю, потом спорт. Разговоры были очень разные, самые обычные, которые ведут знакомые между собой люди. А тут было много друг с другом знакомых. Например, о Мирзоеве, ударившем и убившем русского парня. И что его хотят несправедливо отмазать от срока. Один мужик поделился опытом случайной драки, которая чуть не кончилась летальным исходом. Были и анекдоты, и немного политики. Что бросалось в глаза: все мужики были толстые. Видел лишь пару более-менее нормальных тел, и то очень условно говоря. Это даже удивило. В Москву все же нет такого однообразия форм, хотя я давно не был в московских банях. Может быть, все уже растолстели?
Стоила баня не мало, 550 р., три часа, а с чаем – больше 600. Но иногда можно, а часто я и не хожу: она все же выматывает, совсем как секс.

А ночью написал пост про палестинцев, в связи с событиями, проведя небольшое исследование... Вывесил около 7 утра. И долго не мог заснуть. А в 12 позвонил Кот. А чуть позже Пудель: вдруг вспомнил о моем предложении пойти на Умку. Кот же узнал, наконец, автора учебника по биологии...

В связи с известными событиями задумался над вопросом: а кто такие, собственно, палестинцы, которые все шмаляют и шмаляют из Газы по мирному Израилю, у которого, однако, всегда под парами такой мощный и несколько нервный бронепоезд?
Когда-то вопрос был мне примерно ясен: это потомки библейских филистимлян, которые, в свою очередь, являются потомками таинственных Народов Моря, которых Тойнби и некоторые другие ученые относили к индоариям. С другой стороны, ученые, расшифровывающие египетские надписи, допускают, что филистимляне – это те же пеласги, догреческое (неиндоарийское) население Эллады. Интересно, что, по словам Геродота, Греция, прежде чем стать «Элладой», именовалась Пеласгией. То есть, проще говоря, была Палестиной.
В любом случае, строители греческих Микен и шарданы, один из народов моря, обосновавшийся на Сардинии, судя по архитектуре – один народ.
Эти Народы Моря где-то в XIV-XII в.в. до н.э. совершили массированное вторжение в район южного Средиземноморья, добрались до Египта и осели в Ханаане, будущей Палестине, где с ними позже столкнулись бредущие из Египта евреи. История, полагаю, легендарная. Если кто и удирал из Египта, то семитические гиксосы под ударами фараона Яхмоса I (ок. 1550 г. до) – и удрали как раз в южную Палестину. А до этого они в Египте сто лет правили. Но пеласгов в это время там, вроде, еще не было.
Некоторые «источники» (как это названо в Вике) вовсе отрицают существование палестинцев как народа (об этом сказал, в частности, даже Член Исполкома ООП Захир Мухсейн). Мол, это просто арабы, живущие и жившие в Палестине. Такими же палестинцами, собственно, были и жившие там евреи. О палестинцах как народе заговорили лишь в 1967 г. (Шестидневная война) (или в 1964), когда Советский Союз его выдумал. (В защиту Советского Союза надо сказать, что до этого, в 1948 г., он во многом «выдумал» государство Израиль. О решающей роли Советского Союза в появлении государства Израиль, а потом в победе в войне 1948 г. не все помнят или знают.)
С другой стороны, жившие в Палестине задолго до нашествия арабов крестьяне-феллахи этнически арабами не являются – а являются лишь близкими родственниками (по семитской линии). Феллахи, собственно, по-арабски, просто землепашцы – достаточно смешенного национального состава (Джеймс Паркес считал, что они омусульманненные потомки палестинских евреев и христиан) – в отличие от кочевников-арабов.
Некоторые еврейские апологеты утверждают, что Палестина «Палестиной» никогда не была, не было такой страны, а так ее из мести нарекли римляне, чтобы убить воспоминание о выселенном ими во II в. еврейском народе. На самом деле, так эту землю называли все греческие писатели, начиная с (все того же) Геродота. Почему – не могу сказать, видно, из симпатии к пеласгам. У римлян же данная территория значилась как провинция Иудея – до восстания Бар-Кохбы в 135 г., когда разозлившаяся империя попыталась первый раз решить еврейский вопрос. Оставались ли в Палестине на этот момент «этнические» филистимляне – или были ассимилированы (за 1000 лет) евреями? Если их там не осталось, тогда те, кто пользуется этим самоназванием – никаким прямым потомками филистимлян не являются, вопреки утверждениям Ясира Арафата. Поэтому и столь долгоисторическим правом на эту землю не обладают.
Но, если допустить, что современные палестинцы и филистимляне – одно, то следующий естественный шаг ООП (после возвращения своей земли в Палестине) должен быть – освобождение Греции (от индоарийских захватчиков). Чего, собственно, мелочиться?

В субботу был на концерте Умки и Бр. в «Чайна-тауне». По традиции ходил с Пуделем. Время было необычное, 16-00, однако зал был не только полон, но даже переполнен, пришлось сидеть на ступеньках у дверей для персонала. Концерт был короткий, но хороший: Боря в старой вещи «Ты уходишь» выдал такое соло, что я закрыл глаза и просто слушал. Потом высказал ему поздравления. Он признался, что так выходит редко, и никогда не знаешь, получится или нет? Из двадцати соло получается два. Я сказал, что те же проблемы были у Заппы.
Умка подарила мне две своих книжки стихов, в том числе первую «официальную». Видел Никиту и Настю, Йоко, Михася... Йоко сказала, что я, как херувим, нельзя не заметить... Вот, услышишь же такое!
В компании Пуделя пошел в «Библио-Глобус», где неудачно искал учебник по биологии. Гибона тоже не нашел. Зато купил «Русский роман» Меира Шалева. И «Бога деталей» Эпштейна. Пудель предложил поехать к ним, и я поехал, благо время еще детское. По дороге говорили о нашем вузе, не прошедшем тест на эффективность.
Купили вина, сыра, Настя сделала вкусный рис. Я говорил про Турцию, Крым, Настя – про Абхазию. Пересказал свой пост про палестинцев. Хороший говорильный вечер.

Зато проснулся в три. И скоро звонок от Маши Львовой: она едет ко мне.
Погуляли с ней по поселку и лесу – не переставая споря о религии, психологии, тревоге... – так что я даже не заметил дорогу. Продолжили дома – до поздней ночи, добавив сюда обсуждение ее заниженной самооценки. Спор о непрерывном и дискретном, а, главное, о традиционных культурах и современной цивилизации, которую Маша обсирает, а я бурно защищаю. Мама даже спустилась узнать, что у нас происходит?! Почему я кричу на гостя?!
Для успокоения посмотрели дурацкий американский фильм с Брюсом Уилисом, потом поговорили о Библии, которую взялась читать Маша.

Она продолжила читать ее и сегодня, а я искал в интернете упоминавшиеся в ней места. Жестокость описаний ее ужасно поражала.
Потом я доказывал Маше, что религиозный философ – не может быть настоящим философом, ибо он исходит из установленных для него догм и незыблемых положений, например, о существовании благого Творца. Концепция Бога – избыточна для познания, ибо отвечает сразу на все вопросы. Религиозному «философу» остается лишь примирить догму с реальностью, найти благочестивое и красивое объяснение, почему, например, в мире есть страдание, несправедливость, смерть? Почему в проекте всесильного, всемудрого, всеблагого Бога есть недочеты? И он с легкостью отвечает: почему...
И в этот момент религиозный «философ» сливается с теологом или богословом. И мне его рассуждения совершенно неинтересны, пусть они слегка выходят за границы традиционного учения церкви. Философия – другая профессия и имеет другие задачи, кроме скрытой теодицеи и фабрикации для читателей новых миражей.
Для меня философия прежде всего – освобождение человека от страха жизни и навязанных структур мысли. Она – это сомнение во всем, когда танцующее на краю, тонущее в вопросах «я» пытается найти незыблемое или более-менее незыблемое основание для собственного существования. Это не открытие транквилизатора веры, а открытие того, почему он понадобился? От чего я пытаюсь психологически защититься? Где реальность, а где мои миражные построения, контрабандно внесенные в картину мира непроверяемые элементы (суть философии Канта, на мой взгляд)? Почему я не могу без них? Могу ли я без них? Каковы границы моей силы и моей свободы?
Закон биологической жизни – это страдание и смерть, и вечный страх, как фон, – но человек, естественно, не готов этот закон признать и защищается от него любыми способами, главные из которых для атеиста – культура и цивилизация. Для верующего – религия.
Я не хочу теперь рассуждать, какой способ лучше, я ищу лишь достаточные для существования основания, ту «красоту жизни», ради которой стоит жить...
За обедом я включил запись выступления Виктора Солкина на «Дожде», по поводу столетия обнаружения знаменитой головы Нефертити.
Маша захотела еще что-нибудь познавательное, и мы посмотрели три фильма про происхождение Вселенной, Большой взрыв, теорию струн. Тут я чувствую себя полным дилетантом. «Квантование вселенной» – это слишком заумно. Придумал надпись: «Не квантовать!»
Я поиграл у себя наверху на гитаре, почитал, посмотрели американскую мелодраму «Вероника хочет умереть» – очередные сопли. Это из коллекции Маши, что жила у мамы на Мосфильмовской. Дальше был обычный ночной интернет. На фото Бояринцева видел Мангусту в сапогах.
Ночью, кстати, она мне снилась, первый раз за полгода, наверное. С белыми волосами. Она чем-то болела, лежала в постели, и я ее жалел.
Впрочем, в том же или соседнем сне и Леша со мной помирился, даже со слезами.

Проведя с М.Л. больше суток опять подумал, что жить вдвоем – душевно комфортно. И люди меняют свою свободу, холодную, колючую – на этот комфорт.
Я все время как уличный кот, под ветром и дождем. Зато я свободен: я могу делать все, идти, куда хочу, любить, кого хочу. У меня развязаны руки. Я должен искать и завоевывать, а не защищать давно найденное. Мои импульсы похожи на импульсы юноши: открывать неизвестное. И это молодит меня.
И в конце всех попыток надо выстроить то, что будет выводом из всех поисков. Это и можно назвать удавшейся жизнью.

Хороший тихий сон, прерванный будильником: я никого не любил, ни к чему не рвался, я просто жил, работал, но это была приятная мне работа – и все было очень хорошо. Если я что-то любил, то это была сама жизнь, потому что она меня вполне устраивала. Я совершенно не мог догадаться, что это сон, потому что в нем не было никакого действия, как обычно бывает во сне. Он был почти бессюжетен. Было настроение, какая-то мелодия, ощущение удовлетворения жизнью – больше ничего.
...Поехал с Машей в Москву на ее машине – и это было ошибкой. Хотя выехали за полтора часа до назначенного времени, в школу я опоздал на полчаса с лишним.
И мне дали понять, как серьезно положение Кота – с помощью специальной бумаги со штампом департамента образования. В ней зафиксированы все его оценки, все его прогулы (52%), все двойки, все справки. В конце нас (родителей) предупреждают, что в случае непринятия мер – они отсылают бумагу в комиссию по делам несовершеннолетних. И, по их словам, после того, как в конце четверти они его не аттестуют, они это сделают, они обязаны сделать!
Был директор, завуч, классная Лариса Владимировна, в какой-то момент появилась биологичка. Я попросил вызвать Кота, чтобы он все это слышал. Он пришел и стал оправдываться: он уже начал ходить, он уже что-то начал писать... При этом у него в портфеле только три тетради и три учебника (из шести), в двух тетрадях, по физике и истории, вовсе нет ничего. По математике у него чистая два. По биологии нет ни учебника, ни тетради, до сих пор (в конце ноября), несмотря на все мои просьбы и требования.
Я пообещал подумать, что можно сделать – и пошел к ним домой, где дождался Вани – среди липнувших ко мне собак. У Моры отвисшие соски, но живота нет. И она все так же бегает за мячиком, на последней неделе беременности.
Выслушал его оправдания и заявил, что забираю комп. Он в ярости ответил, что тогда он вообще не будет учиться, так как терять ему больше нечего! Ни исключение из школы, ни столкновение с комиссией по делам несовершеннолетних не пугает его. Его пугает потеря компа. Но иначе нельзя. Слишком долго мы были мягкими и толерантными. Мне придется взять на себя роль палача и садиста, если больше никто на себя взять ее не хочет.
Я поговорил с Лесбией. Изымание компа она одобрила, но неохотно. Я опять сказал о необходимости моего пребывания в Текстильщиках – иначе все кончится плохо. Она готова, чтобы все так и кончилось. И пусть тогда он сам выкручивается...
Как же, станет он выкручиваться! Разве Федя, сын Ирки Модонны, выкручивался, когда ему засветила армия? Нет, его «выкручивала» мама. Ну, и мы, косвенно, своими деньгами.
Договорились, что посмотрим неделю, что он сделает сам, с помощью Лесбии.
А ночью стала рожать Мора.

Израиль симпатичен своей молодостью, люди бодры и веселы, несмотря на все войны, теракты и наружный милитаризм. В нем нет усталости и пресыщенности Европы. Так когда-то, наверное, выглядела Америка, страна молодых эмигрантов – среди свободной и богатой земли, и ее опасностей в виде индейцев и бандитов. 
Так в какие-то моменты мог выглядеть молодой Советский Союз, пока тирания не уничтожила все надежды.

Пока спорил с исламским фанатиком – пролистал Коран в интернете (в переводе Крачковского). Фанатик ссылается на его цельность и законченность структуры, что недоступно труду смертного – и это есть подтверждение его божественности. На самом деле, это удивительно сырой текст, вообще не имеющий структуры, абсолютно хаотический, в котором на разные лады повторяются всего две мысли: у последователей ислама будет все ништяк, а у его противников – пипец. И высказаны эти две мысли методом самой тупой пропаганды.
Мухаммад удивлялся, что ясрибские иехуди и нассара (евреи и христиане) никак не обращаются к его великому учению. Он не мог вообразить, что они видят в нем лишь примитивный бред темного варвара, в котором при всем желании они не могли бы найти ничего нового.
Создателям Корана была неведома логика построения текста. Они в хаотическом порядке громоздили заклинания и угрозы, культурно опоздав на полтора тысячелетия.

Несколько раз за три года я стихийно впадал в состояние восторга – и каждый раз оно заканчивалось страшным кризисом. Я словно строил колонну в болоте, без фундамента. И она падала и поднимала волну черной тоски.
Сперва надо осушить это болото – тревоги, неуверенности, – а потом ставить колонну.
После страшного смертельного кризиса я стал жить так, как всегда хотел. Как, наверняка, хочет каждый, но почему-то не может. Он должен поднимать детей в школу, идти на работу, он выполняет долг, он делает то, что от него ждут и хотят другие, пасуя перед их оценкой себя. А потом он бурно отдыхает, с похмельем и сокрушением, постепенно разбалтывая и изнашивая организм.
После многих десятков лет несвободы я, наконец, получил свободу. Но внутри я еще болен, несвободен, связан тысячью условностей и воспоминаний. Там рана на ране, и они не зажили. А так – все хорошо.

Важное литературное правило: лишь когда что-то неожиданно, сцена, реплика – лишь тогда это похоже на жизнь. Ибо жизнь неожидана. Пусть сцена выдумана, но она должна звенеть, как подлинное, увиденное впервые. Типичная жизненная ситуация никому не нужна. Средняя ситуация неинтересна, как и средние люди. Герои и ситуации должны быть такими, чтобы он предпочел их – своей жизни.

Сон постоянно создает препятствия, которые я, как сказочный герой, должен преодолевать. Только что такой сон: из окна высокого дома, вроде мастерской Ануфриева в Одессе, я смотрю на низкую крышу внизу – и вижу на ней тигра. Я объявляю об этом странном явлении друзьям в той же квартире и пытаюсь заснять тигра на фотоаппарат. Оказалось, что внизу не один тигр, а много и даже есть лев, как в «Полосатом рейсе». Но фотоаппарат сперва не фиксирует резкость, а потом не хочет щелкать. Тигры же замечают меня и воспринимают мои действия агрессивно, словно израильские беспилотники в Газе, – и начинают лезть ко мне по склону. Ибо теперь я оказываюсь уже не в доме, а на горе. Один небольшой тигр, чуть больше собаки, добирается до меня, и я успешно отбиваюсь от него доской. А потом спускаюсь на ней, как на санках, с горы, ибо тут резко наступила зима. Спуск постепенно превращается в горизонтальную поверхность, я еду лишь по инерции и, чтобы не останавливаться, отталкиваюсь откуда-то взявшейся палкой, как веслом. Но все равно останавливаюсь, причем в глубоком снегу. Я вынужден идти по нему – в компании бабушки и внучки. А он становится все глубже, так что я копаю его лопатой, иначе пройти нельзя.
Все же я оказываюсь в квартире Расты в Киеве, куда скоро приходит и она сама и объявляет, что сдала ее на Новый Год «настоящим европейцам», французам и англичанам. «Мы» понимаем намек – и уходим на улицу. Тут я вспомнил, что могу поехать к Роме, ибо Киев резко стал Питером.
И вот я снова в какой-то квартире, пытаюсь писать – почему-то на обложке БВЛ, причем приложив ее к стене – сколько мы продали книг, сколько получили денег – из предыдущей части сна: там была какая-то хипповая тусовка, и я удачно торговал книжками, вероятно, Лесбии. Но карандаш никак не пишет. И тут снова приходит Раста... Я просыпаюсь.
Если проанализировать сон: преграда на преграде. Я преодолеваю одну, тут же возникает другая. Так сон и выстраивает сюжет. Может быть, так выстроен и сюжет жизни, просто я не до конца это осознаю?

Стал болезненно относиться к фильмам про любовь, вообще к фильмам, где есть парочки. И не потому, что завидую. Просто они будят воспоминания. И одновременно мне жалко героев, которые находятся в мороке, доверяют другому, зависят от него, мучаются, страдают. И все из-за чего? Неужели и правда нельзя жить одному – без всех этих отношений, тихой непонятной войны...
«Минет погубил Америку» – как сказал герой сегодняшнего фильма «Два дня в Париже». А ведь без секса совсем не трудно жить. И жизнь становится намного проще. Жить одному вообще намного проще. Но только после того, как ты преодолеешь ломку, то есть привычку жить с кем-то, научишься ездить по дорогам – без постоянной засады в виде другого.
Другой любит тебя, лишь пока ты идеально создаешь условия для его душевного комфорта. Изменятся обстоятельства, твои приемы перестанут работать – и вся его любовь исчезнет в кратчайший срок. И останется лишь привычка, долг и взаимное трепание нервов.
Я не верю больше в эти отношения – поэтому мне и тяжело смотреть подобные фильмы.

Все мои заслуги были – заслуги для Лесбии. Главное для меня было – нравиться ей, устраивать ее. Я ничего не оставлял для мира, не развивал в себе то, что могло бы быть интересным другим. Дом поглощал меня целиком, долг вытравил всякую смелость.
Теперь я понимаю, что мне нельзя было жениться на Лесбии, сколько бы она мне ни дала. Я не смог остаться собой, не смог сохранить в себе художника, тем более развить. Она, вроде, дала мне узнать, что я хотел, настоящий интеллектуальный мир – но за это я заплатил тем, что остался только зрителем.
Объективно говоря, с моей стартовой площадки трудно было куда-то улететь. При любом раскладе из меня вряд ли много вышло. В моей жизни не было таких, как Лесбия, и я не мог не соблазниться. Я не мог быть равным рядом с ней, хоть и пытался все время расти. Рядом с ней я понял недостижимость горизонта. И я стал его достигать, теряя время. Я не хотел быть невеждой, но мои университеты страшно затянулись.
Но самая большая неудача, что я не смог обратить все так героически добытое – в профессию, которая приносила бы деньги. Все добытое оказалось мертвым грузом. Я жил неудачником рядом с успешным профессионалом. Очень незавидная роль для мужчины. Железный детонатор ссор. Как я мог настаивать на чем-то, если я ничто?
Виновата ли Лесбия, что я стал ничем, то есть не стал чем-то? Легче всего свалить на другого. В конце концов, жить с ней – это был мой выбор. Пусть роковой – но мой.
Я слабый, неуверенный в себе человек – и в этом все дело. И хоть поздно, но я взялся за себя. Отступать мне некуда, ждать нечего, жизнь прошла, поэтому я могу рисковать.
Еще и потому, что больше нет жалости к себе. Жалость к себе обессиливает. Да и нечего мне себя жалеть, я вовсе не заслуживаю жалости! Я заслуживаю порки. И буду себя пороть.

Вчера снова плавал. Но так как приехал в бассейн раньше времени, потому что они изменили расписание, у меня образовалось 40 минут свободного времени. И я пошел гулять по территории санатория. Здесь обнаружился очень неплохой парк – напротив старого барского дома, красивый спуск к озеру с деревянной лестницей – и само озеро, полученное с помощью запруды реки, с пляжем и лодочной станцией. Портил вид небольшой завод на другом берегу озера, в низкой пойме.
Теперь я плаваю с очками и в шапочке. С очками гораздо удобнее ориентироваться по плиткам дна, когда плывешь кролем. Хорошо нырять: проплыл под водой от одного бортика до другого, то есть больше 20 метров. Плохо лишь, что от интенсивного плавания сводит ноги. Это просто беда! Даже если бы было время – плавать уже не мог. Раньше такого не было. И гуляю почти каждый день, бегаю на дорожке – и тем не менее! Возраст, что ли? Но я с ним борюсь.

Вчера снова был на Английском вечере в библиотеке Чехова, по приглашению Стивена. Теперь слушал Джона Реутера (John Reuther), американца необычной судьбы. Его отец и дядя были видными представителями социалистической партии Америки и лидерами профсоюзного движения Детройта, участвовали в самой высшей политике, были лично знакомы с Джоном Кеннеди, Мартином Лютером Кингом... Джон в 68-ом приехал на стажировку в МГУ, провел в СССР два года, ездил со строительным отрядом в Казахстан. Потом участвовал в советско-американских торговых проектах, продолжил заниматься тем же в Перестройку.
Два часа сплошного английского. Удивительно, но я понял 90%, хотя иногда не за счет знания слов, а улавливая контекст, по смыслу. Но из-за этого надо было держать мозг в постоянном напряжении: нельзя было упустить ни одного слова, каждое было ключом к пониманию смысла. Голова устала, но это хорошая практика.
Стивена я тоже понимал почти полностью, хотя он просто тараторил, а не говорил. Однако у меня пока нет смелости задавать вопросы. Я рад и тому, что есть. Небольшой опыт жизни в англоговорящей среде – и все вообще стало бы нормально.
А потом поехал за квитанцией на Константинова. И успел на предпоследнюю электричку.

За годы семейной жизни я забыл, что значит жить одному, и как велика разница между одним типом жизни и другим. Холостой одиночка виделся мне капризным эгоистом, зацикленным на своих правах и привычках, бирюком, неспособным воспринимать другого, неуживчивым мизантропом, который никогда ни с кем не может поладить. Впрочем, знал я и таких людей, которые жили одни с тех пор, как хорошо обожглись в пыточной камере семьи – и избегали представителей противоположного пола, как чумы; во всяком случае, ставили жесткий барьер с того момента, как представители пытались превратить отношения в слишком тесные. 

О Мангусте я вспоминаю, по меньшей мере, дважды в день, когда чищу зубы. Она породила у меня стойкий комплекс, от которого я не избавлюсь уже до конца жизни.

Встретился со Стивеном в кафе «Грабли» на Пятницкой – по его предложению. Интерьер в стиле модерн, три этажа столиков вокруг железной лестницы, выглядящей очень аутентично. По типу – это столовка с самообслуживанием, но с великолепным выбором блюд, еще и дешевых. Я взял блинов с грибами и сыром – и пива.
Мы не беседовали лет десять. Стивен рассказал, как шесть месяцев был президентом риэлтерской фирмы, но ушел, поняв, что это не его. Я рассказал про развод с Лесбией, про свою жизнь, проблемы с Котом... Стивен очень понимает меня насчет Кота, которому 16 лет: он отказывается преподавать такому контингенту. Сейчас он хочет создать интеллектуальную группу образованных людей – и проводить с ними встречи. Я – кандидат в нее, хотя мой английский очень беден. Но это шанс его улучшить.
Говорили долго, оживленно, подсказывая друг другу слова. И я поехал на Умку, – и по инерции подбирал слова про себя по-английски.
На этот раз Умка выступала в амплуа поэта – в «Читалке», небольшом книжном магазине на «Чистых прудах» (где же еще!). И не то чтобы мне очень понравились ее стихи. Во всяком случае, далеко не все – или подборка была не самая удачная. В перерыве сходил в «3 color» в Грушевском и купил два подрамника и кисти. Никита оценил мой имидж – вот уж неожиданно! Последнее время все хвалят мой вид – к чему бы?
Поболтал и сфотографировался с Умкой – вместе с группой товарищей: Йоко и Августом. С ними же шел к метро. Йоко рассказала, что Оля Джа все еще жива, но обезножена: от мочегонных, которые ей давали, вымылся кальций в суставах ног. Теперь может передвигаться только в инвалидном кресле. Поговорили о сдаче квартир, рассказали свои истории.
Ночью долго не спал: записывал приходящие в голову сцены для нового романа...

Вот моя неотступная проблема: я все стараюсь – и не понятно зачем, кому это нужно?
Если бы были какие-то несомненные знаки, по которым можно было бы узнать: есть шанс стать поэтом или художником – или нет? Единственный доступный «знак» – количество прошедших без толку лет.
Если отсчитывать с 90-го, когда я почувствовал поэтическую зрелость и одновременно стал писать в большом количестве картины, то прошло уже 22 года. И я в том же положении. Но тогда мы выпускали альманах, встречались с литераторами, я посещал Литинститут, у нас было много надежд и все мы были примерно в одном положении: без публикаций, без работы в любимой области, делающие первые шаги в настоящей литературе или живописи.
С тех пор одни убежали страшно далеко, другие застыли на месте и не сдвинулись ни на шаг – вроде меня. Я даже, скорее, ушел в тень. Считать ли поэтому, что я полная бездарность? Горько.

Одна девушка в сообществе «Chto_chitat» прочла «Тошноту» Сарта и сообщила, что, разобралась, наконец, что за зверь такой: «экзистенциализм». Зверь ей не понравился, показался очень депрессивным.
Не удивительно: экзистенциализм – зверек не для девочек. Хотя герой и правда депрессивный, а роман, очевидно – не лучший способ ознакомиться с одним из главных философских течений ХХ века. Герой Сартра сделал лишь первый шаг: он разглядел свой страх. И, в общем, застыл на нем, словно муха в смоле, словно сделал величайшее открытие. Но это лишь начало болезненного превращения человека-гусеницы в человека-бабочку. Ведь знал же он минуты, когда «жизнь приобретала редкий и драгоценный смысл».
Чтобы понять экзистенциализм – надо увидеть жизнь как экстремальное путешествие, как место лобового столкновения твоего «я» и мира, как состояние потери ориентиров и невозможности традиционных ответов. Иллюзий больше нет – за исключением иллюзии, что их больше нет.
Экзистенциализм – это ощущение невозможности существования и невозможности существовать. И это ощущение, этот страх – есть толчок к поиску нового существования, возможно, более интенсивного и насыщенного. К поиску новых смыслов и мотиваций для жизни. У человека, пережившего экзистенциальный кризис или кризис доверия к реальности, которое обеспечивало «стихийное» существование, – иные требования и оценки. Со временем их радикализм слабнет – до нового кризиса.
Экзистенциальный кризис открывает ужасную картину лжи и ошибок, порождая освежающее, как кровопускание, чувство стыда. В этот момент происходит переориентация источника проблем индивида с внешнего на внутренний, словно смена киблы у мусульман. И тогда «запретная мечеть» – это область сверхзадач, к которой ты боялся подступиться.
Используя Ялома: человек в экзистенциальной ситуации удивляется «не тому, каковы вещи, а тому, что они вообще есть».
Да, это мысль сумасшедшего. Экзистенциализм – встреча с безумием. А уцелеешь ты или нет – никто не знает.

«Алауда» – называется одна из красивейших вилл Жаворонок. Оказывается, по латыни это значит «Жаворонки». Так назывался 5-й римский легион, погибший в Дакии.

Женщины очень похожи на детей. Они так же беспомощны, так же капризны, так же несдержаны, ненадежны и, главное, неблагодарны.
Они так же легкомыслены, так же эмоциональны, так же стихийно эгоистичны. И совершенно неблагодарны.
Они такие же милые, как дети, симпатичные, как дети, веселые, как дети. И такие же неблагодарные.

Опять начался сезон снега. Первый раз чистил сегодня дорожки и площадку. Еле успел в бассейн. Езда под снегом на маленьких скоростях. Многие, похоже, не доехали: никогда не было так пусто. По-прежнему сводит ноги, но я стараюсь.
Начал новую картинку на большом холсте. Структурирую и сканирую старую графику. Времени нет даже почитать! И это у свободнейшего человека.
Малоодаренные достигают чего-то лишь упорством.

Хороший день: рисовал три картинки. И одну из них кончил. Чувствую себя все увереннее, как за рулем. Если бы я все эти двадцать лет работал, а не занимался бог знает чем! Но для этого мне в 94-ом надо было сделать другой выбор.
При этом Лесбия по-прежнему снится мне. Во сне у нас отношения клонятся к новому роману – и я испытываю необычайную легкость, едва не счастье.
Снова разгребал снег, под настоящим дождем. Вывесил графику, поиграл на гитаре.
В «ВКонтакте» Умки нашел наше фото в «Читалке». Что ж, Никита не соврал насчет моего вида. Стою впереди с палками от подрамников.
Сделал два поста для ЖЖ, один долго не шел (про нонконформизм). Другой про странности зрения (в философском смысле). И тут же приходит приглашение от Пуханова на вручение премии «Дебют» 12-го года...
Так же, как я в 10-ом лечил тело, так же несколько лет я лечу сознание. Это оказалось гораздо труднее. Но определенный прогресс есть. Год был ужасно тяжелый, психологически – и когда-нибудь, возможно, я буду вспоминать его так же, как 10-й.

Другого ты не понимаешь, потому что не видишь его изнутри, себя – потому что не видишь себя со стороны. Вот незадача!
Женщину ты не понимаешь, потому что ты мужчина, а мир – потому что очень много мужчин и женщин делают с ним что-то, пока ты их не видишь. И утром ты его не узнаешь, хоть и видишь. А к вечеру не узнаешь еще больше. Но если вдруг он становится тебе понятен – тут и наступает мимолетное счастье.

Такая сегодня случилась история.
Я поехал в Москву на Non-fiction. После него я думал поехать на «глафирник», а оттуда, может быть, к Коту.
У ЦДХ огромная очередь. Отстоял за полчаса, вхожу в гардероб – и первого, кого вижу, – Леша Борисов. Поздоровались. Он спросил про мои дела, я – про его. Он с интересом изучает мой билет.
– А у тебя не такой? – спросил я.
– А у меня нет билета. Я по пригласительному.
Я сразу догадался, кто этот донатор, потому что знал, что Лесбия должна здесь быть на какой-то конференции.
Вдруг она сама подскочила к нам, кричит, что мы не там сдаем одежду, здесь нет мест, а сдавать надо там – и одновременно удивляется, что я здесь делаю?
Мы вешаем одежду в указанном месте, параллельно я объясняю, что и в прошлом году был тут (в отличие от нее), что я хочу купить книги, как это ни странно, например, Лу Саломе. Она не знает, кто это – и я, выразив изумление невежеством литкритика, пустился в объяснения. Это выигрышная роль, хотя дорассказать я не успел, потому что мы поднялись на главный этаж, и она стала искать, куда ей надо идти – в кокетливо-панической манере. Леша посоветовал ей позвонить. Мимо прошел и поздоровался Эпле. Похвалил мой цветущий вид.
Пока Лесбия говорила по телефону, я отошел на пять метров – посмотреть стенд. Обернулся – их нет!
Нет, я не сильно расстроился: ясно, что нам все равно надо было расстаться. И, однако, их исчезновение напоминало бегство. От меня. Если бы они хотела найти меня или хотя бы извиниться – она могла бы позвонить.
И дальше я ходил один, как и планировал. Искал Саломе. Не нашел. Нашел Ассиро-Вавилонские мифы, философский манифест Алена Бадью, двухтомник Иосифа Флавия «Иудейские древности» и «Поэтику мифа» Мелетинского: был тут такой букинистический прилавочек от магазина «Циолковский».
В отделе старообрядцев сидела девушка в традиционно русском костюме. Рядом был отдел «Францисканской литературы», где торговали два как бы монаха в серых рясах. Отдел мусульманской литературы помещался недалеко от отдела еврейской. В мусульманском сидели аж четыре женщины в платках и темных одеяниях, то есть то же, что у старообрядцев, но с другой расцветкой. Был отдел философской литературы, где торговал панк, с крашеными волосами, в кожанке, у которого все лицо было истыкано металлическими заколками, иглами, сережками и пр. Еврейских отделов было аж четыре: официальный государства Израиль, отдел с религиозной и эзотерической литературой, и историей еврейства, и два (по меньшей мере) отдела с художественной литературой. Был там и Меир Шалев в угрожающем количестве. Вообще, эта серия со звездой Давида, в которой он издается, оказалась практически бесконечной. Я долго в ней рылся, но так ничего и не купил, несмотря на дешевизну. У меня и без этого куча непрочитанных книг.
На третий этаж я не успел подняться: ярмарка закрывалась.
Настроения ехать к Мочалкиной не было никакого. К Коту – тоже. К тому же туда должны приехать, скорее всего, они оба. А их я видеть не хотел.
Настроение вообще было паршивое. Почему? Ну, продолжаются у них отношения, мне-то что? Странно видеть человека, который 27 лет был твоим, в такой роли? Ну, а что я хотел? Чтобы она приняла монашество? И неутешно страдала: чего она лишилась!
А она и не думает страдать, крутит свою личную жизнь. Видимо, поэтому так упорно не хотела, чтобы я жил в Текстильщиках последний месяц перед концом четверти.
Леша, кстати, был не так плох, как можно было ожидать: седина в небольшой бороде, нездоровый цвет лица, но трезв, вменяем, примерно такой, как всегда.
В общем, я мрачно поехал в Жаворонки, где у меня есть более интересные дела, чем тусовка у Мочалкиной. Я как-то резко потяжелел и посерьезнел, и собирающаяся у нее инфантильная команда мне теперь была не по вкусу. В такие моменты мне нужно одиночество.
Удивительно, что этот человек еще и теперь умудряется вгонять меня в состояние 94-го года!
Люди вообще умудряются вгонять друг друга в отчаяние. И мне надо лишь радоваться, что я один – и никто больше не в силах нанести мне такой удар!
А дома мама, узнав, что я не поехал к Коту, спросила: не поссорился ли я с Лесбией? Неужели у меня что-то в лице?

Я помню, как где-то в конце сентября Кот жаловался на Лешу Борисова, озвучивая, естественно, Лесбию, что он так и не бросил пить, что он безнадежен, что, в отличие от Нильса, даже больница ему не помогла, и она умывает руки и больше не хочет иметь с ним дела. Может быть, Кот слегка утрировал – в силу их с Лешей взаимного антагонизма. Да и у Лесбии позиции вечно меняются. Теперь, выходит, они опять вместе.
Конечно, ей приятно, что ее добиваются. Где только все эти литераторы, что были когда-то от нее без ума: Сенчин, Коровин, Волос?.. Или она для них уже не в той форме и лишена прежнего влияния? То есть не может принести прежней пользы – а это серьезный недостаток. Вот и остается пользоваться старыми поклонниками, пооптрепавшимися, зато верными.

Нонконформизм – хоть имя дико…но мне ласкает слух оно.
…Кто такой нонконформист? Заядлый неудачник, вечно недовольный своим положением, эмоциональный выскочка, который провоцирует скандал, громогласно озвучивая всем известные умолчания, и которого окружающие держат то ли за шута, то ли за пробник: ну, что, убьет этого дурака током? Убило? Ха-ха, что и требовалось доказать! Нет? Хм, ну тогда и мы побредем…
Боги любят победителей, нонконформист – побежденных. Он на стороне проигрывающих, чтобы уравновесить силы. Не требует много доблести, чтобы присоединиться к лагерю побеждающих, тем более победивших. Победивший всегда покидает поле справедливости, пользуясь своими преимуществами, и нонконформист готов оказать ему сопротивление чисто из принципа. От победителя воняет мясником.
И вообще, те, кому нужна помощь, интереснее счастливцев, потому что они видели изнанку безмятежности. Источник поражения – есть источник мудрости. Потому что мудрость связана с осознанием слабости и ненадежности. Победивший охраняет завоеванное, несмирившийся, хоть и поигравший, – учится побеждать.
Прорастающие истины слабы, и кто-то должен быть нянькой при них.
Мир состоит из неподвижных структур, наложенных на социальный пейзаж, которые сбивают людей в те или иные группы, определяют их верования, желания, цели. Находящиеся внутри структуры не видят ничего снаружи, не могут представить иного варианта мира, нежели данный, и выражают «общее мнение», предопределенное формой и законами структуры. Некоторые признают эти законы сознательно, другие – стихийно, как явления природы. Структура выражает давно пережитую социумом ситуацию, транслируемую на современный момент. Неподвижные истины прошлого освещены историей и мнением большинства. 
Большинство всегда неправо – это аксиома. Потому что большинство: а) трусы, б) недалекие люди. Поэтому все, во что они «верят» – ложно и глупо по определению.
Зато они бывают счастливы, а нонконформист – нет. Ибо быть счастливым – это признать разумность и нормальность окружающего мира, и тем самым отказаться от борьбы. Зачем бороться, если все хорошо? Конформизм легок и безопасен, но на этих путях истина не живет. А нонконформиста хлебом не корми, дай подержаться за истину. Или истина – или ничего! – ибо компромиссов он не приемлет.
«Что есть истина?» – главный вопрос Европейской цивилизации. Сократа вопрос ;;;;;;;  волновал задолго до Пилата («ведь надо наконец сказать истину»). В настоящее время этот вопрос интересует не пресыщенных, но несчастных. Нонконформист несчастен, потому что он не видит на этой детской площадке приемлемых для себя путей. Мир, точнее данная структура – устроена удручающе неправильно, но все остальные словно этого не видят. И нонконформист кричит, словно мальчик из сказки, что король – голый! Голые все: семья, государство, религия, национальная идея и прочая громогласная лабуда. Они вызывают у него либо хохот, либо изжогу. Все незыблемые идеи должны быть оспорены и улучшены. Или упразднены, как капканы на пути движения человечества. Никакая ходячая истина не есть закон, никакая местная традиция не есть догма. Всякая догма есть ложь и насилие. Сам закон не есть обязанность – ибо сколько их было разных, противоположных, даже на моем веку.
Нонконформист разоблачает морок, который спускает правительство на народ. Большинство законов придумывают узурпаторы ради удержания своей власти или имитации деятельности. Узурпаторы бывают умны, однако они окружают себя послушными, но недалекими и равнодушными конформистами, поэтому их законы оказываются избыточно жестоки и никогда не достигают поставленной цели. Если уж массу граждан невозможно тихо слить куда-нибудь, то она должна сидеть тихо и не вякать. Для этого сверху, словно подарки богов, все время скидываются всякие мифы и догмы, которыми масса долго питается, как наркотиком, поднимающим настроение и повышающим болевой порог. Но рано или поздно идеологическая настойка перестает действовать. Тогда власть должна выдумать новый бодрящий миф – или ей на смену придет другая власть со своим транквилизатором. Так на смену власти с олимпийскими богами пришла власть с христианскими («богами»). А ей на смену пришли большевики с марксистскими. Это в виде упрощения.
Нонконформисту плевать, что что-то установлено как неизбежное. Пусть неизбежное проходит по разряду природы, а люди – только люди, полные самообольщений. У них нет сил устанавливать неизбежное. Поэтому, как Алису на суде или Цинцинната на плахе, его нельзя заставить. К тому же везде, где он видит принуждение – он видит неправду. Правда – очевидна, и в ней нет принуждения…
Этот тезис, конечно, несколько сомнительный. Увы, правда часто совсем неочевидна. Для детей она, например, почти никогда не очевидна, хоть они уверены в обратном, да и для многих взрослых тоже. Ее истинность открывается с жизнью –  или не открывается. Расплатой бывает длинная и даже, может быть, благополучная жизнь – в чужой пьесе.
И однажды ветер реальности разрушит декорацию, задние ряды окажутся картоном, очень плохо размалеванным, а наш герой, бренча цепями, пойдет в ту сторону, где стоят существа, во всем подобные ему.

Перечел ту часть переписки с Мангустой, которая предшествовала первой ссоре в ноябре 11-го, то есть с ее отъезда из Крыма. Это необъяснимо и очень странно: у нас были великолепные отношения, полные любви (хотя это слово редко использовалось)! Ее чувства ко мне казались даже чрезмерными. Мои же слегка охладели – после ее настойчивых просьб денег на машину. Мне показалось, что она уж как-то слишком откровенно эксплуатирует меня. Но я не подал вида, отослал, и мы продолжили общаться, как ни в чем не бывало.
После чтения этой части – невозможно вообразить дальнейшее, что через месяц отношения кончатся совсем, невозможно вообразить будущих писем. Словно писали другие люди.
То ее письмо, где она потребовала уважать ее жизнь и заявила, что ей тоже в моей жизни многое не нравится – было как дубиной по голове! Я не ожидал ничего подобного. Я ведь только посочувствовал ее беготне и тому, на что художник должен тратить свое время. Еще через 7-10 дней она в ультимативной манере заявила, что больше не позволит себе брать с меня деньги: ее это унижает. Сказала так, что я почувствовал себя виноватым, словно навязывал ей помощь. А в своем последнем письме, по сути, меня в этом обвинила: я не давал ей работать, и ей приходилось обращаться ко мне за деньгами!..
Как с ней случилась такая перемена?! Новая любовь, вдруг выкинувшая меня с орбиты ее интереса? И ко мне в этом качестве у нее не нашлось ни одного теплого слова. Вместо этого она занялась въедливым анализом нашей переписки и меня самого, буквально за десять дней изменив свои оценки на 180 градусов.
Кажется, что ее любовь растаяла вдруг, в один день – и она не старалась это скрыть.
Собственно, мне интересно одно: что это было, что ее изменило? Потому что больше подобных отношений я не хочу. Я был просто нянькой при ней, паяцем с ежедневным номером для ее развлечения. Чем дальше, тем больше наша переписка касалась ее материальных проблем, ее здоровья, ее страхов и переживаний. И при этом она заявила, что это я забирал у нее время и силы! Хотя я только развлекал, утешал и слал деньги. Мне самому эта переписка ровно ничего не давала. Но не мог же я бросить ее в тяжелую минуту. Я даже хотел приехать на три недели, хотя знал, что попаду в эпицентр проблем. Что моя роль сведется только к материальной помощи, о чем она откровенно и попросила меня в октябре. Это уже после отсылки денег на машину. Но меня это не пугало, я был готов эксплуатироваться и дальше. И ведь не секс с ней меня пленял – вовсе нет!
И вдруг она словно сдернула маску: уходи, Рогожин, тебя не надо! Ни в качестве возлюбленного, ни в качестве спонсора. Этого мало: она расквиталась со мной как с последним врагом. И при этом надеялась сохранить дружбу – верх эгоистической слепоты!
В одном письме, скоро после первой поездки в Израиль, я написал, что если этой любви суждено быть короткой – то пусть она такая и будет. Но пусть будет – и пусть запомнится. Все так и произошло: она была короткой и запомнилась.

Моя борьба напоминает порочный круг, который можно увидеть и как взаимный танец двух усилий: с одной стороны, я работаю над собой, чтобы ощутить уверенность. И это поможет мне работать. А успех в работе поможет уверенности. Но, с другой стороны, пока нет уверенности – нет и стремления к работе, ощущения ее смысла и пользы. Я не созрел для успеха, а когда созрею – Бог весть! Поможет ли этому созреванию тот мучительный процесс, который идет во мне уже несколько лет? Будет ли оно выводом из этого процесса?
Но ведь я не смогу продолжить процесс без творчества, я просто подохну от тоски и бессмысленности своей жизни! Вот так все перекручено.
Чтобы дотянуться до чего-то, я должен встать на стул, которого нет. А стул появится – если я реально до чего-то дотянусь.
Странная ситуация. И все же я за последний год-полтора прошел неплохой путь.

Как-то в начале отношений Мангуста жаловалась на то, что это она первая полюбила меня и первая высказала любовь. Типа, что в этом есть неравенство. Я же ответил, что это ничего, просто я уже давно не могу любить первый, я утерял эту способность, я могу светить лишь «отраженным светом», то есть гореть в ответ. Но зато, когда я загорюсь, я могу гореть ярче и дольше первоначального источника огня.
Что блестяще и подтвердилось: уже год я утратил ее любовь, а сам все еще чуть-чуть горю, тлею, не погас совсем. Даже стих сегодня написал:

Она возникла ниоткуда,
Из пены плюсов и нулей,
Ночной сбой в матрице, причуда,
Игра волшебных фонарей.

И пробежав на ножке бальной,
Она пропала в никуда,
Чтоб в готовальне виртуальной
Жить, как Алиса в городах.

Нет виртуальности закона,
Как ветру, деве и орлу.
Зеленый плюс в полете сонном
Всю ночь мигает на углу.

А ведь буквально вчера думал, что совсем пуст от стихов.

Сегодня же обменялись довольно большими письмами с ОК. Она тоже работает над собой, потому что после смерти Славы ей плохо. И я надавал ей всяких советов – с обещанием вполне радужных перспектив. («Ты видела один жизненный вариант, такую замкнутую матрицу, которая тебя сильно не устраивала, что бы ты ни чувствовала сейчас. Теперь у тебя есть великолепная возможность пройти по дорогам, по которым ты никогда не ходила, осуществить то, о чем ты мечтала, но не могла себе позволить или на чем не имела сил настоять...»)
Сравнил наши состояния, которые теперь довольно похожи.
Она выразила благодарность мне, как другу. А я благодарен ей. Сейчас до некоторой степени она заменяет мне Мангусту. И при этом душевно, возможно, лучше нее. Во всяком случае, понятнее мне и проще. Не может быть в ней этих безумных мангустиных обид.

Чем жизнь вдвоем лучше одинокой жизни? Очевидно: своими взаимными микронастройками, шутками, разнообразными сигналами, переплетающимися полями жизни, создающими более жесткую структуру, вроде корзины. Ты ощущаешь постоянный фон жизни, который напоминает тебе, что ты тоже жив, при этом отвлекает тебя от себя самого и мучительных вопросов.
Но действительно ли этот мучительный вопрос – тревога смерти? Откуда же тогда отчетливое и порой неодолимое суицидальное стремление, знакомое так многим? Порой мне кажется, что не смерть, а жизнь – вызывает тревогу. И не тем, что кончится смертью, а сама по себе. Нет, жизнь – вовсе не вечное проклятие, но даже этот срок порой бывает слишком длинным. Человек устает страдать, в том случае, конечно, если жизнь – череда страданий, пусть даже субъективных.
Почему пациенты психоаналитиков – в основном одинокие люди? Случайно ли, что герой «Тошноты», разглядевший изнанку существования и испытавший эту самую тошноту – одинок? Одинок гордо и принципиально, и, тем не менее, он не способен устоять под гнетом «истины», как она ему открылась. Так же одинок и герой Селина, путешественник на край ночи, ничего, кроме ночи, во всей жизни не разглядевший.
Какой же вывод? Одиночество провоцирует безумие? Одинокий человек может вдруг понять, что у него нет никакого основания для жизни. Он существует, но не знает зачем? Даже смерть не пугает его – и не может служить охранным стимулом.
«Зачем жить?» – задал мне как-то вопрос знакомый хип. Действительно: зачем? Роковой вопрос, потому что при всей его простоте – на него очень сложно ответить.
Может быть, жить стоит именно затем, чтобы ответить на него? Чтобы открывать поля возможностей и претерпевать превращения? Играть в мир, как в игру, шпионить за ним и писать донесения... В конце концов, если человек находит какую-то вдохновляющую его идею, имеющую для него больший смысл, чем он сам, он с радостью хватается за нее – и легко жертвует своей жизнью.
Но если не находит – это тоже не трагедия. Это просто другой поворот сюжета, требующий от героя иного поведения, зачастую гораздо более мужественного.
Чтобы в конце достичь полноты существования и, наконец, понять и исчерпать сценарий собственной жизни… Забабахать шикарную картину, две главные краски которой: свобода и необходимость. Ноль и единица, но ими можно закодировать всю вселенную. И в этом искусстве кодировки мы все – безнадежные дилетанты.
Тем не менее, у человека есть выбор. Он даже довольно широк: умереть, остаться зрителем, быть плохим или хорошим актером на второстепенных или главных ролях… Жизнь – эксперимент над собой и реальностью. Чаще всего – это эксперимент реальности над тобой. Но можно попытаться превратить его в противоположный эксперимент, тебя – над нею. Жесткий и талантливый. Если хватит сил. 

Мужчина нуждается в оценке. Хорошо, не мужчина: я нуждаюсь в оценке того, что я делаю. Сегодня, кстати, сделал верхний свет в маминой комнате – пока она в Севастополе у Тамары. Но это пустяки. Собственно, в этом и проблема. Я могу обходиться без всего, но я должен, хоть изредка, иметь оценку того, что я делаю. В ЖЖ или в реальной жизни. Иначе я засыхаю, как цветок без полива. И если мне и требуется женщина – то не для секса, а именно для оценки. Ибо я растрачиваю себя и хотел бы иметь уверенность, что делаю это не зря.
В какое-то, еще недавнее время, меня поддерживала Мангуста – и я очень ценил эту поддержку. И готов был в ответ разбиться в лепешку! Хотя перечитав на днях всю нашу переписку, увидел, что 9/10 ее писем сводилось к жалобам на головную боль, что у нее нет сил, нет денег, куча проблем и т.д. И поэтому она срочно ложится спать. Попадались содержательные письма, но их было не так много. Это не ее вина, она действительно жила (и, может быть, живет) в очень не простой ситуации.
Собственно, все, чем мы занимались – это поддержкой друг друга. Поддержка не была симметрична, потому что ей требовалась больше материальная, если не деньгами, то хоть советами. Конечно, это было не очень интересно, но, как выяснилось, и я был ей не очень интересен. Ну, и хорошо: надо жить без страховки в виде чьих-то похвал. Я, во всяком случае, могу лучше концентрироваться и собраться. Другой не отвлекает мои океаны своими приливами и отливами.
Из самого себя можно жить – надо лишь уважать себя. А так как уважают за что-то, то должно быть много этого что-то. То есть это вопрос личной одаренности и воли. Ну, вот я его каждый день и решаю.

В прошлом декабре я был до предела изумлен ее обвинением, что я, мол, все время «тормошил» ее – и поэтому она не могла работать, и поэтому просила денег. Читая переписку, нашел, что в марте того же года она сама просила меня «тормошить» ее, когда она исчезает. Именно это слово. Тогда она очень переживала, когда я «надолго», больше одного дня, исчезал, даже слала эсемески. И писала, что когда ей приходят эсемески, она мечтает, чтобы они были от меня. Написала, как после всех рассказов обо мне Дашка спросила ее: но меня ты еще хоть чуть-чуть любишь?!
Тогда она писала мне каждый день, хотя бы желала спокойной ночи. Я же считал, что ежедневная переписка нам не нужна, в отличие от героев «Одиночества в сети»: у нас, мол, другие отношения.
И потом в течение нескольких месяцев она все спрашивала: куда же я пропал, почему не пишу?.. Впрочем, я тоже спрашивал, куда пропала она, но это всегда через день-два после прекращения писем. И каждодневных повестей об ее жизни, как она назвала это в своих последних письмах в декабре, я точно никогда не просил – зачем эта клевета?
Зачем вообще было это нападение на меня, как на заклятого врага? Она стремилась любой ценой от меня отделаться? Размашисто жгла мосты?
В любом случае, если в ситуации с Лесбией, с нашим разрывом я могу признать свой вклад в процесс и финал, то здесь – нет. Она целиком саранжировала эту ситуацию, этот кошмарный разрыв отношений, хотя последнюю точку поставил я.

Удивительно, но у нас все было проблематично, не только секс. Проблематичны были путешествия, так как у нее не было ни свободного времени, ни денег. Проблематичной была совместная жизнь: здесь она жить отказывалась, а там, у нее, мне жить было негде и неудобно, хотя, если бы я заморочился, то какой-нибудь вариант я бы нашел, например, снимать себе квартирку в Хайфе. Проблематичным было, как оказалось, даже общение в сети! Ибо она время от времени начинала обижаться на что-нибудь: то ей казалось, что я над ней смеюсь, то, что не уважаю, то, что изменяю ей, хотя бы в мыслях! У нее все время то болела голова, то не было времени, то – и то и другое.
Нам было хорошо при встречах, но за год личного знакомства они составили лишь месяц. И повторение встреч грозило убить любовь окончательно, потому что в свой второй приезд в Израиль я испытал серьезный кризис чувств к Мангусте. Ее поведение в какой-то момент перестало мне нравиться. А ей – моя реакция на него.
То есть базис охлаждения был заложен еще в июне. Хотя мы не отказались от встречи в Крыму, потому что давно планировали. А потом – надо было проверить все возможные варианты взаимной жизни. И тут тоже были сложности и огорчения, когда, например, она сделала мне выговор за подъем в Иосафатову долину под Чуфут-кале – или спуск на пляж Васили в Балаклаве. А сколько замечаний она мне сделала по дороге в Коктебель и обратно! Проблемы были с ее питанием, ее сном, ее здоровьем, не позволившим ей спуститься на наш пляж. И пусть в целом путешествие удалось, но осадочек остался.
Возможно, нас могло бы спасти совместное заграничное путешествие, в Германию или Италию. Но до этого мы не дотянули. Теперь она путешествует по Германии одна – или с кем-то другим.
В общем, наш разрыв – совершенно закономерен. И на благо обоим. Окончательное осознание этого дает радость и облегчение.
«Может быть, ты станешь старше и поймешь меня», – написала она в последнем письме. Я стал старше на год, мне уже 50, но я по прежнему не понимаю ее. Сколько лет мне еще ждать? Или это так мудро – не для моего ума?
Сартр пишет в «Тошноте» о «совершенных мгновениях». Весь первый Израиль был совершенным мгновением или состоял из череды совершенных мгновений. Ни одного промаха или неудачи. Даже опоздание на самолет. Прошло два года – и я могу судить.
Боюсь, это уже никогда не повторится.

Сон, как известно, в достаточно откровенном или, напротив, неявном виде отражает структуру жизни и внутренние проблемы спящего. Я обратил внимание, что многие мои сны строятся по одной модели: я, словно фольклорный герой, преодолеваю бесконечную череду препятствий, трудностей, опасностей. Стоит мне преодолеть одну трудность – тут же появляется другая. Они выскакивают, как враги в компьютерной стрелялке. Когда я не справляюсь с одним из препятствий и падаю под точным выстрелом «врага» – я просыпаюсь. Игра окончена – до нового сна, новой попытки, хоть и с другим сюжетом. Хотя… последнее время препятствия в какой-то момент исчерпываются, и я просыпаюсь сам по себе.
Собственно, подобный сон повторяет жизнь: она тоже есть прежде всего череда препятствий – если ты к чему-то движешься, или череда испытаний, если ты стоишь на месте. Поэтому человек мечтает о безмятежности, то есть месте и состоянии, где больше не надо ни за что бороться, где все решено и уравновешенно. В реальности таких мест нет – и это говорит лишь о том, что, в отличие от сна, игра не закончена.
Человек остается человеком, только потому, что каждый день удачно отстреливается от монстров, мечтающих доказать его ничтожность. Форма человека – это форма его сопротивления.

Этот пост вызвал нехилый всплеск комментариев, в частности Мангусты. Ответил ей:
«Видимо, меня подвела образность выражения: монстр – это не конкретный одушевленный объект, который реально пытается кого-то в чем-то убедить. «Монстры» – это разнообразные обстоятельства, так или иначе враждебные нам или болезненно к нам безразличные. Не замечать их – довольно сложно. Надо быть уже совсем просветленным и божественным».
Она: «обстоятельства не замечать сложнее) но несколько отстраняясь от здесь и сейчас и все-таки озирая пройденное - я вижу, что силы были в общем-то равны – и вполне поровну пришлось и монстров и добрых гениев – хотя конечно чем с большим количеством монстров сталкиваешься, тем тяжелее поверить в то, что добрый гений (как метафора хорошего обстоятельства) появится тоже. и когда обстоят-ва меняются в лучшую сторону – есть риск потери объективности восприятия. кстати, может в этом и есть настоящий дьявольский обман (метафора!:) , о котором говорит Мефистофель в Фаусте – "я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо" – что эта фраза не о благородстве зла, а о еще более опасной его "трикстеровости"»
«А чем «трикстеровость» опасна? Черт и есть классический трикстер и вряд ли сможет быть опаснее самого себя. Трикстер не только дурной брат-близнец настоящего культурного героя, но часто и сам культурный герой, похититель божественных (небесных) ценностей, для передачи их людям. Иногда он их даже создает (и людей и ценности, как Локи).
Фраза же – не о благородстве зла, а о странном устройстве мира, в котором требуется ингредиент «зла», для того, чтобы получилось благо. И тогда и зло – как бы не совсем зло, а капелька инь – в стакане яна. И так достигается гармония».

Занятный фильм: «Кислород», который, полагаю, все видели, а я, как всегда, опоздал. Фильм поколения 25+ (и смело до 55), тех, кто когда-либо что-нибудь курил и был не чужд проекту «модерн» (но не тому модерну, который ар-нуво, а, скорее, философскому модерну, который даже не столько модерн, сколько постмодерн). Причем при всем своем постмодернизме – фильм удивительно национален. То есть московско-тусовый. А это марка. 

Снова позвонила классная: Ваня пришел сегодня, 10-го, вместо 7-го, до которого у него справка, то есть не был в пятницу и субботу. И пришел ко второму уроку, опять пропустив ОБЖ. По физике у него ничего не изменилось. Вообще ничего не изменилось после нашей встречи – и они грозят, что не аттестуют его.
Я не знаю, что делать? Я забрал компьютер, но это не помогло. Говорить с Лесбией мне не хочется, ибо это бесполезно. Когда я несколько дней назад попробовал поговорить с Котом, он заявил, что ест, и я его отвлекаю. Это был мой первый звонок за неделю – и он не нашел двух минут нормально со мной поговорить.
У меня сильное желание вообще забить на него и снять с себя всякую ответственность. Ибо я все равно бессилен. Они не хотят моего вмешательства в их жизнь. Я стучусь в запертые для меня ворота.
Притом что у меня нет никакого личного интереса, я и близко бы не подходил к их жизни, если бы не школа.
По сути, я являюсь лишь информационным каналом между школой и Лесбией. Хотя пользы от этого никакой нет.

Из Севастополя позвонила мама. Она была в доме, сорвала грушу и инжир. В декабре! Восхищена климатом: солнце, днем +12.
А здесь чистая зима, причем с умеренным холодом. Здесь я стучусь в запертые для меня двери, здесь я храню последние иллюзии, что я когда-нибудь достигну своего непонятного предназначения.

Чем дольше я рисую, тем яснее вижу, как плохи были мои прежние картины. Технически плохи – а когда-то нравились, хоть не все. Всего за полтора года моя техника выросла достаточно – для данного утверждения. Всего несколько дней назад я был очень доволен «Невской наядой» – увидев в ней прорыв к профессиональной живописи. А сегодня за несколько часов забацал новую картину, технически более мощную. А думал, что удачу мне не повторить.
Выходит, все дело было в опыте, банальной практике, которой мне всегда недоставало. Я не мог себе позволить так педантично и плотно заниматься живописью, как я делаю теперь. Лишь в период 89-92, когда я попробовал стать живописцем, почти с нуля.
Но с исчезновением Сени исчезла и живопись. Ее место заняла журналистика и литература, поэзия, чтение – еще больше, чем всегда. Теперь я решил стать профессиональным литератором. И почти стал. Но с исчезновением Лесбии – кончилось и это. Шутка.
В общем, я классически погнался за двумя, если не тремя зайцами – и, как и полагается по русской поговорке, – ни одного не догнал.
Зайцы остались те же, но я гоню их более планомерно и последовательно. У меня теперь всего три дела: писать, читать и рисовать. И четвертое: бороться с тоской и оправдывать себя за этот образ жизни – и за одиночество.
Забыл пятое: тренировать тело, не давать ему мучить меня. Лучше я буду мучить его.

Недавно кто-то по ящику, кажется, поделился изречением: если хочешь узнать, как будет выглядеть твоя жена в зрелом возрасте – погляди на свою тещу. И я должен с грустью признать, что изречение не лишено смысла: Лесбия к своим 50-ти стала отчетливо напоминать Майю Михайловну в этом же возрасте. Она и теперь все же мягче, и, однако, с какого-то момента ее нелегкий характер стал резко меняться в сторону нетерпимости, едва не озлобленности на всех и вся. Она заводилась с пол-оборота и не считала нужным сдерживать себя. И это очень обострило наши отношения. И теперь она ничуть не изменилась, скорее наоборот – изменилась в ту самую сторону.
И я понимаю, что Коту очень трудно с ней. Может быть, поэтому он и начал врать, просто ради самосохранения.

Проклятие философии – что она заимствует метафизические понятия у теологии, вроде души или духа, а потом носится с ними, как с писаной торбой, не зная, куда приткнуть. А, с другой стороны, и бросить жалко. Хоть понятно, что даже при всей изощренности анализа – ничего она доказать про эту неуловимую душу не может, не в ее это силах. Это дело, скорее, биологов, этологов или, например, физиологов.
И вот они, в частности, доказали, что у животных есть не только практический интеллект, но и абстрактное мышление, умение предвидеть и делать логические выводы. Они запоминают, анализируют и способны выстроить стратегию поведения, необходимую для достижения цели. И при этом не пользуются языком. То есть, единственное, что их отличает от нас – отсутствие языка. Значит, что для мышления язык вовсе не нужен. Мы понимаем не потому, что знаем слова и называем объекты. Мы мыслим не словами!
И тогда язык – вовсе никакой не «дом бытия», и человеческое мышление не есть вербальный отзыв бытию, как думал один прославленный философ, этим нехитрым приемом наделяя человека чуть ли не божественными функциями. (Хотя, может быть, в этом и заключается тайная идея философии: найти для человека сверхчеловеческую роль.)
Но, главное, по всему выходит, что у животных тоже должна быть душа, «токмо малая видом и не бессмертная». И еще опыты физиологов доказывают, что человек действительно произошел от животных – и выделился он за счет мышления более мощного, но ничуть не особенного. Этим мощным мышлением он, в конце концов, изобрел язык – как способ передачи и фиксации знаний, и из него, как из кубиков, собрал культуру, в которой пожелал остаться, как птичка в уютном гнезде. И если этого гнезда его лишить – он легко превращается отнюдь не в сказочного Маугли, неспособного ни к какому человеческому поведению.
Ну, а про душу, как она появилась в качестве концепции – лучше читать у антропологов и историков религии (у того же Тейлора про душу написано вполне исчерпывающе), чтобы не мучить себя метафизической чушью, решая крайне философский вопрос, чем человек (онтологически!) отличается от животного и какова его роль во вселенной?
Нет у человека никакой вселенской роли, идея ее коренится целиком в идее божественного происхождения человека. Кому-то в этом видится залог величия человека, но я в этом вижу его ничтожность, ибо концепция предполагает наличие высших сил, которые и есть настоящие хозяева мира, а люди перед ними – такие глупые беспомощные дети, пешки в загадочной игре. «Если есть Бог, то человек ничто», как сказал другой философ. При этом эти «высшие силы» человек творит по своему образу и подобию, поэтому выглядят они весьма карикатурно.
Назначение человека предельно прозрачно: выживать в этой прохладной вселенной, хранить жизнь и тепло своего тела, создавая для этой цели все более изощренные приспособления. Этим он мало отличается от любого живого существа, чья цель – ровно такая же. Только животные создают приспособления с помощью долгой операции под названием «эволюция», а человек – с помощью быстрого и порой кривоватого механизма цивилизации. Весь его «божественный огонь» – это способность сострадать и поддерживать другие беспомощные, как он сам, существа. И дело тут не в душе, а в особенностях мышления, в его эгоизме или корысти, в конце концов. Но это простительная корысть, скрепляющая живые существа вместе.
Мы произошли от обезьяны – это большое чудо. Мы, каждый из нас, вообще появился – это еще большее чудо и, само собой, случайность. Одного этого достаточно, чтобы проникнуться мистикой бытия. Более того: мы свидетели невероятного спектакля Вселенной, в которой мы одни, возможно, способны мыслить – хоть это никому, кроме нас, и не нужно. Во всяком случае, мы способны мыслить о своем уделе, в отличие от планет (как известно).
Вообще, в возвеличивание мышления – есть большая претензия. Ибо оно, раз: довольно беспомощно, два: как я только что написал – никому, кроме нас, не нужно, так как это просто инструмент выживания. Ни у планет, ни у Бога нет необходимости выживать, – значит, они не мыслят. Я существую – значит, я мыслю! (Пусть у каждого живого существа эта «мысль» будет иметь свою форму и границы.)

Был сегодня на награждении лауреатов литпремии «Дебют» 2012 года: Пуханов опять меня пригласил. Накануне раздумывал: идти – не идти? Зачем, чего я не видел? Столов и жующих писателей? Подобные мероприятия помпезны и бессмысленны. И хоть у меня есть маленькое оправдание: напомнить о себе и возобновить литзнакомства, все же испытываю свою старую брезгливость. И, однако, пошел, ради опыта и новых (?) впечатлений. Моя жизнь не блещет разнообразием.
Действие происходило в шикарном «Театральном центре» на Страстном бульваре. Я приехал довольно рано, в списках меня не было, тем не менее, когда я сослался на приглашение от Пуханова, меня тут же пустили. И я увидел настоящий пиршественный зал, шампанское, официанты с подносами с закусками, предлагающие и уносящие бокалы. И это до торжественной части, во время «сбора гостей». Организаторы расстарались не на шутку, словно у нас и в самом деле есть литература…
Я боялся, что мне опять будет не с кем говорить, и я буду слоняться в одиночестве. Взял бокал шампанского и слонялся. Поздоровался со Штыпелем и Машей Галиной. Она традиционно похвалила мою красоту. Ну, хоть это.
Я спросил:
– Победил вас Дмитриев?
– В чем?
– В получении премии, «Букера» что ли? Лесбия (я назвал настоящее имя) очень за вас агитировала.
Оказывается, агитировала она за «Большую книгу», где Дмитриев не получил ничего, а она – приз читательских симпатий. Он, да, получил «Букера», а она на «Букера» вообще не выдвигалась... Ногу сломаешь в этих премиях, на которые выдвигаются одни и те же авторы с одними и теми же произведениями.
Скромно и не очень удачно пообщавшись, я сел на пуфик под колонной, куда скоро присел пожилой полный человек с седой бородой и толстым орлиным носом, похожий на армянина. Ко мне подошла низенькая девушка-поэт из издательства Вадима Месяца, которую я видел в «Китайском летчике» на презентации «Сва» Байдина, а потом на оглашении короткого списка «Дебюта» – в компании Дарка. Я поздравил ее, что она меня запомнила.
У стола с посудой и закусками в центре зала, еще не функционирующем, встала пожилая дама экспрессивной внешности, долго беседовала с молодым кавказцем, а потом заметила меня.
– А вы не могла бы сделать так? – и она расставила руки в стороны.
– Это будет плагиат, – ответил я.
– Но ведь похож! – воскликнула она.
– Я тоже заметил, – сказал армянин-сосед. Он спросил, кто я: поэт, художник?
– И то, и другое.
– Я так и знал! А я – скульптор. Вот пригласили меня, а я никого не знаю.
– Я знаю, но успел уже всех позабыть, – ответил я.
Действительно, рядом прошел Сергей Костырко, и я долго вспоминал, кто это? Та же история повторилась с Варламовым. Была еще симпатичная девушка знакомого вида, и, подвернись она мне в подходящий момент, – я бы спросил, кто она? Но не попалась. Поэтому я беседовал со скульптором, вспомнил, что тоже учился лепке в Мархи. Он рассказал, что у него мастерская на Вавилова, в кооперативе Союза Художников. У них там и зал, где проходят выставки и читают стихи. И он пригласил меня на 25-е, на открытие очередной выставки. Зовут его Вячеслав Пилипер, дал мне своей телефон.
У стола расположилась роскошная пожилая дама, с огромным золотым браслетом в виде змеи на руке, которую немедленно стали снимать. Потом оказалась телеведущей Анной Шатиловой.
Поздоровался с Денисом Давыдовым, который был почему-то с палочкой. Подошел и поздоровался Костюков. Я посетовал, что он лишает меня счастья возобновить знакомство, сбрасывая звонок. Он удивился, предположил, что был в метро – и что он, напротив, будет счастлив, если я появлюсь, даже без звонка.
Скульптор интересуется дальнейшей программой и будет ли водка? Я заверил, что водка будет, но после торжественной части, чтобы все не перепились заранее, а тексты лауреаты читать не будут, чего он боялся, – организаторы не садисты. Так все и вышло.
По громкоговорителю гостей стали приглашать в зал. Я не спешил – и напрасно: в партере очень быстро не осталось мест. Я пошел на второй этаж, на балкон – и успел занять неплохое место. Потом место не стало и здесь, а в партере Пуханов в белой паре сам стал носить стулья и приставлять их к рядам.
Долго смотрели роскошную заставку на экране, потом вышел молодой человек и стал рисовать песком на небольшой доске – и это транслировалось на экран и походило на создание на наших глазах мультфильма. На сцене в это время танцевала девушка. Потом вышли два ведущих: актер Верник и какая-то актриса. Произнесли по бумажкам какие-то пустые слова об истории и всемирном значении премии – и пригласили номинантов. Их оказалось довольно много – и все они очень мало напоминали писателей. Лишь человека три были слегка похожи. Ну, и писатели, блин, пошли! Не то, что раньше – встретишь в метро, среди сугробов, сразу поймешь: «писатель, вития»! Я бы на месте отборочной комиссии не многостраничные тексты читал, а на фото смотрел, типа дресс-код проверял. Соответствует – ладно, посмотрим, что ты, падла, накропал, чтоб тебя разорвало!..
Была среди номинантов симпатичная девушка, Елена Горшкова, что ли, с длинными кудрявыми волосами, кожаной жилетке на белой блузке и в черных кожаных штанах, которую в банкетном зале старательно фотографировали, а она как бы смущалась. И Штыпель ее «раскрепощал» нелепыми советами.
Призеров разделили по номинациям. Первой пошла «Поэзия», где и подвизалась эта девушка. Перед приглашением номинантов на сцену они зачитывали с экрана что-то вроде личного литературного манифеста. Не знаю, как качество текстов лауреатов и претендентов, не читал: из объявленных ими «манифестов» показались хоть как-то в лучшем случае два. Один как раз у этой девушки и еще у одного парня-драматурга из Минска, Дмитрия Богославского – они хоть на что-то походили. Но она получила лишь диплом. Она была хотя бы красива.
Некоторые «манифесты» были не только не умны, но попросту нелепы – что вызывало бурный смех в зале. Смеха вообще было много, что не вязалось с внешней торжественностью. Одна драматургесса или романистка посетовала, что критики мало пишут о литературе. Об этом же сказал и Павел Басинский, представлявший призеров-эссеистов: что писателей, мол, много, а критиков мало... Еще бы: кому охота читать все это говно! Это же никакого здоровья не хватит (по себе знаю). Малую прозу представил Зайончковский, драматургию почему-то Слаповский (впервые увидел его в живую), фантастику – какой-то волосатый парень, который говорил неожиданно неплохо, хотя должен был только огласить победителя. Поговорил слегка Виктор Ерофеев, почетный гость. Кого-то из победителей огласила Анна Шатилова. Между номинациями выступал то театр на тему Чехова: три барышни со стульями и молодой человек, стоявший на руках, то странный певец, изображавший в микрофон шумы природы. Выступила и Славникова, координатор премии, и выступил ее создатель, Андрей Скоч, типичный браток-бизнесмен, приятель Липскерова...
И людей отпустили к жратве. Это самая позорная часть программы, всегда вызывающая у меня тошноту. Поэтому восстанавливать литзнакомства предпочтительнее до торжественной части, потому что после – властители дум с такой ажитацией набрасываются на яства земные, что лучше стоять от них на безопасном расстоянии. Это не новость, хотя я удивился, что в этой части программы ничего не изменилось в сравнении с тощими 90-ми, словно писатели до сих пор ходят полуголодными.
У центрального стола царила дикая давка, народу было непротолкнуться и все словно помешанные: побыстрее схватить всего и побольше. Ну, и напиться заодно. К своему удивлению я нашел в зале Никиту и Настю, уже с едой. Никита стал все и всех ругать, называть сборищем клоунов – и активно есть из чашечки.
– Нехорошо приходить на пир и ругать участников его, – попенял я. – Зачем тогда ты пришел, ты что не знал, что здесь будет?
– Знал.
– Значит, пришел просто поесть?
– Да.
Честно сказать, это для меня цинично и беспринципно. Поэтому я побыстрее ушел от них. Давыдов хлестал водку с приятелями, словно в кафе, мой скульптор тоже, в компании немолодого друга-поэта Григорьева (?). В этом амплуа он мне совсем разонравился. Я взял бокал шампанского и отошел в сторону. Меня порадовало, что не все устремились к столу, некоторые пошли в гардероб, в том числе Виктор Ерофеев. Конечно, его этим сабантуем уже не прельстишь. Ну, ладно, потерся (потерялся) среди родной литературной элиты – и хватит. Не скажу, что главная цель мне блестяще удалась, но все же для нашего брата все хлеб.
И я тоже пошел в гардероб, где раскланялся с Ерофеевым (когда-то мы были знакомы), потом попрощался с Пухановым, стоявшим у дверей и как бы провожавшим гостей.
– Вы уже нас покидаете?
Я поблагодарил за приглашение и предложил встретиться приватно, но он сослался на свою... не помню на что... И повторил, что он поклонник моего творчества, предложил больше писать и вдруг заявил, что мой текст о больнице очень помог ему, когда он сам попал в больницу, хотя и не с такой серьезной болезнью. Это меня тронуло – и я ушел окрыленный.
И полетел к электричке по морозной Москве.
В общем, спасибо организаторам, что они допускают недостойных на свои пиры!

Разрывая отношения с Мангустой – мне надо было удалить ее из ЖЖ, ВК и, естественно, не френдить в ФБ. Чтобы ни одного напоминания! Но у меня не хватило духа на такие радикальные шаги. Какую-то связь я все же хотел с ней оставить. Может быть, надеялся, что будет, как теперь в Лесбией в ФБ: никаких эмоций, ничего личного.
На днях мне приснилось, что я приехал в Израиль и поджидал ее, «спрятавшись» в каком-то магазине. А она шла по улице, почему-то с собакой на руках. И я неожиданно вышел. Мы как-то формально поцеловались – а потом, естественно, начались сложности. В общем, она не бросилась в объятья.

Стал болезненно относиться к фильмам «про любовь», вообще к сюжетам, где есть парочки. И не потому, что завидно. Просто они будят воспоминания. И одновременно мне жалко героев, которые пребывают в мороке, доверяют другому, зависят от него, мучаются. Которые всё ссорятся–мирятся, ссорятся–мирятся, страдают, тратят силы и экранное время… И, в общем, мало чем занимаются, кроме этого. И все из-за чего? Из-за того, что у них проблемы с самим собой…
Неужели и правда так трудно и стыдно жить одному, без всех этих отношений и тихой подспудной войны, которой кончаются все отношения? Другой – это засада! «Семьи, я ненавижу вас!»
Секс, эротический интерес связывает людей, как цементный раствор кирпичную кладку. Однако этот раствор взрывоопасен, словно порох, и стоит поднести к нему открытый огонь – вся стена летит к черту. «Минет погубил Америку», – как сказал герой «Двух дней в Париже». А ведь без секса совсем не трудно жить. Я бы даже сказал: много проще. Жить одному вообще намного проще. Но только после того, как ты преодолеешь ломку. Станешь чуть менее живым. Такова цена победы.
Другой любит тебя, лишь пока ты создаешь хорошие условия для его душевного комфорта. Изменятся обстоятельства, твои приемы перестанут работать – и вся его любовь исчезнет, как вода, пролитая на землю. И останутся в лучшем случае долг, привычка и взаимное трепание нервов.
И как с какого-то возраста мне стали неинтересны приключения ковбоев, так теперь мне неинтересны приключения парочек. Приключения души какого-нибудь выдающегося индивида мне гораздо интереснее… Впрочем, бывают другие дни, когда мне хочется мечтать.
Проблема другого для меня в том, что я нуждаюсь в оценке: того, что я делаю, строю, ломаю и т.д. Что пишу в ЖЖ или реале. Ибо я растрачиваю себя, и хочу быть уверенным, что делаю это не зря. Что моя жизнь имеет смысл. Я понимаю отношения, суть которых – страхование в момент затяжного падения в ничто, в пустоту улиц, на белую простыню существования. Не каждый может выдержать самого себя. Себя должно быть очень много, чтобы заменить хотя бы одного.
Другой не отвлекает мои океаны своими приливами и отливами. Я могу собраться. И пусть я кричу в пустоте: никто не мешает мне делать это в полную силу.

Серьезная бессонная ночь, в которую я старался осознать свое положение. Вывод был не нов: надо сменить парадигму отношения к реальности. Я – не жертва, и со мной ничего не может случиться. То есть, естественно, может, но это не повод ждать и бояться. Дело не в возрасте, не в неудачах, не в отсутствии достижений. У меня есть и достаточно интересный жизненный опыт, и достаточно уникальная жизненная позиция. Нет людей, похожих на меня. Мне не надо ни оправдываться, ни стыдиться.
Источник правильных решений в таком поведении, когда ты ничего никому не хочешь доказать, даже себе. А я всегда был собой недоволен, и при этом оправдывал себя. Я все время ставил перед собой цели, которые надо достичь, чтобы я стал уважать себя. Вся моя жизнь превратилась в бой за статус, утомительный и не особо успешный. Меня губило и губит отсутствие уважения к себе и к тому, что я делаю. Хотя если бы я делал что-то достаточно последовательно и не обращая ни на кого внимания, результат был бы гораздо лучше. И, соответственно, выросло бы уважение к себе.
Не надо ничего бояться. Даже смерти. Я достаточно пожил – и не сказать, что был много счастлив и доволен этой жизнью. Моя жизнь была весьма болезненным процессом. Сценарий надо завершить и с наиболее ярким финалом, но жалеть о его конечности не стоит.

Я давно рассуждаю о зрелости и  ищу ее. Чем взрослый, на мой взгляд, отличается от юноши: он не испытывает юношеской неудовлетворенности. Неудовлетворенность – как юношеские прыщи, говорит о незрелости и беспомощности. Неудовлетворенным человека делают обиды и амбиции. Но если ты понял, что тебя нельзя или очень трудно обидеть – и знаешь себе цену – зачем мучиться из-за амбиций? Обидеть может более сильный более слабого, зависящего от него. Настоящая амбиция – не признавать себя таковым. Никто не в праве тобой управлять, в том числе твое плохое настроение. Ибо надо понять его причину. А причина, как правило, одна: неудовлетворенные стремления.
Но почему они не удовлетворены? От чего они зависят? Почему их удовлетворение зависит не от тебя – и тогда: нужны ли они тебе? Почему не выбрать те, которые ты сам можешь удовлетворять? Не интересно? Ну, смотря о чем идет речь: если я пишу хорошую картину или стих – я очень даже удовлетворен. И тут хоть не все мне подчиняется – но это лишь добавляет сюжету «саспенс». Я не знаю заранее: одолею ли я материал, но шанс у меня есть, и, главное, тут все зависит от меня и чуть-чуть от удачи.
А вот когда ты делаешь условием удовлетворения другого – тогда все, ты в ловушке! Все рычаги ситуации уже вне тебя, и ты никак не можешь на нее воздействовать. Ты бессилен, как ребенок, то есть именно тот, от которого я безумно устал!
Борясь со своим бессилием, я научился почти всему – кроме владения настроением. И пусть оно всего лишь никакое: три года дурного или никакого настроения – это много.

Два дня занимаюсь батареями. Вечера перевесил батарею в маминой комнате, она совсем не грела. Я съездил на рынок и купил циркуляционный насос и фитинги. Собрал, подключил – стала раскаленной. И тут вырубился АГВ! Температура стала быстро падать – и никак не удается запустить его вновь. Мама вызвала газовщиков, они обругали ее за то, что она не поставила свой АГВ к ним на учет, но все же около двух ночи приехали. А на улице мороз -14. Не очень долго повозились. Оказывается, почти полетел «генератор». В этом АГВ есть генератор? Чем сложнее оборудование, тем капризнее. Взяли полторы тысячи, а утром он вырубился вновь. Но все же включился. Вчерашний парень опять приехал – и бесплатно (!) показал мне, как реанимировать генератор при помощи трах батареек.
До его приезда я возился с батареей, теперь в ванной. Опять съездил на рынок. Но тут ситуация хуже: во-первых, кафельная стена, во вторых, нет розетки (подключить циркуляционный насос). За один день не успел.
Зато здесь мое пролетарское нутро совершенно на месте. В мастерской порой не так.

По поводу моих постоянных мыслей о Ване: «Чем активнее и сильнее проявляет себя терапевт (даже якобы ради помощи пациенту в принятии ответственного решения), тем более пациент инфантилизируется», – прочел я у Ялома.
Вообще, его «Экзистенциальная психотерапия» – очень помогающее мне чтение.
Уже несколько дней назад я решил больше не нервничать и не суетиться из-за него. Заменить своей ответственностью его безответственность – дохлый номер. К тому же у меня слишком мало рычагов воздействия. Ну, провалит он школу – и провалит. Тоже мне цаца! Мне неприятно, что он врет, но в той ситуации, в которой он живет, может быть, это неизбежно. Другая беда – это компьютер, но его я забрал. Хотя я уверен, он нашел достойную альтернативу.
Завтра хочу его посетить. Не в качестве страшного судьи, а в качестве друга. Не знаю, что выйдет.

Четвертый и снова ночной визит газовщика к постели умирающего АГВ. Если прежние обошлись в 3,5 тысячи, то этот потянул сразу на 9.400: пять сам визит и работа, 4.400 – маленькая фигенция, терморегулятор что ли. Почему-то АГВ решил сдохнуть именно в мороз – и в нескольких местах сразу.
Но самое «смешное», что в это же время загорелся дом соседа, то есть не дом, а пристройка-сарай, где живут таджики. Недавно я смотрел из окна, как они делали себе печку, точнее, трубу к ней. И думал о ее пожароопасности. И вот она воспламенилась. Хорошо, что пожарные приехали быстро – иначе не известно, что было бы, ибо сарай стоит впритык к забору, от которого до нашего дома один метр.
С тех пор, как сосед построил эти времянки и поселил в них таджиков – мы постоянно опасались пожара, крайне для нас рискованного. И вот он случился. Пока пронесло, но я посоветовал маме обратиться в поссовет – на предмет жилых сараев у забора, которые запрещено строить ближе трех метров.
Еще я три дня делал батареи, вчера кончил. Переделывал одно соединение два раза, провел электричество к циркульному насосу, трижды ездил на рынок. Я сегодня писал три картины.
По-прежнему стараюсь держать себя в спокойствии, не поддаваться никакому настроению, а они у меня лишь плохие. В этом состоянии спорил с Мангустой по поводу выступления ансамбля Моисеева в зале Чайковского в 62 году с «линди хопом» (так, вроде, называется этот танец, как потом узнал). Год моего рождения. Не верю!!! Снимают с трех камер... Да и танцуют уж больно хорошо, удивительное попадание в стиль! Это настоящий разрыв шаблона: где они могли этому научиться, на каком материале, и кто им его ставил? Ведь железный занавес, и Сталин умер 9 лет назад... Необъяснимо. И куда потом все это делось, если так умели?
А ей, мол, очевидно, что пародия.
Подать как агитку танец, конечно, могли, но для пародии – слишком хорошо и отсутствует главная составляющая пародии: гротеск. Ибо этот танец так и должен танцеваться (я посмотрел два примера в YouTube). Тут больше всего смущает невероятная свобода и, да! – курение на советской сцене! Пародия пародией, но не до такой же степени!
После этого видео я ни в чем не уверен. И если кто-нибудь вывесит завтра материальчик, доказывающий, что у нас никогда не было тоталитарной эпохи и что вообще – СССР и Америка – одна страна, – я поверю (как я написал Нильсу).
Отвечал ей, как всякой другой, чему я рад, ибо похоже, что совершенно успокоился. Когда-то она выговаривала мне в письмах, что я в ответ на ее комменты в ЖЖ бываю очень лаконичен, словно у нас ничего нет. И вот теперь я действительно отвечаю ей именно так: у нас больше ничего нет, даже обид. Мы снова абсолютно чужие люди.
Мне кажется, мои мозги встали на место. Я опять вспоминаю что-то приятное в Крыму. Да, год назад я ощущал подобное – и это ни во что не вылилось. Я был слишком сокрушен, я упал и распластался. И целый год я выползал из этого состояния, как больной.
Дважды отвергнутый, дважды низверженный за короткий срок – я имел все основания жутко усомниться в себе. Я был творец никому не нужной литературы и слабых картинок. И мне уже поздно что-то изменить.
А теперь я говорю себе: насрать! Не надо мучиться из-за этого, словно ревнующий к чужому успеху ребенок. У меня достаточно интересная жизнь, у меня есть все, что мне надо, я не испытываю вины за свои поступки, я живу с собой и из себя – а это не каждый сможет! Я расстался со многими формами майи, и последняя: что мне надо что-то кому-то доказывать. Надо просто быть тем, кого я сам могу уважать. То есть человеком спокойным, умным и доброжелательным. Получатся картинки – очень хорошо. Романы – еще лучше! Нет – тоже ничего страшного. От человечества не убудет, а я и так как-нибудь проживу. Мне не понятно, почему мне надо так стараться удивить человечество? У него вполне хватает развлечений, и я не буду одним из них.
Я гордо хочу быть сам по себе.

Вчера решил навестить Кота. И сегодня это сделал. И узнал то, о чем уже догадался: Лесбия живет с Лешей Борисовым. Кот назвал его: «Ее новый хахаль», не очень красиво. При этом Леша ему не мешает.
– Он не пьет?
– Не пьет, только пиво пьет.
Он выполнил условие и был допущен к телу.
Кстати, оба ушли перед моим приходом, ибо Лесбия сегодня не ходила на работу.
Что ж, я все правильно предположил. Вплоть до того, почему Лесбия не хочет моей жизни на Саратовской – ради котовой школы.
– Раньше у нее был Олег Длинный, помнишь его? Но он мне не нравился, а Леша ничего... – говорит Кот.
Пили чай и болтали. Я не был потрясен, в отличие от того дня на Non-Fiction, когда мне все стало ясно. Прошло несколько дней – и мой эмоциональный пруд застыл. И я больше не позволю никому его взбаламутить!
По полу ходят два маленьких щенка, последний помет Моры. Больше у нее щенков не будет. Эти – очень милы, я даже сфотографировал их. И Кота. Поговорил с ним о школе, подписал его дневник. Какой-то прогресс в учебе есть, но очень небольшой. Что ж, настоящая ответственность может выйти лишь из самого человека, а не прийти со стороны. И он уже достаточно взросл для нее.
Он говорил об общественной жизни в его школе, разительно напоминающей совок. Я призываю его не подличать ради хороших отношений с учителями – в компенсацию всех двоек. Лучше хоть иногда делать уроки.
Я мучил Кота собой недолго: оставил им кино «Кислород», а Лесбии – «Печальные тропики» Леви-Строса, – и поехал к ОК, с которой заранее созвонился. Этот вариант я тоже просчитал еще вчера.
 Сперва сидел на кухне, где она готовила еду и рассказывала про свои болезни, потом в комнате, где Тимоша смотрел телевизор и капризничал. Он вьет из ОК веревки, хотя у нее теперь отличная возможность создать между ними новые отношения.
В начале ему не нравилось, что завис фильм, потом, что мы своими разговорами мешаем ему слушать – и он требовал сделать звук громче. Несколько раз ОК отводила его в его комнату, он устраивал рев – и возвращался. Поэтому сперва, естественно, мы говорили о воспитании детей. Мы сами подсадили их на экран – ради своей, хоть небольшой, свободы – и сделали из них наркоманов. Я в детстве сам изобретал игры, играл во дворе, ходил к друзьям-соседям. Телевизор появился, когда мне было лет 6-7 и детских программ на нем было очень мало. Диафильмы были для меня важнее. Но и они, и ящик, и кино в кинотеатре – были как редкий праздник. Поэтому игры были авторским занятием. Причем часто коллективно-авторским. Мы были гораздо более коллективны, чем теперешние дети. И, может быть, более изобретательны, ибо у нас мало что было.
Наконец, он нас оставил – и мы могли поговорить о серьезном: смерти Славы, ее состоянии, ее открытиях. Что, оказывается, Слава был очень хорошим, особенно в последние месяцы, какой-то просветленный, почти блаженный, словно чувствовал конец. И она запомнила его именно таким, а все остальное сразу забылось. И о довольно спокойной реакции Тимоши. О Боге, религии, свободе, психологии, ответственности, защитных мифах, которыми она, в частности, утешала Тимошу. И о том, что нельзя себя жалеть, что ей было непонятно. И о подлинной и мнимой гордости. Первая – не защищается, не обижается, ибо важнее любого оскорбления.
Я сказал, что идея Бога превращает людей в вечных детей и инфантилизирует сознание. Очень трудно жить без иллюзий или с минимальным их количеством. Свобода – это отчаяние, особенно в первый период. Но преодолев себя – можно вкусить ее плоды. И я только теперь стал это понимать.
Говорили и о любви, всех ее довольно жалких основаниях: беспомощности, страхе жизни, стремлении к опоре, к поглощению эмоций чем-то внешним, подальше от себя и проблем, связанных с собой, своей неудовлетворенностью и тревогой жизни. Говорили и о страхе смерти, то есть я в основном говорил.
Но я понимал, что и ей надо выговорить все то, что она пережила. Оказывается, ей тут же стали сватать нового мужчину, но ей совершенно не до любви. Я посоветовал ей не спешить, а испытать все возможности свободы. И она призналась, что уже поняла, что это такое: что она сама за все отвечает – и это ей даже понравилось. Во всяком случае, это было что-то совершенно новое.
Она совсем не глупа, мне приятно с ней говорить. У нее красивые длинные пальцы, хорошая фигура. И она верит в любовь. Я же откровенно боюсь ее – и не скрываю это от нее. Я больше не хочу, чтобы мне причиняли боль. Я это бывает всегда, если приближаешь к себе человека, начинаешь считать его чем-то своим, эмоционально зависишь от него.
Теперь я эмоционально завишу только от себя – и мне давно не было так спокойно. И я очень хочу сохранить это состояние.
Но общаться с ней мне приятно. С точки зрения характера она, наверное, лучшая женщина их всех, кого я знал.
Она позвонила, когда я ехал в электричке, узнать – успел ли я? Потом прислала эсемеску. Если бы я был умным человеком, я завел бы с ней роман. Вовсе не в отместку Лесбии и не для эмоциональной полноты. С ней действительно комфортно, и мы хорошо понимаем друг друга.
И все же я отравлен Мангустой и историей с ней. Я научился обходиться без этих радостей в виде женщин – и ценю свою свободу. Чем больше сторон своей судьбы я контролирую – тем «взрослее» моя жизненная позиция, тем труднее меня подловить – пусть жизнь всегда переиграет нас.

Все же это любопытно: она раз за разом выбирает бывших наркоманов и алкоголиков. Притом что ненавидит наркоманию и алкоголизм. Я допускаю, что эти люди вообще могут быть интересными, но конкретные... Конечно, Леша много лучше Длинного. Но вектор тот же: почти разложившийся человек, на которого махнули рукой все друзья. Он-то в любви и романе с ней себя очевидно спасает. А она? Ей нужен любящий? Ей одиноко и повреждена самооценка? И тут старый кавалер, к тому же моложе нее на десять лет.
Но я не хочу подобных мыслей. К тому же мне легко вообразить мысли Перчика по отношению ко мне. Не уверен, что роман Лесбии будет сильно дольше моего. Если только она не совершит с Лешей чудо.
Этой же ночью был сон, в котором я дрался с бугаем из кинотеатра. И проснулся. И понял, что этот момент драки, нападения на меня – мной не проработан. В этом пункте я так же не защищен, как и раньше – и не вижу, что тут можно сделать? И дом в Крыму по-прежнему не расколдован – вплоть до нежелания ехать туда и желания продать его!
И вновь обострился остеохондроз, несмотря на все упражнения! И я понял, что обретенная мной гармония опять разрушена: я не могу вернуться в состояние, в котором лег спать. Сила вдруг ушла. Я ждал этого, ибо это уже не первый раз. При этом я чувствую, что иду в правильном направлении: надо пережить еще несколько искушений, разрешить нерешенные вопросы – и тогда сила вернется и не уйдет.

Мангуста написала в ЖЖ большой пост про одиночество, как оно заполняет ее, что ей дает, например в осознании Другого, прямо как из моего поста. Мы неожиданно совпали.
Зато Лесбия не пишет совсем, литератор и литкритик. То есть написала пост в ФБ о родах у Моры и своем героическом спасении щенка – и опять замолчала. Ни расставание со мной, ни появление новых возлюбленных и проблем с ними не вызывает у нее потребности говорить. Она закрылась и словно погрузилась в анабиоз. Наверное, у нее есть частная переписка, телефонные разговоры... Как она видит свою жизнь, из-за чего страдает? Я ничего не знаю. Даже прожив в квартире на Саратовской два месяца я ничего не понял. Я увидел только анабиоз, отсутствие жизни. Хотя иногда были гости, и тогда жизнь кипела, почти как раньше. Видно, мое присутствие ее и замораживало.
Но не уверен, что у нее будет, как прежде, как было на Потаповском, как было на Фиоленте. Моей скрипка уже никогда не зазвучит, пусть она долго не была главной или даже равной. Жалеет ли она об этом?
Вряд ли я когда-нибудь узнаю.

«Здесь и сейчас» – это место боя, момент, когда я жду атаки со стороны коварной действительности. Так она приучила меня – и я следую ее заветам, как верный ученик. Поэтому что-то хорошее может быть лишь в прошлом или будущем, которые не простреливаются орудиями «здесь и сейчас».
И даже тогда, когда в «здесь и сейчас» неоткуда взяться никакому коварству – я по привычке вооружен, внимателен, как разведчик, не расслабляюсь, жду удара и проверяю посты. Я отлично научился защищаться, но не научился радоваться. К тому же, как правило, даже в наиспокойнейшие моменты (even in the quietest moments) в ситуации присутствуют досадные раздражители, если не реальные, то, значит, в виде воспоминаний, обид, потерь, неудовлетворенных желаний… Простой момент становится  очень сложным в силу всех проблем, психологических или бытовых, которые одолевают тебя каждую секунду, как эринии Ореста.
И бессмысленно убеждать себя, что всего этого нет или это неважно, неправильно и мешает спонтанности. Это – есть и это нормально. Человеческая психика развилась из функции защищаться – и честно выполняет свою работу. Она мыслит не здесь и сейчас – а во все стороны. Весь мир, все формы прошлого и будущего есть объекты ее интереса, ожидания, переживания, опасения. Самого человека никогда не бывает «здесь и сейчас», он весь движется из прошлого в будущее, и точку «здесь и сейчас» невозможно определить, как остановить летящую зеноновскую стрелу. «…Ведь время не состоит из неделимых «теперь», равно как и никакая другая величина», – как писал Аристотель.
Вот как сложно жить в этом мире. Поэтому моей подспудной целью всегда было – побыстрее прожить, отработать жизнь, как тяжелую службу, по возможности не позорно и без больших страданий – и, словно умученный крестьянин, уйти на вечный покой: в рай – так в рай, в ничто – так в ничто.
И в этом я не одинок: люди пьют ровно поэтому – избавиться от службы и расслабиться, вернуть себе невинность. Хотя теперь я гораздо чаще, чем раньше попадаю на краткие моменты в это состояние безмятежности и радости, в подлинное «здесь и сейчас», о котором писали классики (я сам писал), – когда я справился со своим бэкграундом, и он вдруг оказался ничем не замутнен, как стекло заднего обзора. И я вижу, что все хорошо.

Рома ответил мне на пост (приведенный выше):
«Если ты ее ждешь, значит, она только предполагается в будущем, и ее нет здесь и сейчас. И своим ожиданием ты сам превращаешь ЗиС в место боя, а может быть, и притягиваешь к себе атаку.
По-моему, все ровно наоборот: будущее плохо неизвестностью; прошлое – ошибками и упущенными возможностями. А здесь и сейчас – лучше всего.
Yesterday is a history, tomorrow is a mystery, today is a gift -- that's why they call it "present"».
Мой ответ:
«Мы уже как-то обсуждали этот present.
Не думаю, что я притягиваю к себе атаку, я просто внимателен. Я предполагаю в будущем, я помню прошлое, я мыслю во все стороны, как и пишу в посте. Нет никакого отдельного ЗиС, течение времени и действительности неделимо. Можно лишь на мгновение перевести работу мозга в парадоксальный режим, режим «невинности», то есть отсоединить себя от традиционного движения мысли и стереотипов восприятия – и тогда действительно увидеть ЗиС. Или хорошо покурить. Жить в ЗиС нельзя, в него можно иногда попадать, хотя надо научиться управлять этим процессом попадания».

Читая Ялома – пытаюсь определить для себя, что есть воля? Он много пишет про это, и картина противоречивая.
Сперва у человека появляется желание или, скорее, некая цель, вызывающая положительную эмоцию (убить соседа, например). Он желает приблизиться к этой цели, попасть в это приятное состояние. Но у него нет желания проходить само расстояние. И воля – это горючее, которое помогает преодолеть череду препятствий между человеком и его объектом желания. Потому что, чтобы приблизиться к желаемому, человек должен делать то, что ему неприятно, например, тренироваться, чтобы стать здоровым. Цель, конечно, стимулирует его, но при этом требуется ежеминутное мужество – встать и сделать. Это и есть воля: по сути внерассудочное делание должного – вопреки инстинктивному стремлению к покою.

Размышляя о будущем, я воспринимаю теперешнюю жизнь как промежуточный этап, тренировку, овладение собой и мастерством, благодаря чему когда-то произойдет какой-то прорыв. Это напоминает мечтания десятилетнего мальчика, задом на унитазе. Я хорошо их помню.
Собственно, моя будущая жизнь может быть двух типов: в одиночестве, как теперь, или с кем-то. Если она будет в одиночестве, то она никогда не будет сильно отличаться от теперешней. Я разовью мастерство в живописи (а где еще?), я еще больше успокоюсь и признаю данную форму жизни наилучшей для меня.
Или я сломаюсь, поддамся соблазну – и опять заведу с кем-то близкие отношения...
Мама тут на днях вновь заговорила о женщинах для меня:
– Если бы ты нашел женщину, я могла бы спокойно... уехать в Турцию.
Я же доказывал ей, что мне и без женщины очень хорошо. На самом деле, я уже плохо понимаю, зачем мне секс, боюсь его – и потому начал бояться женщин. Мангуста в свое время расколдовала их для меня. Она же заколдовала их вновь. Ей, конечно, помогло и мое долгое воздержание.
Женщина без эротического чувства к ней теряет почти все очарование и интерес. Я признаю красоту ее формы, я рисую женщин и в основном женщин (и так, может быть, сублимируюсь), но я реально боюсь близких отношений с ними. Это как вновь уколоться – после всех ломок, абстиненций, борьбы с собой, отвыкания.
Боюсь я и новых выяснений отношений. Как я мечтал обойтись без этого в романе с Мангустой! У меня хватило негативного опыта семейной жизни, я был не желторотый птенец, а зрелый муж – и старался изо всех сил обойти все острые углы, не допускать старых ошибок, не породить ничего, что могло бы вызвать конфликт.
Я ценил и не обижал ее, как мне и советовала Лесбия. И все равно, при всех усилиях, всем опыте, всем желании – мы продержались вместе всего год! И то: что это было за «вместе», в полутора-трех тысячах километрах друг от друга? Реально вместе мы продержались бы, вероятно, еще меньше.
Естественно, трудно судить по одному-двум опытам обо всех женщинах. Но передо мной опыт всех друзей, книг, рассказов в ЖЖ. Все одно и то же. Главное, этот путь известен мне, он изучен мной до печенок. Ты приобретаешь одно, но теряешь другое, психическую свободу. Отношений мне хватило на всю жизнь, пусть источник их был один и тот же, поэтому что-то я и упустил (добрал с Мангустой). А вот свободы у меня почти никогда не было. Поэтому глупо отказываться от нее, как бы они ни была трудна.

Великий опыт больницы, как он мне помог, что я был бы без него?

На самом деле, я рад за Лесбию. Мне было бы горько знать, что она несчастна, брошена, никому не нужна, что, может быть, думает, что потратила на меня «лучшие годы», и вот теперь «вышла в тираж», «осталась у разбитого корыта».
Ничего подобного, история, на примере ее и Мочалкиной, учит, что немолодые женщины могут быть вполне популярны и пользоваться успехом. Они мудры, с ними интересно поговорить, у них богатый жизненный опыт, они, как правило, не имеют материальных проблем. Для мужчины младше них они могут играть роль квази-мамы, с которой можно, однако, спать.
Если бы у Лесбии было все плохо, я считал бы себя виноватым. Мол, как бы там ни было, а мне нельзя ее бросать в таком состоянии, ибо она теперь неконкурентноспособная. Собственно, это она говорила в 2004-05-ом – и это было решающим доводом, почему я тогда остался с ней. Из жалости.
Оказывается, ничего подобного, она и теперь может менять любовников, как перчатки. Выглядит она вполне, ее настроение, судя во ФБ, тоже нормальное, обычно-веселое. Это радует. Говорю абсолютно честно. Мои счеты с ней могут быть только из-за Кота.

Этот внезапный переход к концу жизни. А ты к нему совершенно не готов. Я не чувствую своего возраста, я не вижу разницы между собой теперешним и собой двадцать лет назад. У меня больше опыта и знаний, но ничуть не больше «суровой зрелости», заматерелости. Я так же раним, хотя, вероятно, лучше ухожу от ударов. Нет, удары я тоже держу лучше – и это заслуга трех последних лет.
Не изменился и мой статус: я по-прежнему никто, даже, может быть, еще больше никто, чем в 90-е. Никто с принципами. Принципы есть, а шедевров нет. При наличии шедевров не помешали бы даже принципам и свойства характера, которые тоже не изменились.
В общем, мой возраст – это какая-то нелепость, и, уверен, все думают о своем так же. До самого конца. Поэтому жизнь и кажется несерьезным представлением, разыгрываемым престарелыми детьми, не понимающими, что с ними происходит.
Что у меня реально изменилось за двадцать лет – появились проблемы с позвоночником. Вот и опять, несмотря на все тренировки – нагнулся и прямо закричал от боли. День ходил, сидел скрюченный, потом вколол себе но-шпу, выпил кеторола. Чуть полегчало. Больше полутора лет каждодневных упражнений – и ничего, то есть все те же внезапные боли. И я понимаю, что проблем будет все больше. И я, наверное, начну чувствовать возраст, когда во мне реально начнет меняться обмен веществ, весь этот метаболизм и пр. И я догоню свой возраст – и успокоюсь.
А сейчас возраст сильно обогнал меня. Я, конечно, только рад оставаться «молодым», но все же боюсь, что это какой-то трюк, обман – и он будет скоро раскрыт. Не обман, конечно, а забывчивость природы, ее незаслуженная щедрость, которой я так дурно пользуюсь.

Утром не мог встать с постели – из-за спины. Боль была такая, что сперва это казалось совершенно невозможным. Но я все-таки заставил себя сесть, а потом прополз на коленях до трусов. Вколол себе но-шпу, выпил кеторола. Мама принесла электромассажер: ей все же удалось его «завести», что не удалось накануне ни ей, ни мне.
Хорошо, что моя 73-летняя мама в неплохой форме. Что бы я делал один? В марте 10-го мне пришлось звонить Лесбии. Вся наша свобода разбивается о проблему «стакана воды». Об этом и сел писать пост, когда смог сесть.
В общем, получился двойной пост, о Лишнем человеке – и об этом. О Лишнем я вывесил. Он писался долго, и я был в нем не уверен. Но почти сразу пришел ответ от Пуханова: он хотел бы иметь книгу с такими текстами. Я тоже хотел бы.
Получился неплохой обмен мнениями с Фликкерингом, с Настей. И настроение совсем другое, даже несмотря на ужасную спину, которая свалила меня днем еще раз. и снова помог массажер. Мне надо, чтобы меня иногда хвалили – это так просто.

Свобода – это отчаяние. Нет, это не одно понятие, но отчаяние произрастает из свободы, как сорная трава из жирной земли, – когда свобода не имеет ничего, кроме себя, когда человек не имеет ничего, кроме нее.
Несвобода – тоже отчаяние. И при той и при другой мир как ценность элиминируется. Однако при несвободе положение человека даже чуть лучше, потому что он может надеяться на свободу, как на то, чего ему не хватает. Свободному не на что надеяться. Он – лишний человек периода русского романтизма, он же – герой «Тошноты», и не ее одной.
Лишний человек – не выдумка и не поза: он десакрализованный герой секулярного мира. И как мы знаем из литературы – сделать с ним ничего нельзя: лишний человек неизлечим. Ни одно большое дело не увлекает его, ибо кажется мелким по сравнение с главным делом: до конца разобраться с собой и сюжетом истории, в которую он попал, изучить арсенал отпущенных средств для сопротивления процессу, в который его хотят вовлечь, к которому его могут принудить.
Да, он как грехопадения боится быть вовлеченным в тривиальность, которая понизит его и без того невысокий личностный статус. Ибо, к сожалению, он недостоин сам себя, то есть не доволен собой тоже. Лишний человек – это отложенная зрелость и затянувшаяся суета вокруг собственного алиби. Но все его оправдания бесполезны – и он знает это.
И он вовсе не редкий зверь, и если бы было больше свободных людей – количество лишних страшно возросло бы. Прежде множество их спасалось в искусство или революцию. Слава Богу, теперь у них есть интернет – идеальная площадка для лишних людей!
Свободу можно описать как состояние, при котором все рычаги управления ситуациями ты держишь внутри себя – в отличие от состояния влюбленности или еще какого-нибудь вне тебя лежащего интереса, когда все рычаги – снаружи, и у тебя нет к ним доступа. И тогда ты в ловушке. Лишний человек защищается безразличием, выжигая все вокруг себя. Ибо хочет любить.
Но главное: он утратил естественное восприятие жизни и ждет от нее того, что она не может дать. Простые приятные вещи, радовавшие его в детстве и, вероятно, радующие множество людей – никак не касаются его, не производят никакого впечатления. Он не видит их, как слепой. Он знает про них, но не чувствует. И все же иногда и он попадает в странные состояния открытости – и называет их озарениями.
Лишний человек питается из своего отчаяния или, точнее, глубокой меланхолии, как из источника негативного вдохновения (ибо подлинное отчаяние – не то чувство, которое можно испытывать долго, тем более от которого можно питаться – если только постфактум). Он воображает, что стоит на краю, откуда дальше видно. И этот корыстный прием заставляет усомниться в правильности диагноза. Мысль радует его, жизнь – нет. Он не хочет жить, и раненная свобода дает ему как бы карт-бланш. Как можно ранить уже умершего?
Ему необходимо быть кьеркегоровским «несчастнейшим», мореновской «звездой отвержения» (психодрама), потому что он видит в этом знак избранности. Он не может позволить никому быть несчастнее себя. Со счастьем справится любой, но только герой красив (?) в несчастье. Успех, счастье – приманка для обычных людей. Подлинный герой тащит свою колымагу без всяких утешений (утешает он себя).
Лишний человек бесконечно усложняет план бытия, замахиваясь на что-то непомерное – и всегда с негодными средствами. Зато градус непримиримости постоянно на хорошем уровне. К тому же он не доверяет видимостям, из всех бурь он вынес толстую кожу, охраняющую его душу. Ибо он уязвим.
Он не может войти в резонанс с жизнью, потому что осторожен с минами. В былое время они разбили все его хрустальные армады – и он не готов ей (жизни) это простить. А если и готов, то уже не знает, как подойти и попросить: давай дружить вновь. Его здравомыслие много помогало ему, он – герой, который идет, держась за поручень из разума. И поэтому не может уйти далеко.
Он хочет вырваться из клетки, хочет разбить ее, начать видеть и слышать, – но не знает, как это сделать. Бытие есть – и его нет. Оно – словно спектакль на сцене, до которого ему нет дела. Он дистанцировался, он направился к чему-то лучшему, но не нашел его. Он такой гессевский Даса наоборот: вдруг понял, что выбрал не ту таблетку. Точнее понял, что обе предлагаемые таблетки – фальшивы. И жизнь не укладывается в простую альтернативу: сомнительная духовная претензия отшельника или приземленная жизнь скромного раджи.
Но как же вернуться к бытию? Вот ключевой вопрос лишнего человека!
И когда он вдруг совпадает с этим ускользающим бытием – свобода становится свободой, то есть благодатью.

Я бесстрастен, «чист» и «невинен», почти так же, как сразу после операции, в полшаге от смерти. Что это значит? Хорошо ли это? Тогда во мне было очень мало жизни, и это состояние порождало «высокие» мысли, возвышенное настроение. Я пребывал тогда в таком полублаженном состоянии, не в смысле ощущения блаженства, а в смысле некоего просветления, что всегда связано с потерей жизненных сил.
Сейчас, несмотря на болезни, вроде теперешней, сил достаточно. Да и блаженства с просветлением нет. Хотя иногда по ночам я прихожу к каким-то очень важным решениям. То есть один раз это всего и было, но это было ярко. Но если в больнице установка на асексуальность была абсолютно четкая и сознательная, то сейчас она получается как-то сама собой, без всякого моего желания. Просто в отсутствии практики половая составляющая словно умерла во мне. Без нее определенно легче, но это чуть-чуть тревожит.
Какие еще изменения? В год нашего разрыва и долго после мои нервы были в ужасном состоянии: я не мог видеть вспархивающую птицу, внутренне не вздрогнув. Или просто пролетающую мимо окна. И даже, было время, простая бабочка действовала так же.
Теперь, вроде, все нормально. Однако меня еще штормит, я все еще не найду формы своей жизни или не признаю существующую за законченную и искомую.
Еще тревожит проходящая жизнь. Я понимаю, что каждый прошедший день – это как еще одна украденная или растраченная (впустую?) монета. И их все меньше и меньше. Когда-то увеличение возраста радовало, хотелось быть старше, опытнее, вызывать больше уважения. И в какой-то год, не обратив внимания, я достиг вершины и покатился вниз. Но я так и не заметил, когда был на вершине!
Хотелось бы видеть свою жизнь как что-то поступательное, имеющее положительную динамику: рост опыта, знаний, мужества, умения себя вести и т.д. И опыт последних трех лет мне тут, бесспорно, дал очень много. Именно то, чего мне не хватало. Я даже приобрел физическую форму, которой не было до операции, кто бы мог подумать!
Но, с другой стороны, все меньше здоровья, как бы я ни совершенствовал форму, все меньше шансов сделать что-то великое. Все меньше надежд. То есть их уже почти совсем нет.
Зачем свободному жить надеждами, когда он может действовать? Но ради чего, какая цель? Стать великим? – Уже не успею. Или просто не смогу со своей бездарностью. Понять это – тоже важный опыт. Просто заполнять время, которого мало и которое, тем не менее, не на что тратить? И так бежать от тоски одиночества?..
Я в этом состоянии живу, долго живу и не хочу так жить. Моя жизнь есть составляющая этих двух векторов, направленных вверх и вниз. И при этом я сам стою на месте. Но не отдыхаю, не наслаждаюсь, а без устали гребу, борясь за минимальный душевный покой, которого нет.
Вот моя жизнь.

Ближе к утру мне приснился мой «архитипический» сон: я иду с девушкой, похожей на липецкую Ночную Птицу, к морю, где мы долго ищем место покупаться, потому что много народа или неудобно входить в воду из-за высокого парапета, окруженного постройками. Так до моря и не добрался.
Странно другое, что вспомнилась Ночная Птица, о которой я вовсе не думал и не вспоминал. Но я не об этом. Странно, что в летнем Тель-Авиве в прошлом году путешествие к морю очень напоминало мой архитипический сон. Долго-долго шли до моря, потом ходили вдоль берега в толпе людей, дошли до тупика, где вовсе нельзя было купаться, а это было моей целью (Мангуста ее не разделяла). Пошли в другую сторону. Наконец, я нашел пляж, попробовал купаться, но, сколько ни шел, так и не нашел глубины. Все, как в моих снах. Редко-редко мне удается в них плавать, а если и удается – это очень странное плавание, мне даже во сне ясно.
Собственно, весь Израиль напоминал сон, поэтому до сих пор так притягателен мне.

Свободный видит то, чего не видят несвободные: что свобода невыносима для человека. У свободного есть только пропасть для полета – и отсутствие смелости лететь. Да что там лететь – даже стоять превращается для него в проблему, случись ему заболеть, сломать ногу! Он банально погибнет, если кто-нибудь не принесет ему лекарство. Проблема свободы – это проблема стакана воды.
Все наши гордые потуги разбиваются о нашу беспомощность. И любовь в форме парного сосуществования – это далеко не продолжение рода, к которому вынуждает нас природа. Хотя и продолжение рода в человеческой истории работало на ту же идею: личного выживания. Род защищал тебя и защищался сам от превратностей существования. То, что человек потом назвал любовью, прежде было простой заботой, неспособностью особи выжить в одиночку. Человек не может то, что легко может кошка, поэтому для нее «любовь» – просто инстинкт, запускаемый по часам секс.
Человек создал разнообразные учреждения и институты, породил феномен частной собственности – чтобы увеличить свою свободу, сделать себя более независимым от рода, племени, политического режима, обстоятельств. Поэтому порой он самоуверенно думает, что ему никто не нужен. Он может жить по своему сценарию, наслаждаться собой, как лучшим обществом, пользоваться покоем по праву философа…
И пусть ему не на что надеяться (как я уже писал): надежда – это почти как жалость к себе: обе девальвируют ценность настоящего, обе говорят о недостаточности. Зачем надеяться тому, кто может действовать? Теперь ничто не мешает ему совершить то, о чем он мечтал, к чему был, по его мнению, предназначен. Свобода – возможность актуализировать мечту… и убедиться, что она была иллюзией, что то, чем человек невротически утешал себя, пока был несвободен, не существует на самом деле – или у него нет сил этого достичь. Свобода дала ему трезвость – и это огромное приобретение. Ну, или он добился именно того, чего хотел, и ему не на что жаловаться, то есть надеяться, просто потому, что у него все есть, играет, светится, работает. Если его запросы скромны, а возможности саморазвлечения велики – его положение весьма привлекательно.
Но никто не отменил роковые случайности или естественный ход вещей, похищающий крепость мышцы, несмотря на все оборонительные меры. Поэтому даже свободный должен обзавестись теми, кто в случае чего захочет ему помочь. Трагизм жизни объясняет прагматизм отношений. Дело не в любви, не в сексе и даже не в долге. Только совокупностью усилий и соединенным опытом каждая отдельная особь способна уцелеть на этой замечательной земле.
И в этом весь закон и пророки. (И весь Фейсбук.)

Несмотря на незажившую спину – заставил себя поехать в Москву, как накануне заставил себя поехать в бассейн.
Москва удивила нечищеным асфальтом, словно при совке или в 90-е. Несколько раз поскальзывался – что очень неприятно со спиной.
На Горбушке купил три диска в подарок на НГ. Оттуда поехал в художественный магазин в Гусятниковом переулке, на Чистых Прудах. Причем в метро ехал в поезде «Москва-Петербург» (наконец прорыли!). «Пруды» тоже ни хрена не чищены. В «мое время» такого не было. Похоже, новая московская власть уволила всех таджиков.
Купил пару подрамников, рамку (как потом выяснилось, не того размера) и разбавитель. Прошел мимо своей старой квартиры. Снова этот удивительный эффект, что не уезжал, что вот сейчас открою дверь подъезда, поднимусь, а там как когда-то – и все эти годы были сном Дасы... Но, увы...
В «Белых облаках» купил ароматические палочки, сфотографировал шерстяные машины перед швейным магазином – и счастливо дошел, не упав, до Китай-города. И поехал на ELE-рождество в библиотеку Чехова, куда пригласил Стивен... Тоже практически заставил себя, ради хоть какой-то внешней жизни. Опять же – практика в языке. Много молодых барышень, но лишь одна понравилась.
Вначале высокая брюнетка Оксана в желтом платье развлекала людей в главном зале: шарадами, переиначиванием английских пословиц, узнаванием мелодий из кинофильмов. И я позорно ничего не узнал, ну, или почти ничего. Мое участие было очень слабым, но я хотя бы все понимал.
Потом была лотерея, где разыгрывались книжки и новогодние украшения. И людей пригласили в буфет, где был фуршет, вроде как на «Дебюте», но гораздо скромнее и гораздо более мне приятный. Один русский мэн снова сравнил меня с ИХ – я уже устал! Некоторые девушки жаждали танцев, потому что была и музыка, которой руководила полная Саша в малиновом бархатном платье. Но я им отказывал.
Стивен познакомил меня с неким Владиславом Красновым, литературоведом, который сбежал из СССР в 62 году и с тех пор живет и преподает в Америке, написал работы по Солженицыну, Достоевскому и Толстому.
Стивен рассказал мне и еще одной девушке, что один его ученик после двух недельного перерыва в занятиях, вместо того, чтобы все забыть, стал говорить гораздо лучше...
Все стараются говорить по-ангийски, даже русские люди между собой, хотя иностранцев было не так уж и много. Был подросток лет 13-14-ти, про которого я думал, что он ничего не понимает, а у него английский оказался едва не лучше моего. Видно, сын учительницы. Одна учительница тут была, организовала игру в «быка», потом живые шарады, где девушки, даже не очень умные на вид, отгадывали английские пословицы.
Нет, сходил не зря: увидел живых людей и ограниченность собственных мозгов.

Заезжал Ваня – забрать комп и сделать математику, ибо это было моим условием. Математика среди приготовлений к Новому Году. Ей в основном занималась мама. А ночью я предложил Коту посмотреть «Шапито-шоу», что подарил ему Дед Мороз. Он выдержал лишь первую серию и ушел спать. Я же досмотрел до конца. Права была Алла Потапова: это выдающееся кино. Я все пытался вызвать у Кота эмоции при картинах Крыма – и ничего не вызвал, он непробиваемо холоден, совершенно в Лесбию.
Перед кино пили с мамой и Котом шампанское на улице – за наступающий Новый Год. И Кот вспомнил, какие на ребрах беседки висели тенты, с самого первого, когда ему было лет 5 или 6. Вспомнил и обои в комнате мамы, и где стояла кровать... Оказывается, Жаворонки для него были такой детской сказкой, как он выразился. В Москве с нами он не чувствовал ничего подобного. Мы удивились его памяти, хотя я не удивился самому понятию «место сказки». Для меня им был Речной Вокзал – и остался. Место беззаботного детства. Из которого меня выдернули раньше, чем на него легла какая-нибудь тень.
А Кота тут бесконечно баловали, исполняли все желания, носились, как не знаю с чем. Как с любимым поздним внуком. Поэтому с этим местом ничто не сравнится, даже Крым.
Вспомнили мы и Грецию, и Кот неожиданно легко ответил на вопрос, поставивший его в тупик, когда мы проезжали через Фивы: чем они знамениты? Вообще, показал неплохое знание истории, это притом, что давно ничего не читает. Видно, память у него от Лесбии.
Иногда он кажется вполне приличным существом, когда ему хорошо и беззаботно.

***

Густеет время, замирает ветер,
Я замурован в доме, как сверчок.
Вот, что такое, значит, жить на свете,
А ты все трепыхался, дурачок!

Все мерил лужи и бежал вдогонку
Кудрявых нимф, жестоких, но живых…
Стреляло солнце в рыжую вагонку
Жилища из просторов нежилых.

Миндаль свободы нынче очень горек,
И дорого спросили за билет
На борт пустых полей, бедняцкой хвори
И тишины, прозрачной на просвет.

***

Итоги прошедшего года.
Его можно было бы назвать годом упущенных возможностей. Хотя, объективно говоря, он был совсем не плох: я написал двенадцать стихотворений и не меньшее количество картин, участвовал в уличных боях и политике, хорошо поездил по югу, был в Турции. И это был первый за последние тридцать лет год, когда у меня не было сексуального контакта с женщиной. В середине 80-х я гордился бы этим, сейчас это только удивляет. Хотя вписывается в больничный план весны 10-го года.
Все же главное из упущенного – отсутствие какого-то прорыва, чего-то действительно нового, какой-нибудь настоящей победы. Хотя бы любовной. То есть они могли бы быть, но я сам предотвратил их. «Победа» должны была быть на уровне израильской, не меньше. А этого не случилось. Поэтому весь год получился пресным – и структурно похожим на прежние года, хотя я провел его в гордом одиночестве. Первый с 82-го в абсолютном одиночестве, не считая жизни с мамой.
Даже себя я не победил, хотя были очень хорошие дни. Душа в этот год так и не проснулась. При этом она очевидно страдала. Видно, во сне.
Очень хочется, чтобы она проснулась в следующем.
ОК поздравила меня в чате ФБ – и мы поболтали. Поздравила и Даша из Джанкоя. В начале Нового Года позвонила Настя, потом Алла Потапова. Кто-то все же помнит меня. Мне же кажется, что я всеми забыт и никому неинтересен.
У нас в гостях опять Алла Киселева и Сергей. И это тоже повторение. Четвертый раз Новый Год я отмечаю с мамой, как полный неудачник, вернувшийся из долгого плавания Одиссей, который не стал отстаивать ни жену, ни дом. И о котором все забыли. Морально моя позиция вполне приемлема, но я не чувствую ни капли удовлетворения. В этом вся проблема. Я чувствую себя в клетке предустановленных шагов, из которой не могу выскочить. Разгляди я хоть какую-то перспективу, увидь я хоть ползнака! – Я готов схватиться за все! Но 12-й год был тем и скучен, что не показал мне этих знаков, или я их не разглядел.
Или вся проблема, что в этот год я никого не любил, не мучился – от этого и пустота?

<2012 – 25>