Как звалась река, ч. 2

Как звалась река

Часть 2. (январь – июнь 2013)

Писание стихотворения – мучительное угадывание того, что оно само хочет сказать. Надо отпустить его, предоставив все возможности воображения и максимальное количество слов. И ждать, что оно про себя напишет.
Одна-две главные, базовые строчки толкают стихотворение вперед, как таран, обрастая плотью – или теряя эту плоть. Отбрасываешь вариант за вариантом, мысль, которая завершила бы эти строчки. Сколотишь две – подбираешь к ним третью. И так до самого конца. И то, что сперва очень нравится – вдруг через два часа оказывается ерундой, и что сходило в предварительном движении, топорщится в законченном виде.
Боже, два дня работы ради двенадцати строчек!

Странный вечер: вывесил стих в ЖЖ и быстро получил ответ от Мангусты: «красиво». Открыл мамин комп – и там какая-то реклама YouTub’а с женщиной и мужчиной, похожими на нас с Мангустой. И текст, типа: это она, но как ей сказать об этом?.. Откуда взялась эта реклама? Появилась, пропала и больше не находилась, словно привидевшаяся…
Подстегнутый, я чуть было не написал Мангусте на почту. Но гордость остановила. Что стоят решения, если их меняют? Не это ли всегда меня губило: нестойкость в решениях, нестойкость в одиночестве? Я год борюсь с собой – и не победил. Но и не проиграл!
Если ей хуже, чем мне, она могла бы написать сама. Если напишу я – это будет словно капитуляция. Может быть, это и глупо, но, в конце концов, или я стою любви, или нет. Того, кто стоит, не бросают. У нее был год решить, насколько я ценен для нее. Если по-прежнему не ценен – к чему натужная переписка? Если бы она написала, после всего, я понял бы, что ценен, во всяком случае, как собеседник… Хотя, разве я не знаю, что уж в этом качестве – ценен? (Судя по ее частым комментариям моих постов.)
Притом что она может думать точно так же, то есть, что не ценна мне, неинтересна – и не хочет навязываться. Или боится опять быть обиженной – или вновь попасть в более тесные отношения со мной… А я разве не боюсь этого? У наших отношений все равно нет будущего: мы уже это выяснили. И если мы порвали, то порвали, зачем все усложнять перепиской?
Но что не дает мне покоя? Почему я все думаю о ней?

После почти бессонной ночи я решился все же написать Мангусте. Взял инициативу в свои руки, как она в 10-ом году. Не хочу, чтобы этот год был таким же пустым, как предыдущий. Пусть он был по-своему очень ценным.
Собственно, написал всего: «Привет, как дела, как прошел год?»
А потом приехали Мафи и Алла, мы дунули, сходили в магазин на станции, вернулись – и тут ответ. Год удачный, она почти расплатилась с банком. И у нее намечался, но не вышел роман со старым ухажером, а теперь она влюблена в двух – и не знает, кого выбрать. Или как организовать роман с обоими…
Это было ударом, буквально физическим, вроде как год назад. Под травой все стало гораздо больше и безнадежнее. Я вдруг осознал, что ждал совсем другого письма, что я ждал ее слов про любовь или симпатию, про ее мучения в течение года, упреков, что не писал, каких-то слов, подтверждающих, что ее чувство ко мне как-то соответствует моему чувству к ней.
Почему я это вообразил? Это и есть порыв, которого я всегда боюсь, потому что он в 9/10 случаев ошибочен.
Но это еще один урок – и, главное, быстрое отрезвление. Я как-то забыл то, что понял про нее год назад – и мне потребовалось напоминание. «Истребление тиранов», на самом деле – это истребление иллюзий.
Кстати, почти одновременно с письмом Мангусты пришло письмо от ОК – с противоположным по сути смыслом. Словно иллюстрация ситуации.
Но я, естественно, не подал виду, и, как ни в чем не бывало, болтал под новые бутылки гаша. Причем, после небольшого захода по коньяку, мы пили лишь сок и воду, как послушные дети на празднике. Показал им картины в мастерской, словно и правда настоящий художник! И, в общем, они были оценены. Поэтому о живописи мы говорили тоже. И об архитектуре, летающих домах, типа как у Бэкминстера Фуллера. Алла предложила шарообразный дом-лифт. Рассуждали о материалах для дешевых легких домов. И об ее, Аллы, противоречивом поведение на работе – и вообще нелепостях работы в театре. О нетерпимости, которая возникает у женщин с возрастом…
Лишь во время просмотра ночного фильма я выпил вина. Состояние было соответствующее – был в полном душевном раздрае. Тем не менее, мы хорошо поговорили с Аллой (Мафи ушел спать). Она рассказала про свой театр, про свои курсы остеопатии, где она заодно изучает медицину и психологию, о психологии, об ее семействе, об ее психологических проблемах, отсутствии сил. Я узнал, что Мафи ушел с работы, и лечение гепатита ничего не дало, хоть забрало кучу денег, времени, здоровья. Алла настроена пессимистично на его счет. Зато хочет менять себя – и мы порассуждали о сложности этого процесса.
В какой-то моменты у меня резко свело мышцу, и Алла специальными нажатиями привела ее в норму.
С Аллой мне интересно болтать, у нее мужской ум и великие креативные идеи, например, наладить выпуск бутылок определенной формы, из которых можно было бы построить сферический дом. Я сразу придумал бизнес-проект для этой идеи. Она и правда могла бы быть интересной. Другая идея – заставить Мафи снимать кино обо мне, в рамках программы документальных фильмов о России, которую финансируют американцы (мать ее невестки задействована в таком…).
И при этом я сидел, как придавленный, почти так же, как когда-то в 94-ом в квартире любовницы Сени, у которой родился от него ребенок – и ждал решения Лесбии. И услышал, что она остается в газете и, соответственно, остается с другом…
Какой похожий у меня механизм переживаний, какой бедный, то есть однообразный. Я создаю миф о человеке, и вдруг узнаю что он – совсем не то. И вовсе не обязан меня любить, и у него своя жизнь и свои ценности и задачи. И он никак не соотносит их со мной. Странно, я же реалист и рационалист – а как слеп! И, опять же, мне надо только радоваться, что разорвал с таким неудобным человеком! Лучше чаще ходить в гости к той, кому я интересен.
Но в какой-то момент мир пошатнулся. Он стал зыбким, ненадежным и бессмысленным, словно летом 11-го в Крыму. Но, слава Богу, не так остро и не очень надолго.
Слова спасали меня от горя, я мог объяснить все, кроме того, как мне поднять собственное настроение? Не захочется ли мне вдруг покончить с собой? И такая появилась мысль. Что жизнь – ловушка, и в ней не может быть ровно ничего хорошего!..
Однако, отпустило. Хорошо, что Алла была рядом так долго, я даже не хотел, чтобы она уходила, потому что беседа меня отвлекала. Хотя сперва я чуть ли не хотел бросить их обоих и сесть отвечать, сослаться, что хочу спать… И даже начинал в уме варианты ответа, теряя нить разговора.
Мы просидели с Аллой до полшестого. На письмо Мангусты я не стал отвечать, чтобы не погружаться во все это вновь, когда нет сил.
Как я неожиданно опять сюда попал! Хотел ярких чувств прямо с начал года – вот они! Как заказывали…
Ничего, это тоже неплохо.

Еще полдня с гостями (притом что опять долго не мог заснуть). За завтраком смотрим по ящику бред про «код Да Винчи», точнее детей Христа, про пришельцев… Я ушел наверх писать письмо Мангусте, скоро появилась Алла и выразила желание играть на бильярде. Что мы и сделали. Появился и Мафи – и занялся бутылочкой. Одну употребил и я, и даже доиграл. Потом с Аллой приняли еще по одной – и Алла стала делать мне остеопатический массаж, больше напоминающий прикосновения экстрасенсов. Мне было хорошо, спокойно, я чуть не заснул, как кошка, которую гладят. Оказывается, это нормально и нужно. Гаш помогал расслабиться, увеличивал чувство тела, будил воображение.
Потом мы пообедали под очередной телевизионный бред на тему гигантов в Армении, где филолог говорил о геологии, а геолог – о Библии. И Мафи с Аллой решили ехать. Жаль, мне было с ними хорошо.
 Зато я, наконец, дописал и отправил письмо Мангусте. Абсолютно спокойное, чуть-чуть стебовое.
Я проявил инициативу, я в редком положении, когда я тот, кто действует, а не тот, на кого действуют. То есть, до некоторой степени, я – манипулятор, я создатель истории, которой без моих усилий не будет. Хотя в данном случае нет оснований для какой-нибудь истории, кроме истории переписки. Да и на ее счет есть большие сомнения.
Зато я получил еще одно письмо от ОК, где она переживает, что чем-то обидела меня. Израильская Мангуста не опустится до этого, во всяком случае, теперь. Когда-то было иначе.

Мангуста мстит мне тем, что молчит. Ничего, я сделал то же, что сделала когда-то она: проявил инициативу. Тогда ей взбрело на ум создать отношения со мной. А теперь – мне. Захотел и написал. А до этого не хотел. Выполняю свой каприз, потому что ни на что серьезное все равно не рассчитываю. При этом хочу понять размеры произошедшей между нами катастрофы: обратима она или нет? Чтобы просто была ясность. Ибо, несмотря ни на что, я не вытеснил Мангусту целиком из души, что легко сделал бы со всякой другой. Мое положение, впрочем, тоже другое и препятствует бросаться людьми.
Из слов Мангусты я понял, что катастрофа необратима – и именно поэтому она мне не писала: просто не было ни потребности, ни желания. Это важная информация, избавляющая меня от напрасных мечтаний и, главное, от создания ложного образа ее самой и ее отношения ко мне. Чтобы это понять, мне надо было совершить действие. Это всегда лучше, чем воображать. Теперь мне известен факт, и свою психическую энергию я могу направить на более реалистический проект… Хм, что бы это могло быть? Собственно, возврат к мыслям о Мангусте произошел из-за долгого отсутствия любого «реалистического проекта», вплоть до появления мизантропии и отвращения к женщинам и сексу. А теперь я хоть чуть-чуть оттаял.
А возникнет, пусть вялая, переписка – это тоже отдушина. Мы, одинокие, должны держаться друг за друга, как я написал ОК. Создать типа Sergeant Pepper’s Lonely Heart Club… (На что ОК ответила мне, типа, что в ее клуб входят одни тетки…)
Ну, с Мангустой я теперь владею «фактами», а факты делают меня свободным. Ибо что-то было недоговорено и недовыяснено, во всяком случае, для меня. Теперь у меня есть шанс выяснить все – и полностью успокоиться, как пациент психотерапии, открывший свой комплекс.

Я всегда говорил, что мне важнее книги, идеи, мысли, искусство, – но не люди! Люди мне всегда мешали. И вот я получил то, о чем мечтал: ноль людей и куча книг. И ночных мыслей, прогоняющих всякий сон.
Но я могу это себе позволить, хоть это хорошо.
Все же человек получает все то, чего он желает – и поделом! Притом что я не утратил интереса ни к книжкам, ни к идеям. Хотя нет былой веры в них, нет жадности открытия нечитанного. Уже и читано очень много, и большой пользы я не вижу: 9/10 все равно забылось. Если бы чтение было нужно мне для работы, но никакой работы я не делаю. А ведь мне и правда интересно заниматься интеллектуальными исследованиями, как в прошлом году, когда я писал пост про Христа и проблему легитимации. Для чего прочел несколько книг и кучу статей. Если бы я получил официальную работу!!! Официальную интеллектуальную работу!!! Вот чего я хочу сейчас больше всего. «Официальную» – в смысле заказа на книгу, даже статью от нормального издательства, журнала…
Может быть, съездить для начала к Костюкову?

Как может стать писателем или поэтом человек, который жил в таком благополучии, в котором жил я? Всю жизнь с одной женщиной, в одном психическом поле, в одной жизненной модели? Что я знал, что чувствовал радикального и невыносимого?
Лишь ее роман и попытка ухода от меня – привели меня в клуб знатоков невыносимого. А последние годы приучили меня быть собой без публики, один на один. Мне надо завоевывать общение, любовь – а это толкает к совершенствованию. Иная модель жизни дала новый опыт неблагополучия, научила видеть. Во всяком случае, дала увидеть много нового.
Поэтому, если я действительно хотел быть не скучным мужем, а нервным измученным философом, затравленным неудачами художником – я все сделал правильно.
Поэтому я не сижу на д/р Лесбии и не ем салаты.

Как я представляю, что есть воля? Сперва у человека появляется желание или, скорее, некая цель, вызывающая положительную эмоцию (убить соседа, например). Он желает приблизиться к этой цели, попасть в это приятное состояние. Но у него нет желания проходить само расстояние. И воля – это горючее, которое помогает преодолеть череду препятствий между человеком и его объектом желания. Потому что желаемое всегда далеко, высоко, его надо заслужить. Чтобы приблизиться к желаемому, если это настоящая вещь, человек должен делать то, что ему неприятно, например, тренироваться, чтобы стать здоровым. Цель, конечно, стимулирует его, но при этом требуется ежеминутное мужество – встать и сделать. Это и есть воля: по сути внерассудочное, рефлекторное делание должного (произвольно выбранного в качестве такового) – вопреки инстинктивному стремлению к покою (и вполне рассудочному умозаключению: ладно, блин, пусть этот сосед живет!).
Воля – это упрямство, оправданное целью. Оправданное надеждой или, напротив, обидой, во всяком случае, сильной эмоцией, которая заставляет нас изменить план бытия. Сильная эмоция возникает тогда, когда человек выпадает из привычного, когда не работают привычные механизмы адаптации и ответа на поступившую информацию. Тревожная информация выбрасывает в кровь химию, не контролируемая рассудком химия порождает эмоцию. Эмоция порождает движение, поступок, зачастую вредный. Воля – это компромисс рассудка и эмоции, договор о том, что движение к определенной цели будет не импульсивным, а начнет подчиняться некоей логике и состоять из последовательных промежуточных движений, которые человек реально может совершить – вместо невыполнимого, бессмысленного и опасного импульсивного.
Воля, как точка опоры, помогает представлению становиться миром.

Мангуста сутки ждала и ответила совсем коротко: «Спасибо, ты тоже пиши, если захочешь». Зато весьма много написала в комменте к посту про волю. Эти ее комменты и лайки в ФБ и сбили меня. Я вдруг вспомнил другую Мангусту, не ту, с которой решил все порвать. С той, давней, я хотел общаться.
Но Мангуста, как Протей, у нее нет единого образа. Она создала образ для меня, который по инерции возникает в моем ЖЖ. Но в своей реальности она совсем другая – и не скрывает это, ибо уже не любит меня, а любит кого-то другого, даже двоих. Бедные, я им сочувствую, даже стих сочинил, лежа в ванной.
И сегодня же д/р Лесбии. Коротко присоединился к поздравлениям в ФБ. Если в прошлом году она звонила и поздравляла с НГ, то в этом не поздравил даже Кот. Ладно, смерть все равно все и всех примирит, а дух ее теперь постоянно витает где-то рядом.

***

Замечены тобой, влюбленные в тебя,
Предмет твоей любви – счастливцы и кретины!
Как век их короток, как странна их судьба,
И, тем не менее, достойна гильотины!

А коли так, она – достойна и стихов,
Эфирной мишуры в силках алеппских сосен,
И нежных глупостей, и милых пустяков,
И садика в Крыму, и королей в Каноссе.

Стучат слова любви, отходят поезда…
Замечены тобой… Сочувствую коллегам,
Завидую чуть-чуть, жму руку: – Вам сюда!
О, нет, я остаюсь… Да, мой давно уехал…

***

Вот оно что! Мангуста разразилась в ЖЖ огромным постом о своей любви к женатому мужчине и просит советов, что ей делать?
Хорошо, что я заранее знал про ее влюбленность, а то был бы фраппирован. Впрочем, она недорогого стоит. Интересно, что я написал «про это» стих, вывесил его – и тут читаю… Но второй счастливец не упоминается.
Как, однако, она непостоянна, а я-то думал, что она меня не забывает. Привязчивая – говорила она про себя. Хоть и полигамная. Ну, со вторым не поспоришь.
Ей хочется услышать, что отбивать мужа – нормально, даже не для брака, а для временных отношений. И если она это осуществит – она готовит себе хорошую проблему, потому что то, что она предлагает «мужу» – вряд ли его удовлетворит. Он расплатится потерей семьи за очень неопределенные отношения с Мангустой. И, уверен, очень недолгие. Ее новая роль – разлучницы!
Странно, что она сама не понимает, что роль разлучницы – неблагородна. К тому же в отношениях своих старых знакомых. Что ж, пусть примерит, с нее станет…
Кстати, странность: в стихе про «зеленый плюс» я написал «И пробежав на ножке бальной…» – а в этом посте Мангуста сравнивает себя с Кшесинской… К чему это?

Меня удивляет, что Мангуста меня не отпускает, словно тут и правда присутствует магия. Но я-то знаю, что я ей давно безразличен, если не хуже. Или раз использованная магия все действует, как древнее проклятие, как не побежденная инфекция?
Даже за год я не смог ее победить. Слишком глубокую борозду мы прокапали за недолгое время общения: сотни писем, чего у меня ни с кем не было, стихи, картинки, поездки – и все прочее. Были моменты абсолютного попадания, удивительной гармонии, о чем, естественно, трудно забыть, ибо для меня это очень редкий опыт.
И, одновременно, я то и дело ловил себя на том, что в Мангусте многое отталкивает меня, не дает любить ее по-настоящему. Поэтому разрыв, по сути инициированный ею, меня вполне устраивал. Во всяком случае, он давал время разобраться в чувствах к ней, тем более во всей полученной в ходе ссоры информации. Давал возможность отдохнуть от эмоционально перегретых отношений, от постоянного эмоционального контакта, психологической связанности. К концу отношений я перестал ее ценить, и она, видимо, меня тоже. Поэтому так легко пошли на разрыв. К тому же мне открылось, какие мы разные, насколько она не то, что я о ней думал, хотя время от времени с нее словно спадала маска. И такая, какой я ее увидел, она мне была ни капли не нужна. Духовный монстр, да и только!
Почему же она не отпускает? Или старая любовь лечится лишь новой, как разрыв в Лесбией был излечен романом с Мангустой? Я могу вытеснить экс-любовь лишь новым эмоциональным ударом, а не прикрыть тонким снежком дней или даже лет?
Но, увы, я не вижу объекта, я не вижу никого, в кого мог бы влюбиться. Вокруг меня слишком мало людей. И в отсутствие их снова вспоминается Мангуста, как все же что-то реальное. Начинаешь думать: а, может быть, мы что-то не договорили, может быть, эта ссора – была досадной нелепостью, срывом, вызванным взаимной усталостью? Что нам нужен был перерыв?
Ну, что ж, перерыв был, и он правда помог разобраться, что я, например, вовсе не важен для нее, что увлечение мной было неглубоким и ошибочным, хотя в чем-то, вероятно, и полезным. Полезным и для меня, конечно.
В общем, мне срочно надо кого-то найти!

Как легко все делается в рамках профессии, образования: ты просто встаешь на лыжи и катишься. Так у меня было с архитектурой. Будь у меня филологическое образование или литинститутское, если бы я не переругался со всеми – я, вероятно, уже существовал бы в их мире и в ус не дул.
Сложно войти в чужой мир, в чужую тусовку, монастырь и т.д. Тут не приветствуют чужих. К тому же дилетантов. Зачем предоставлять что-то чужому, когда можно своему? Своих-то некуда девать!
На своем поле карьера – естественный процесс. Диплом, диссер или профильная работа, конференции, научные статьи. Тебе и люди известны, и правила игры.
Я же пришел со стороны и так и не стал своим. И лишь могу завидовать чужому осуществлению...
Кстати, меня зафрендила некая барышня из Питера Зоя Барзах (Daskalidi), которая, как и Мангуста, не скрывает свой возраст (она 78 года). Она кончила классическое отделение питерского университета, знает английский, древне-греческий и латынь, специализировалась по Софоклу и греческой трагедии, пишет стихи, весьма неплохие, настоящие. В 29 лет усыновила 14-летнего подростка у которого умерла мама. Получила грант на поездку и жизнь в Афинах. Я читал ее ЖЖ несколько часов с большим интересом, чего давно не было. Вообще, не помню, чтобы я читал так чье-то ЖЖ, кроме, разве, Мангусты. Она завела его в конце 2005-го и пишет очень активно. И, что тоже бывает редко, я нашел там слова, которые даже я не знаю. Все же образование очень красит человека, но видно, что она и умна. И, естественно, еврейка, как же иначе? При этом разошлась с православием, начав спорить с попами с помощью греческой классиков, не любит теперешнюю власть и ездит стопом. С этим все нормально. И не замужем.
Жаль, наверняка страшная. Ни одного фото! Сама пишет про свой излишний вес. У еврейской женщины, еще и филолога – самое естественное.
Еще у нее, очевидно, проблемы со здоровьем, так много она пишет о медицине, гемодиализе... Похоже, у нее что-то с почками. Эх, почему умные женщины всегда больные?
Заодно пролистал свой ЖЖ с самого начала до начала 08 года. Тут тоже (как и в тетрадках) полная идентичность мне теперешнему. А ведь не было всего последнего моего опыта. Но очевидно, что я был оптимистичнее и мне легче жилось. Но я не рисовал, не писал стихов. За все надо платить, потому что нет позиции, выгодной со всех точек зрения. Или – или. И моя теперешняя позиция оптимальна – с точки зрения нового опыта. Ибо опыта подобной жизни у меня почти не было. Я сильно искривился – и именно поэтому так тяжело переживаю свое состояние. Я разучился дышать этим воздухом. Ну, да, свободы, черт побери!
В конце концов, я же больше всего ценил в себе философа, бескомпромиссного искателя истины, которую он ищет с помощью книг и принципов. А для этого живет согласно им. То есть ищет и через жизнь тоже. И, может быть, и осуществляет, так или иначе.
Но я уклонился в сторону от идеала, мне понравилось быть богемой, а богеме нужен успех, нужно постоянное внешнее подтверждение собственной ценности и яркости. Богемный человек – артист. И как всякий артист – тщеславен. И он требует награды за старания. И переживает, когда ее нет. И это есть суть моих мук. Пора менять эту парадигму. И вернуться к тому себе, от которого убежал в 80-е.

***

Листья не думают о будущем – и в этом их счастье. Они о нем ничего не знают. Они не знают, что у них его нет – и в этом тоже их счастье. Они живут только в теперь.
Мы же думаем, что у нас есть будущее. Мы не расходуем себя каждый миг, мы светим тускло, но долго (как в известной песне). Это две разные позиции.
Мужество жить – вот, что требуется человеку прежде всего, ибо в глубине души он знает, насколько эфемерно его существование и насколько он похож на лист, тростник, стеклянную рыбку и прочие хрупкие вещи. Бесспорно, люди пытаются сделать реальность хорошо защищенным комфортабельным Островом или, хотя бы, приемлемым для жизни Комбинатом. И все же нам никуда не деться от факта, что существование – если и театр, то с немного абсурдистским репертуаром, когда актеры говорят не то, что они, вроде бы, должны говорить, и делают не то, что они (вроде бы) должны делать (это, конечно, как посмотреть). Да и сама постановка кажется несколько затянутой и, поэтому, скучноватой, но почти естественной и относительно немучительной. Мол, все хорошо, надо только попасть в…  «здесь и сейчас», скажем. Или еще куда-нибудь, влюбиться, напиться, шагнуть в окно… Шутка.
Уходят люди, и на той стороне эфирного телефона больше никого нет, тишина. Дом верен незыблемым правилам, и тишина гложет его изнутри, как мыши. Понятное пространство становится непонятным, что надо делать – и надо ли что-то делать? – решение становится тяжелым, как крутой поворот в гору. Как бывают состояния «здесь и сейчас», так бывают состояния «не здесь и никогда». Ты и мир – два несообщающихся сосуда, из которых друг в друга ничего не перетекает. Ты разучился разговаривать на языке аборигенов. А, может, и никогда не умел. Душа сжимается и становится слишком маленькой и узкой, как назальный зонд, и в него еле-еле, по каплям проникает реальность. Входит медсестра (с уколом) и не может найти сжавшуюся в уголке душу.
Вот тут и нужно мужество: не впасть в панику, держаться в неизвестности на своих принципах, памяти, упрямстве и гордости. ОНО, которое искушает меня, – не сможет меня победить! Лишь бы мои собственные ценности не превратились в черепки.
В конце концов, только наличие неопределенности и драмы делает нашу жизнь интересной и настоящей. Иначе люди слишком сильно смахивали бы на разумные автоматы, не имеющие проблем, самым трагическим открытием которых стало бы отсутствие в их жизни возможности любой трагедии. Возможность трагедии свидетельствует о том, что ты живой, свободный и подлинный. Не игрушка бога, инстинкта или безличных сил, иначе они наделили бы тебя невосприимчивостью, придумали бы тебе выход… Выхода нет – или ты должен искать его сам, как рыбка-бананка.

***

Вчера в первый раз в этом году был в Москве. Купил билеты в Питер в оба конца, причем это оказалось нелегким делом, поэтому в Питер я еду на Симферопольском поезде с Курского вокзала!
Купил билеты и стал думать, к кому бы поехать в гости? Позвонил Костюкову – не отвечает. К ОК? – слишком навязчиво. Позвонил Шурупу. Но он только вернулся из Италии и у него, мол, нет сил ни с кем встречаться. Зазнался. Если к Пузанам, то надо пить, а я обещал отвезти маму во Внуково. У Маши Львовой и у Пуделей не так давно был... Поэтому доехал до Чистых Прудов и пошел в художественный салон за рамками. По дороге все же позвонил ОК, но она оказалась в гостях. Выходя из магазина, позвонил еще раз Костюкову – и он неожиданно взял трубку и сказал, что будет рад меня видеть...
Легко нашел дом и подъезд. Квартира после ремонта и с новой мебелью, но почему-то не во всех комнатах, например, в комнате Маши, кажется, ничего не изменилось. Детей не узнать. Так всегда бывает после большого перерыва. Маша, кстати, не очень изменилась, в отличие от сильно поседевшего Лени. Старший сын Коля кончил Педагогический, пошел в платную аспирантуру, дочь... забыл, как зовут, блин, учится в Институте иностранных языков, изучает английский, испанский и арабский!
Долго говорили с Леней за чаем и кофе в пустой комнате, как когда-то. Он заикается больше, чем прежде, и у него трясутся руки, когда он наливал кофе.
Я рассказал про свою свободу, ее сложности – и удивился, что Леня ничего не меняет и не хочет. И боится одиночества. У него была свобода, до женитьбы на Маше, но он мог существовать только среди людей, которые всегда находились в его квартире. Он даже писал при людях – и не смог писать, когда Владимир Новиков предоставил ему отдельную пустую квартиру.
– Вот стоит телефон – и мне по нему никто не позвонит, – объяснил Леня свое состояние. – А если и позвонит, то не мне.
Теперь я хорошо понимаю это состояние.
Я рассказал про Ваню, наше путешествие в Грецию. Леня – про свои путешествия в США, одно – с поэтом и переводчиком Димой Веденяпиным. Это и есть его развлечения. Говорили и о Даниле, трудности воспитания чужих детей, вообще мальчиков. Леня, оказывается, бывая у нас, присматривался к моим отношениям с Данилой, чтобы что-нибудь заимствовать в виде образца в своих отношениях с Петей (сыном Маши). И ему не казалось, что мои отношения с Данилой – плохие и неправильные. Например, ему нравилось, что я достаточно твердо придерживаюсь некоей линии воспитания, требую выполнения каких-то вещей. Лесбия же видела в этом мою нелюбовь к Даниле – и никогда мне этого не простила. Хотя сейчас могла бы убедиться, что я так же тверд и с Котом.
Леня рассказал две интересные истории: когда он преподавал культурологию в каком-то вузе, он задал студентам задание вообразить двух людей в ресторане, потом вообразить их разговор, притом что они плохо слышат слова и многое приходится угадывать. А потом предложил записать то, что они услышали. И был поражен фантазией студентов. Причем один студент, абсолютно безграмотный, не сделал в своем сочинении ни одной ошибки, а другой, ничего не понимавший в физике – вообразил, что эти двое говорят о физике и описал их разговор очень профессионально...
– Это напоминает сознательные сновидения или Психодраму Морено, – заметил я.
Другой рассказ – про его ученика по математике, отец которого убедил сына, что Леня – великолепный учитель и за одно занятие сделает из него математика. Леня в этом сильно сомневался, ему и материально было не выгодно обойтись одним занятием. Но то, что в него так верил отец мальчика и сам мальчик – что-то повернуло в нем – и он провел занятие, после которого в школе у мальчика пошли одни пятерки. Мальчик что-то понял и, главное, поверил в себя.
Это очень интересное явление, когда знания из пассивной памяти актуализируются, переходя в активную, – и картина вдруг складывается. Но тут надо освободить эту память, убрать блоки, мешающие этому процессу сработать. Рассказ напомнил мне рассказ Стивена на Рождество в Чеховской библиотеке про девушку, которая едва-едва тянула английский – и после двухнедельного перерыва, когда Стивен думал, что она вообще все забыла, написала почти абсолютно грамотный пересказ теста  из газеты.
Я вспомнил свой собственный опыт овладения языком во Франции в 89-ом... Поговорили о языке: Леня, оказывается, учился в английской спецшколе до пятого класса. А потом учил язык как все мы. Но в Америке, тем не менее, использовал его вполне свободно. Я рассказал про ELE, куда хожу для практике в языке. Вспоминали конец 80-х, начало 90-х, я рассказал эпопею с овощебазой, Леня две свои похожие истории. С них я перешел на современные отношения между работодателем и персоналом. Поговорили об архитектуре. Вообще говорили долго и много, еле успел на электричку в 22-45. На прощание Леня подарил свою книжку 09 года «Великая страна» и сделал смешную дарственную, хотя я и не просил. Зато я высказал пожелание встретиться еще раз и поговорить о литературе. К тому же я хочу показать ему свои последние стихи... Мне и правда нужен квалифицированный оценщик.
А дома ночью я отправил письмо в личку Зое Барзах с похвалой и предложением увидеться в Питере... («Приветствую Вас! Несколько часов читаю Ваш журнал – и впечатлен. Встречаю слова, которые (даже) я не знаю, что в ЖЖурналах бывает не часто. И Ваши стихи – высокого качества, это я как бывший литкритик говорю. В общем, хорошая образованность (что в наше время – редкость, тем более у относительно молодых людей) – вроде шпаргалки для тех, кому есть, что сказать. Сам я тоже почти филолог, так как много лет прожил с женщиной-филологом. И моя экс-теща – тоже филолог. И моя собака… нет, ничего не буду говорить, а то мне не будет веры. В общем, филологи – моя слабость (шучу). (Почти не шучу.) Это я к тому, что буду в Питере на Старый НГ + несколько дней, и если Вам захочется поболтать о чем-нибудь филологическом в каком-нибудь кафе – буду рад.
(Кстати, я буду жить у переводчика с древнегреческого… Город, что ль, такой?)»)
Полистал ЖЖ и ФБ, вывесил и там и там два свои последние картинки: «Медею» и «Танец» (как я ее назвал, хотя это совсем не важно).
Полчетвертого ночи повез маму во Внуково. Там уже не так бестолково, как прошлой весной, пусто и без очередей. Скоро появилась Алла Киселева и Сергей, которые тоже летят. И я поехал домой.
Настроение, тем не менее, паршивейшее. Еду как в тумане. И все из-за Мангусты. Не отпускает она меня! Или все дело в моем одиночестве, в скупой, замкнутой жизни...
Дома заглянул в ЖЖ Мангусты: что там еще написали про любовь к женатому мужчине? А поста нет! Она его удалила. И в новом, в котором нет возможности комментировать, благодарит всех, кто отозвался – и сообщает, что на несколько дней «уползает», потому что боится, что «из-за избытка чувств не закончит проект».
Что же такое случилось, что она удалила пост? Посчитала, что поделилась слишком личной информацией? Или ей наговорили что-то не того, что она хотела услышать? Женщины так делают: провоцируют обсуждение своих личных проблем – а потом убивают пост со всеми комментариями. Ну, что ж, а я и не комментировал, хотя мне было, что сказать...
Зато увидел ее ранний пост, который не видел раньше, за 2 января, с «10 пожеланиями на Новый Год». Первым стоит: «Найти хорошего и безопасного С.» Что такое «С»? «Секс»? Но почему с большой буквы? И почему в родительном падеже, словно относится к одушевленному предмету? Другое ее желание: «разрулить ситуацию с Л. и З. к удовольствию всех сторон». Ну, тут понятно, и Л. и З. – это инициалы (видимо – жены «женатого мужчины» и самого мужчины). Но что такое «С», ведь это не про меня? Будь у нее желание что-то искать со мной – она могла бы написать, я как раз открыл эту возможность, этот кран – мне и ей. Но она ничего не пишет. (Занятно, что мое письмо ей 2-го практически совпало с ее «10 желаниями»...)
Блин, как мучит меня этот человек!
А сегодня занялся развеской и перевеской картин в мастерской. Кстати, одно из желаний Мангусты: «начать рисовать цветом и на холсте». И съездить в Италию. У нас могла бы быть отличная кооперация! Но если богам это не угодно...
Зато мне ответила Зоя Барзах из Питера: она тоже похвалила мой журнал и эссе о христианстве и иудаизме, и выразила желание увидеться, для чего оставила телефон. Будет мне чем заняться в Питере...

Посмотрел фотоальбом Мангусты в ЖЖ, 470 фото. Снятых мной – только два. Со мной нет совсем, хотя полно и Эмиля, и Перца. Много фото ее работ, Дашки и ее самой с разнообразными лицами. Весь период со мной практически вычеркнут, словно его и не было. Единственный след – фото на Фиоленте, где она сидит на балюстраде нового памятника Пушкину...
Другой человек – это новый мир, в который он тебя допускает. А потом изгоняет оттуда, и вместо тебя приводит других. Заводя отношения, ты всегда должен помнить, что однажды они кончатся и, очень может быть, кончатся предательством и жуткой болью. Ведь так легко смертельно ранить – просто показать, как твой бывший возлюбленный (-ая) любит кого-то еще... Даже фото тех, кто был до тебя, весьма мучительны. Хотя они – прекрасное предостережение.
Я совсем не знаю Эмиля, но я неплохо знаю Перца. Чем он был плох? Наверное, у него есть недостатки, как у всех. Разве их нет у Мангусты? И если она бросила Перца, почему бы ей не бросить меня? Отчего это не приходило мне в голову?
И, вообще: как можно соглашаться на отношения с человеком, который первым делом объявляет, что не собирается хранить верность и может любить многих?.. То есть, после начала романа все эти утверждения были забыты, напротив, имела место дикая ревность. Но они были тут же пущены в ход, когда мы поссорились. И когда она объявила мне второй раз, что не обязуется хранить верность, я решил, что с меня хватит.
Разве я не прав? Разве я сейчас думаю иначе? Пока человек любит, у него и мысли не возникает изменять, мечтать о левом сексе. Зачем – у него все великолепно, все его чувства заняты и звенят! Туда уже некуда втиснуться ни другим людям, ни другим желаниям.
Но если человек объявляет, что теперь, с этого дня не обязуется хранить верность (чего я у нее никогда и не просил, вообще не обсуждал это с ней), называет это своим окончательным словом – это значит лишь одно, что у него больше нет любви... Ну, или он сам не знает, что говорит... Возможно, она была очень раздражена. Но и я тоже!
Я поверил ей, поверил, что ее любовь прошла, как она сама и написала. У меня и теперь нет оснований не верить... Но все еще можно было бы поправить, если бы она не написала своего последнего письма. После него отношений быть не могло...
Отношения горячи, памятны, сладки – и очень уязвимы. А когда человек так легко относится к сексу, когда человек совсем не склонен зависеть от другого, считаться с ним – какого хрена заводить с ним роман?! Из мазохизма?!
Перец правильно назвал ее Мангустой – это жестокий зверь, как написал Меир Шалев. Пусть, глядя на нее, этого совсем не видно. Но это именно так.

Другого человека невозможно контролировать, а в отношениях ты именно это и пытаешься. И очень много тратишь на это сил: чтобы он не заскучал, не обиделся, не разлюбил тебя, не изменил, не ушел. А, в конце концов, ты все равно проигрываешь, если твой партнер считает себя доминирующим, а тебя – тем, кто должен бояться его ухода. Он ценит себя, а не тебя, и уверен, что, бросив тебя, – найдет кучу других, которые немедленно слетятся на него, как на яркий цветок.
Но даже если он по моральным соображениям не хочет доминировать, если его устраивают отношения на равных – он все равно будет бояться любого перекоса, зависимости. Тем более – любого признака ослабления любви. Другой ведь так ценен только потому, что любит тебя. Без этого – он точно такой же, как другие. И можно найти и красивее его и умнее. Лишь любовь к нам делает его исключительным. И тем самым зажигает любовь к нему.
И не Мангуста, в конце концов, виновата в моем состоянии. Я просто выбрал такой образ жизни, уединенный, без серьезных, неотложных головоломных дел. Чуть больше внешней жизни, чуть больше людей вокруг – и Мангуста показалась бы мне тем же, чем в конце 82-го показалась Ниночка. Когда я понял, от какой ошибки был избавлен.
Впрочем, может быть, впав в другую. Но в той ситуации это было практически неизбежно. И даже необходимо для меня. Ценно и важно. А потому опасно последствиями.
За все надо платить.
Разрыв с Ниночкой я вылечил с помощью Лесбии. Разрыв с Лесбией – с помощью Мангусты. Я никого не искал, эти варианты появились сами, и у меня не хватило силы духа от них отказаться.
И вот теперь я год «лечусь» сам, не хватаясь, например, за ОК, хотя когда-то недолго был влюблен, и она несомненно очень хороший человек, очень удобный для жизни, гораздо более удобный, чем Мангуста, которая для жизни как раз один из самых неудобных людей.
Но... это парадокс... Я уже несколько раз думал, что психически порвал с Мангустой, но на самом деле психически порвал я лишь с Лесбией. Если бы Мангуста на 100% завела кого-нибудь, стала бы с ним жить, постить фото – я бы переломался. А так я все чего-то жду...
С тоски решил переделать угол в гостевой комнате, чтобы там могла нормально стоять прикроватная тумба. Разобрал кусок стены, сделал новую раму, оббил с одной стороны... Потом спорил с одним «гностиком» по поводу христианства и моей статьи «Христианство и иудаизм».
Накануне я похвалил в посте Мангусты Перца, как универсального человека: он даже шьет. И она была в его башлыке среди снега (но не в Иерусалиме, который сегодня завалило, а в Германии). И она сегодня ответила, что я сам универсальный человек. Немного неожиданно. Чем-то старым и теплым повеяло.
А завтра должен приехать в гости Стивен.
Заодно поругался в ФБ с Принцем: он решил отомстить мне за мое нежелание читать его политический трактат – и грубо обругал мои последние картинки. Он никогда не отличался благородством.
И прочел «эссе» Ермолина об Иерусалиме, но не заваленном снегом, а летнем. Как скучно человек пишет! Сразу видна разница между литературным критиком и писателем. Все слова на месте, а текст вялый, не горит. Но друзья, конечно, хвалят.

Наконец ко мне приехал Стивен. Я встретил его на станции, около турникетов. Мы зашли в пивной магазин и купили калифорнийского вина. Он был удивлен количеству вяленой рыбы для закуски к пиву.
Солнечный и морозный день, красивая русская зима, которую я предпочту турецкому дождю и ветру (о чем рассказала мама по телефону). Тем более при двух градусах тепла. Но даже и при десяти.
Он спросил про поселок, жителей. Снабжение... Потом я показал ему дом – и он был впечатлен. Показал мою новую мастерскую и картины (второй раз за десять дней я показываю гостям картины, словно настоящий художник). Он был впечатлен и бильярдным столом, который так отличается от американского, где большие лузы и маленькие шары – «ибо американцы любят побеждать» – как объяснил Стивен.
Он захотел увидеть мои проекты, и я показал портфолио. Потом на кухне под вино я объяснял, почему оставил архитектуру: про решение жить свободно, переезд в Крым, разрыв с Лесбией, проблемы со здоровьем – и теперь про жизнь здесь с мамой. Он сказал, что не смог бы и недели прожить со своей, ибо она «очень консервативна». Я ответил, что прежде, пока был жив отец, тоже не смог бы, но после его смерти она изменилась и стала нуждаться в ком-нибудь. Я для нее, конечно, предпочтительнее, поэтому она держит себя в руках...
Говорили все время по-английски, и Стивен подсказывал мне слова, которые я забывал.
Я принес закуску под вино, потом разогрел гречку и грибы. Я вспомнил, как прежде питался Стивен в Москве, так что угодил в больницу (ел одни маринованные огурцы). А потом заговорили о философии. Стивен рассказал, почему заинтересовался чтением книг: однажды, ему было лет двадцать, путешествуя по Америке автостопом, он встретил странного человека, лет пятидесяти, на «Кадиллаке», который путешествовал с друзьями (и, как оказалось, последователями). Он произвел огромное, почти мистическое впечатление. Стивен был даже испуган. Он, «мальчик из Айовы», хоть и после колледжа, не читал ничего, о чем говорил и спрашивал незнакомец. Я предположил, что он походил на персонажа Кастанеды – и это было именно так, как объяснил Стивен. Потом из его рассказа я понял, что человек походил на странствующего Тимоти Лири, но Стивен видел Лири – это был не он. Тогда я предположил, что это был аналогичный новый проповедник новой мудрости, которых тогда было полно в Америке, как в первом веке в Иудее. Стивен согласился... После возвращения домой потрясенный (terrified) Стивен начал запоем читать книги, поступил в другой колледж в Калифорнии, где встретил .Бретона... Жил он в трейлере, в колледж и библиотеку ездил на велосипеде...
Я стал пытать его: какова суть сделанных открытий, вывод из всего этого чтения? Он стал говорить о скрытой идее универсального Бога, что-то в этом роде. Я стал возражать и изложил свою концепцию того, почему мы нуждаемся в идее Бога. Начал с простейшего вопроса: что для человека является самым важным? Он предположил, что физически – еда. Это конечно, но если вспомнить детство? «Веселье», – ответил он. Это да, но, скорее, все же – ощущение ненадежности, страх потерять родителей, страх неизвестного мира, который может превратиться во что-то другое... Мы остаемся детьми, нуждаемся в ориентире, «конечном спасителе», используя выражение Ялома, помощнике и защитнике, в ком-то, кто заменил бы нам уже бессильных помочь родителей.
Стивен предположил, что это комплекс русских детей после войны и сталинизма, потому что у американских детей этого нет: они абсолютно уверены, что родители никуда исчезнуть не могут, и мир абсолютно надежен. Я усомнился, что это так: это универсальный страх. А 60-е были в СССР надежнейшим временем, мы были уверены, что живем в лучшей стране, что все всегда было и будет в ней хорошо. То есть чувствовали то же, что и американские дети. Стивен предположил, что это генетическая память. Но я думаю, что это влияние советских фильмов о войне, иногда очень реалистичных и трагических, вроде «Летят журавли». То есть мы достаточно рано могли понять, что такое смерть, что она, в общем, где-то рядом.
В общем, из этого комплекса неуверенности в жизни и вырастает потребность поиска Бога. Стивен возразил, ссылаясь на мировой мистический опыт. Был ли такой у него самого? Нет, он даже LSD пробовал в самом малом дозняке. Лишь курил марихуану.
У меня же он был, и Стивен был очень заинтересован. Поэтому я долго рассказывал по-английски об этом непростом опыте. Это и по-русски непросто рассказать, но мне было интересно именно по-английски. Причем Стивен напоминал слова и поправлял, когда я говорил неправильно, то есть это был еще и такой урок.
И после рассказа Стивен удивился, что я, переживший, понявший такое, отрицаю мистический опыт и то, что есть что-то вне нашей жизни! Но я не отрицаю, я не знаю, что там есть, хотя я не сомневаюсь, что существует огромная, неизвестная нам вселенная, которую мы просто не видим в силу ограниченности своих органов чувств, трех измерений, своей парадигмы восприятия, исходящей из времени, понятий начала и конца... И он со мной согласился. К тому же я не могу разделить, где у меня настоящий «мистический опыт», а где мои проблемы, как человека, мой страх смерти?
Стивен рассказал, что хотел бы собрать кружок высокообразованных людей для обсуждения философских вопросов. Что-то другое, чем ELE, где такие вопросы обсуждать не получается. Я сравнил это с сократовским кружком. Он согласился. Но по мне лучше всего говорить на эти темы вдвоем, как теперь, иначе беседа превратится в хаос, все будут перебивать друг друга, навязывать свою мысль, как бы они ни были воспитаны и высокообразованы. У меня был опыт подобных бесед и встреч. А идейные люди всегда страстны.
Беседа затянулась допоздна – и мы поспешили на электричку, которая отходила пол-одиннадцатого.
Я был очень доволен встречей, хотя мы выпили слишком много вина. Ночью мне это вылилось в дикую головную боль. Но до этого я еще сыграл на бильярде, снова поспорил в гностиком в ЖЖ – и залег в ванну.
 Я лежал в ней очень долго, как в старые времена, времена больших проблем. Я установил, что мои проблемы – не Мангуста, а я сам, моя неспособность быть одному, удовлетворяться самим собой и своими делами. Мне стало очевидно, что даже тогда, когда у меня будет много внешней жизни (если вдруг ее станет много), я буду много ездить и часто встречаться с людьми – я все равно буду чувствовать недостаточность. Мне все равно будет важно кого-то обнимать, с кем-то иногда лежать в постели, кого-то любить и быть любимым. Следовательно, мне все равно надо этого кого-то найти.
Это был первый вывод. Второй, проистекающий отсюда – не вывод, но вопрос: может ли быть этим человеком Мангуста? Да, на данный момент, несмотря ни на что, она мне кажется предпочтительней всех. И если бы она захотела возобновления отношений – я бы не отказался, я был бы рад. Это был второй вывод. Хотя я понимаю, что выбор Мангусты – это выбор при весьма ограниченном предложении, и мне известны все сложности, связанные с Мангустой, ее образом жизни, характером, здоровьем... И все же чем-то она меня прельщает, какая-то тайная сила влечет меня к ней...
Впрочем, все это далеко от объективности, и, может быть, я еще встречу ту, которая покажется мне гораздо ближе – и безопаснее! – Мангусты. Хотя это именно она употребила это слово. По отношению ко мне? Я этого не знаю. Да и не глупо ли хотеть возобновления отношений тогда, когда она сама заявляет, что влюблена в двоих? И даже если один из них я (что не очевидно). Год назад я гордо заявил, что я человек старомодный и меня такие отношения не устраивают. Не устраивают, естественно, и теперь.
Из ее письма ко мне, однако, выходит, что она и сама боится подобной «парной» любви... А я сослался на Гиппиус и Лу Саломе. Но явно не вижу себя на месте Мережковского или Ницше. Поэтому – не глупо ли мечтать о человеке с такими фантазиями? О человеке, которому я не могу доверять, жизнь с которым невозможна? Или ей придется отказаться от нескольких своих «догм», например, принципиальной свободы. Но я не верю, что она откажется.
Вообще, о чем можно говорить, если она молчит и никак не выражает отношения ко мне? Я возобновил переписку именно для того, чтобы понять: возможно у нас еще что-нибудь или нет? Я не хочу еще одного такого года, каким был 12-й.
Сделав свой «ванный» вывод – я намерен осуществить решение, то есть найти себе пару в том или ином виде. Наверное, мне это необходимо в силу особенностей характера – и с этим ничего не поделать. Три с половиной года я ломаю себя – и бесполезно. Я в тоске, в депрессии, искусство поддерживает меня, но не заполняет всего. Да, как я и говорил Стивену, первый раз я живу свободно, первый раз я могу по-настоящему отдаться творчеству. Но и пару я хочу завести лишь при сохранении этой свободы для творчества, не как было с Лесбией.
После чего, под растущую головную боль я полистал ЖЖ и ФБ – и упал в постель. Но не мог заснуть. Пришлось спуститься за таблетками. В какой-то момент стало реально плохо.
Зато сны были довольно симпатичные. Они были связаны с любовью, путешествиями, в общем, всем, что я так люблю.

За день я доделал угол в гостевой комнате, вымел и выдул пылесосом мусор, сделал обед – и попытался написать пост. Но голова была окаменелая.
Поехал в Москву на последней электричке, в 23-45. В вагон метро вошла молодая пара: высокая девушка с длинными пальцами и загорелый уставший парень в кедах с рассеянным взглядом. У них не было вещей, зато были такие же ж/д билеты, как у меня. И планшет. Девушка попыталась что-то на нем написать, но потом сделала отказывающийся жест пальцами и пренебрежительную гримаску. У нее это очень хорошо получилось. Вообще я люблю грациозность женских движений. В них чувствуется характер.
На Курском вокзале был за полчаса до отхода поезда, №8, Севастополь – Санкт-Петербург, (его как раз объявили). Никогда еще на таком не ездил. Успел купить блин с сыром и воду.
Вагон спящь и темен. У проводника седая бородка. Раньше такое было не положено. Съел блин, послушал музыку в плейере. Читать было темно – и я лег. Думал, быстро усну. Не фига! Обычные ж/д мысли, грустные воспоминания о прежних путешествиях в Питер, с Лесбией, с Лесбией и Котом... Переживал, что совершенно потерял вкус к жизни, что не осталось ничего, что восхищало бы меня, при воспоминании о чем – поднималось бы настроение. От всех воспоминаний настроение, скорее, падает.
Думал и о Мангусте, и что проблемой с ней я загнал себя в угол, именно тем, что создал себе проблему, из которой не вижу выхода. Хуже того: даже если бы наши отношения возобновились – на что бы они походили? Опять в двух разных странах, встречи раз в четыре месяца?
Все же заснул на два часа, проснулся и вообще не мог заснуть. Встала девушка с верхней полки наискосок. Она была стройна и изящна, очень молода. Я любовался ее движениями в стробоскопических вспышках огней, мимо которых мы проносились. Она сообщила, что ее вещи подо мной, я встал и поднял полку. Она села на мою полку, и мне это было приятно, словно мы едем вместе. Спросил, что это за станция, стилизовав вопрос в знаменитый: «Это что за остановка, Бологое иль Поповка?». Оказалась Малая Вишера. Тут она и сошла. Жаль, мало с ней поговорил, но все спали...
Все же задремал, накрыв голову полотенцем от сквозняка. На улице дубняк, в вагоне жара, в дабле тоже дубняк, капли из крана превратились в сосульку.

***

В Питере на платформе необычайно много людей, все с кучей чемоданов. В поездах из Москвы такого не бывает. Умылся на вокзале и поехал к Роме. У метро «Черная речка» в киоске «Рубли» купил по традиции блины с разнообразными начинками.
Погода похожа на московскую, около 10 мороза. Так как давно не было снегопадов – улицы более-менее убраны.
Рома спал, недавно лег. Тем не менее, мы очень хорошо посидели с чаем и виски. Я рассказал о своей жизни, он – о путешествии во Францию, про Нарбон, где он жил в квартире Сони Синицкой. Там было скучно, может быть, оттого, что нечего делать. Он даже хотел арендовать машину, но они все были с механикой (которую он забыл). На автобусе он съездил на Средиземное море, но оно оказалось холодным. Теперь он жалеет, что не поехал ко мне в Крым, который я так красочно изобразил в своих рассказах...
Изобразил хорошо, вопреки тому, что мне тоже не было весело в том Крыму (начало стиха)...
Он много рассказывал о своем LSD-трипе: Мочалкина подогнала через проводника. Это был его первый, точнее два первых трипа в одиночестве, но, тем не менее, очень интересных для него.
Я обратил его внимание, как раскусил его с его трипами, лишь прочитав его пост в ЖЖ про странный сон. Рассказал про встречу со Стивеном, про ELE. Пока он курил на крыльце – позвонил Зое Барзах. У нее оказался странный голос: тяжелый, серьезный. Я представил полную, суровую женщину. К тому же очень занятую: встретиться со мной она может лишь 16-го после 16-30.
Мы говорили несколько часов – и меня после бессонной ночи стало страшно рубить. Рома тоже почти не спал...

Мы встали через три часа, поели под разговоры – о теннисе, о питерских знакомых, которые и на пятом десятке умудряются заводить детей, о Грузии, о русском языке в странах бывшего СССР, о наших эмигрантах в Израиле, о древних евреях-язычниках... Еще он рассказал об эскападах в Питере пьяного Данилы.
Стали собираться в «Сайгон-Редиссон». Рома надел вельветовые штаны с сумасшедшим клешем, которые он купил по интернету на специальном немецком хипповом сайте. И рассказал про «глубинный интернет», не отслеживаемый поисковыми системами, где можно найти все: наркотики, способы их производства, оружие, детскую порнографию... Объяснил, как он работает, как туда входить.
– Оружия мне, что ль, немного прикупить?.. – подумал я вслух. 
Он пожаловался на Алису Черную, которая достала его проповедями и упреками в ЖЖ – какой он неправильный епископ, и что ему надо покаяться и вернуться в РПЦ. И мы поехали в «Сайгон».
Несмотря на воскресенье, тут еще меньше людей, чем обычно. Я заказал двойной экспрессо – и он был очень неплох, в сайгонских традициях. И музыка играла подходящая. И мы сидели, как два года назад, Рома на диване, я в кресле. Рома рассказал про свою переводческую работу, обсудили нравы при византийском дворе XIII века.
Я спросил его: не знает ли он Зою Барзах? Оказывается, знает, но она ему не нравится. И хотя она действительно кончила классику – не смогла ему помочь с какой-то проблемой, возникшей в его переводе. Пару раз она была у него. Он охарактеризовал ее, как сумасшедшую. Знал он и об ее попытке усыновить подростка. Но не знал, что попытка была вполне успешной. Впрочем, что-то потом «пошло не так». Ему кажется, что она сильно выпивает.
– Это странно, коли у нее проблемы с почками.
– Может быть, поэтому?
И еще он считает, что она поклоняется языческим богам (в этом и состоит ее сумасшествие), а я передал суть ее письма православному священнику, в котором она объясняет свое «язычество»: имена богов – это не их действительные имена, это имена, которые им давали люди. Что Бог христиан – это тот же Бог, что и Бог язычников, а многобожие – только форма поклонения разным его свойствам (что-то в этом роде). Не вовсе ново, но хорошо выражено. Кончил я своей любимой идеей, что единобожие навязывает человеку единовластие, а язычество отражает политическую демократию. Чуть-чуть поспорили об этом – и пошли к «Эльфу». Это совсем рядом.
В «Эльфийском садике» стоит указатель со стрелками на все культовые места старого советского Питера («Сайгон», «Рок-клуб», «Гастрит», «Казань», «Ротонда» и пр.). Имеется даже табличка на стене с названием садика и его роли в контркультуре: «С 60-х и до конца 80-х годов ХХ века КУЛЬТОВОЕ МЕСТО ВСТРЕЧЬ ПРЕДСТВИТЕЛЕЙ АНДЕГРАУНДА...» («Охраняется народной памятью»). В самом «Эльфе» теперь – кафе «Конго».
По непонятной причине в этом году Сайгонского Старого Нового Года, который всегда устраивала Кэт-Барабанщица, не будет. И нам надо самим как-то развлечь себя.
На машине доехали до кафе «Никаких орхидей», претендовавшего на звание «Нового Сайгона». Тут произошла перестановка барной стойки. Людей мало, знакомых нет, живой музыки нет. И мы поехали в клуб «Sorry Mama» – около Мариинского театра и Консерватории, вход – через дверь в заборе, огораживающем стройку, не знаешь – не найдешь. Но тут тоже пусто и без музыки.
Рома позвонил Кэт-Барабанщице – проконсультироваться насчет ночной жизни города. Ее вердикт был разочаровывающим, зато она пригласила к себе на Некрасова. У метро пл. Восстания мы подождали ее приятеля. Рома обратил внимание на рекламу «Музея эротики» (Лиговский проспект 43/45).
– Она осталась лишь в музее, – посетовал я.
Человек с усами а-ля Сальвадор Дали и с внешностью мушкетера, по имени Коля Канотье, сразу заявил, что Юденич приближается к городу и дни большевиков сочтены!
– Слава Богу!
Кэт живет в старом доме на пятом этаже в огромной коммуналке. Большая комната с эркером. Елка с игрушками. Сама одета в бархатное вечернее платье. Увидел знаменитую застекленную комнату с деревянными стенами, где стоит ударная установка. Сверху – спальное место, ибо потолки под четыре метра. Все самодельное, вообще вся мебель. И очень высокого качества. Я спросил: кто делал? Ее бывший мэн, басист ее бывшей группы «Вино».
Мы отметили старый Новый Год под виски и трубочки (Рома, как водитель, не пил, но нормально курил). Едва пробило 12 – пришла эсемеска от ОК с поздравлениями.
Слушали «Houses Of The Holy» на виниле, причем Рома не мог узнать, что это? Потом Кэт завела «Вино» – и я был поражен и качеством музыки, и качеством записи, и тем, что солист пел собственные песни на английском. Можно было подумать, что это английская группа. У них было две студийные записи, в Москве и в Питере – и ни одна, как обычно, не вышла.
Кэт беспрерывно переводит тексты для Коли, но как бы и нам, потому что их не очень просто понять, не то из-за произношения, не то из-за шишек.
Плохо, что тут нельзя громко говорить и вообще употреблять слова, связанные с марихуаной – соседи! У нее с ними ужасные отношения, они даже однажды побили ее.
В коммунальном дабле три ершика. Я решил – по количеству комнат в коммуналке. Нет, их, оказывается, гораздо больше – восемь! Зато высокие потолки, старый питерский подъезд, огромные входные двери, как я люблю.
Уже вчетвером поехали на Среднюю Подъяческую, к друзьям-художникам Кэт. Они живут в мансарде 1913 года – наверху еще более старого дома. Это настоящая парижская мансарда (я жил в такой), но со свежим ремонтом и ламинатом на полу. Две комнаты, одна очень большая, напоминала Дианкину в Тель-Авиве: четыре окна на улицу. Огромная ванная. Кухня совмещена с гостиной. В ней и происходит все веселье, бурно и по-русски. Компания: хозяева – Наташа и Паша (?) – и пять-шесть гостей. Наташа внешне напоминает Улицкую – полная, веселая, с короткой седой стрижкой. Суровый на вид, но любезный муж.
Среди гостей – дредастый дед-мороз Кирилл Миллер. Он широк, громок, много матерится и все время повторяет: «Я, как режиссер!..» Еще есть немолодой музыкант Юра, клавишник-джазист, с лицом пожилого Мандельштама (я сразу вспомнил рассказ Пуханова в ЖЖ о его встрече в метро 28 декабря с пожилым Мандельштамом). Полная Снегурочка с копной черных волос пела блатные романсы (а я проверял для нее настройку гитары, словно единственный тут музыкант). Потом слушали запись музыкального проекта, в котором участвовал Юра: блюз, очень хорошего качества – тоже с блатным текстом. Смешно. И тоже нереализованный.
Люди что-то обсуждали, спорили, я сидел на диване, ел салат, оливки и хумус, который не ел с Израиля. 
Выпил пару рюмок водки (другого здесь не пили), искурил новую трубочку. Мне кажется, что я давно знаю этих людей, я чувствовал себя здесь абсолютно как дома. И одновременно, словно в кинотеатре, смотрю за чужой жизнью, не участвуя в ней. Хозяйка Наташа рассказывала, какой длинный получился день, начавшийся в 11 утра со свадьбы друзей... У меня это тоже был длинный день.
Гости стали расходиться, мы ушли последними, чуть-чуть поболтав с хозяевами. Они были сердечны до самого конца (притом что видели нас с Ромой в первый раз).
Этого показалось мало – и дружная компания поехала продолжать банкет в арт-кафе «Африка» (Фонтанка 130), хрен знает где (якобы он ночной и с музыкой). Никто здесь еще не был, ехали по навигатору. Но оно было закрыто.
Подумаешь: мы поехали в клуб «Грибоедов» (на Воронежской) – с ночной дискотекой. Это любопытная архитектурная постройка в современном стиле в небольшом саду. Люди не испугались ассоциации. Нет, он не сгорел, но и не работал. Впрочем, оказалось уже пять утра, и его можно было понять. Осознав безнадежность попыток, мы, наконец, отправились по домам. Коля пошел провожать Кэт, благо скоро должно было открыться метро. Кажется, что он ухаживает за ней: открывает дверь машины, помогает вылезти...
Мы ехали по ночному городу – и мне было странно хорошо. Я испытывал забытую радость и легкость, словно упала бетонная плита. Прекрасный город, отличная компания, настоящая богемная жизнь. Так ли было два года назад, когда я в одиночку бороздил промерзший город? Это резануло по сердцу. Я резко потерял настроение. Но потом понял, что, зато, мне есть с чем сравнить: это веселое «сейчас» – с тем грустным одиноким «тогда». Хотя у меня была тогда Мангуста, а сейчас нет никого. Но когда ты живешь в настоящем «здесь и сейчас» (а я был именно в нем) – все это и не важно.
Зашли в ночной супермаркет. И продолжили вдвоем празднование дома у Ромы под грузинское вино. Мы вспомнили ухаживание Коли за Кэт. Но вряд ли ему что-то обломится: по словам Ромы, десять лет назад Кэт закончила свою «личную жизнь» – после того, как в Польше на трассе ее изнасиловали десять поляков. Тогда же она рассталась со своим мэном, который ни в чем не был виноват. С тех пор она ни с кем больше никогда не встречалась. Не пьет, не курит, лишь пыхает траву. Зато нуждается в ней постоянно...
В восемь утра Рома кажется свежим, а я совсем без сил...
Пока все протекает очень легко, как я и надеялся. И без «официального» Старого Сайгона Старый Новый Год оказался ничуть не хуже, даже лучше.

Бурная жизнь на этом, собственно, кончилась...
Запланированная встреча с Валентином Калаказо сорвалась: он болеет. Болеет дочка Сони Синицкой, желудочным гриппом – и она не готова нас принять. Света «Овца» устала после работы... Злой Алекс, с которым мы так славно общались в прошлом году, тоже молчит. Никто не хочет меня видеть.
Рома предложил прогуляться на Острова. Было уже темно и сперва казалось, что не холодно. Мы дошли до реки. По дороге Рома показал мне дом, где Лесбия хотела купить квартиру – когда приезжала летом. Она даже ходила ее смотреть... Я удивился: на какие средства она собиралась это сделать? Продать квартиру в Москве? У нее образовались неизвестные мне квартиры?
Рома показал еще один дом, который прежде стоял практически на берегу, и хозяин устроил себе индивидуальный пляж и пристань для яхты. А потом часть реки засыпали и между домом и рекой провели шоссе. Роме хозяина жалко, мне – нет: нефига выпендриваться! И, судя по дому, это не последний его пляж и пристань.
На набережной Большой Невки Рома вдруг предложил перейти реку по льду. Не ожидал от него. По ледяной целине мы форсировали реку и короткой дорогой попали на Острова.
Тут настоящая зима и пустота. Среди снега и голых деревьев стоит павильон с полу-ротондой в греческом стиле. Одно из деревьев, по уверениям Ромы, пробковое. Дошли до Елагина дворца и катка. Среди снега стоят превращенные в бронзовые скульптуры картины: «Танец» Матисса и «Поцелуй» Климта... Было занятно взглянуть на «Танец» с непривычного ракурса.
Рома сел на лавочку и закурил сигаретку. Он одет в дубленку, ему тепло, а я начал замерзать в своей швейцарской курточке. Чтобы согреться, я предложил зайти в кафе. Тут мы выпили водки под лимон.
Поспорили о колене Левия (левитов), которое я отрицал как полноценное израильское колено. И, в общем, наверное, был прав, ибо ему не полагалось земли. И пошли к дому.
После прогулки я как-то ослаб. Но настругал салат, сделал обед... Настроил wi-fi в своем ноуте. Рома показал мне уже вживую «глубокий интернет», но я не знаю, для чего он мне может понадобиться?
Я чуть подробнее рассказал о летней жизни в Крыму, путешествии в Одессу, о вилле Краснова в Симеизе (архитектора Ливадийского дворца), где я ночевал летом, и попутно о фильме «Шапито-шоу», о котором Рома даже не слышал. Вспомнил девушек в цвету и не в цвету, окружавших меня. Не забыл и прекрасную Дашу, вдохновившую меня делать с нее эскизы, в том числе «ню»... (На этот раз это напоминало фильм «Прекрасная капризница», который Рома тоже не видел.)
Ему интересно, не созрел ли я с кем-нибудь себя вновь соединить? Но я только-только «отмотал срок» и хочу походить расконвоированным.
Рома вспомнил, какое он испытал «просветление» – после с разрыва с Юлей Инъекцией. Он не мог понять, зачем он мучил себя столько времени (всего год!) этой связью?! Подобное «просветление» знакомо и мне, когда я в один вечер решил, что ухожу от Лесбии, окончательно и бесповоротно. И, как ни странно, на этот раз получилось именно так: окончательно и бесповоротно...
К ночи Рома почувствовал себя плохо, поднялось давление. А у меня упадок сил. Поэтому рано разошлись, без традиционных бесед до утра и курения продукта. Из своей комнаты я слышал, что он долго-долго говорит по Скайпу.

Сегодня обычная питерская пустота, невозможность ни с кем увидеться. Калаказо по-прежнему болен, Юра Nevermind не ответил на смс, Рома не спал всю ночь, плохо себя чувствует – и я один, оппортунистически, поехал в Эрмитаж, где я не был больше 20 лет. О, нет, я не пожалел!
За два часа я обошел лишь второй этаж, и то не весь. Видел любимого Луиса де Моралеса, хотя он уже не производит такого впечатления. Самое большой впечатление – портрет старика-еврея Рембрандта. «Лютнист» Караваджо, эффектная «Юдифь» Джорджоне, я и забыл, что она тут. Веронезе, «Обращение Савла», прекрасная вещь «Отрочество Богоматери» Сурбарана, отличный «Завтрак» Веласкеса. Есть Фра Анджелико, Гирландайо, хороший Лоренцо Коста («Женский портрет»), пара хороших Филиппо Липпи, пара-тройка маленьких Боттичелли. Один Гойя, великая работа Эль Греко: «Апостолы Петр и Павел»...
Экскурсовод рассказывала группе перед «Снятием с креста»:
– Мало кто знает, что Рубенс был очень религиозным человеком: каждый день он вставал в 4 утра и слушал раннюю мессу...
В 6 из Эрмитажа всех выгнали. Для меня это было неожиданностью. Делать нечего, бродить, как потерянный, по зимнему городу мне не хотелось. И я пошел в близлежащее заведение «Baltica brew», с которым год назад познакомил меня Злой Алекс. Оно понравилось мне и интерьером и пивом. Только теперь я один. Но я дал себе слово, что «больше никогда!» не буду бродить один по этому городу. Воспоминание об этом было болезненным моментом трипа под шишками на Старый НГ. А тут любезные и даже красивые девушки из персонала, по экрану фильм BBC про Каппадокию, ставшую теперь мне ближе, и очень хорошее пиво под вкусные хлебные гренки с луком. Выпил три пива по 0,33 – и читал Андре Жида.
Вернувшись домой, я с удивлением не нашел Рому. А я-то думал найти его умирающим. Оказывается, он поехал за лекарствами и заодно решил зайти в кафе. Наверняка не один.
Я стал делать себе обед из купленных продуктов: картошку и греческий салат. Вместе с продуктами я купил бутылку красного французского вина, но не стал пить, ждал Рому.
Он приехал, и я сделал ему выговор:
– Что же ты, коварный, меня бросил?!
Он думал, что я общаюсь с Калаказо. Но ведь мог бы позвонить. С другой стороны, если это была Света – он, возможно, хотел общаться с ней без меня.
 Он поел куриного супа, принесенный матушкой Касьяной. И мой салат тоже. Выпили бутылку вина. Говорили любимые разговоры о психологии. Я в который раз рассказывал об опыте своих трипов, про многомерность, открывшуюся оттуда, поделился своей концепцией времени. А потом стал рисовать ослабевшего Рому на диване. Увы, он не мог держать долго ни одну позу. Поэтому сделал два разных рисунка. Не совсем ужас, но и не то чтобы доволен.
Посидел в и-нете, прочел много разного про Алексея Кабанова, убившего и расчленившего свою жену. Интернет трубит об этом (при этом Рома ничего не знает). История поразила всех: человек из интеллигентной семьи, с высшим филологическим образованием, бизнесмен, один из создателей проекта «ОГИ», оппозиционер – в смысле: ходивший на марши несогласных и ругавший Путина в Фейсбуке – сперва убил жену, журналистку, мать троих детей, двух – от него, потом расчленил в ванне, пока дети смотрели телевизор – и вынес останки в машину знакомого. А потом в этой ванне мыл детей. А в ФБ объявил розыск: «Ира пропала!» Во всяком случае, это версия ментов. По их словам он во всем сознался. И пошли комментарии знакомых в ЖЖ и ФБ: если убивают такие, то убить может всякий! Впрочем, он получился по их рассказам жуликом со стажем. Да и его жена не лучше. И все же одно дело жулик, другое – убийца-расчленитель.
У Малахова в «Пусть говорят» быстро сварганили программу, пригласили отца Кабанова. Интеллигентный старичок с бородкой и палочкой. Он стал ругать жену Иру, их обоих, что они «нарожали детей»... Рассказывал, какой он был хороший, готовил яичницу маме...
Маму тоже записали скрытой камерой: она от него отказалась. Не за убийство, а за то, что было потом. Не понимаю, зачем пришел отец? Три минуты славы?
Был на передаче и негр-повар, друг Алексея, плохо говоривший по-русски, тем не менее сообщивший, что жена Ира много пила. Ну, как тут не убить!.. Не смог досмотреть, отдавало полным бредом...
Этот Леша Кабанов действительное знаковое явление времени, вроде Раскольникова, если это действительно он, а не ментовской проект. Ибо а) в Бога не верит, б) оппозиционер. С его помощью можно замарать всех либералов: вот ваше лицо! С нами Депардье, а с вами Кабанов! Вовремя он подвернулся.

В полвторого меня разбудила мама: она в Жаворонках. Потом сразу позвонила Зоя Барзах и сообщила, что заболела и встретиться со мной не сможет. Даже вставать не хочется. Видимо, надо кончать с традицией приезжать в Питер зимой, когда он превращается в огромную больницу.
Все же встал, позавтракал в одиночестве, не нарушая сон больного Ромы, – и опять поехал в Эрмитаж. Посмотрел французов и англичан на втором этаже и пошел на третий, где находятся импрессионисты и прочие. Лишь поднялся – и стало легче дышать, настроение резко подпрыгнуло. Картины Марке были тем, в чем я нуждался. А потом Утрилло, Пикассо (очень много и во всех стилях), Матисс (тоже безбрежное количество), Кес ван Донген (великая «Женщина в черной шляпе»), очаровательная «Вакханка» Лорансен (похожая на Одилона Редона), Моне, Мане, Дега, Ренуар, Гоген, Ван Гог, Сезанн, Дерен, Вламинк, Сутин, Руо, Леже, Дюфи, Боннар, очень стильный Дени, похожий на Борисова-Мусатова, сам Одилон Редон – и пр. Из итальянцев – Моранди, Ренато Гуттузо и экспрессивные скульптуры неизвестных (мне) итальянских скульпторов (например, Джакомо Манцу, «Падающая Тебе» («Тебе» – имя)). А еще Кандинский, Явленский...
Сегодня музей работал до 21-го – и у меня было достаточно времени. Меньше было сил, энергии в батарейке и кадров в автопарате.
Можно было пойти домой, но я решил пробежаться по первому этажу, где, кажется, вообще никогда не был, по сути, огромному музею археологии. Тут были фрески и рельефы Кушанского царства, артефакты из Пенджикента, Урарту, Грузии, Дагестана, почти всей Азии, включая Японию. Наконец, огромный Египетский зал, где я безуспешно искал скульптуру обнаженной Клеопатры. Увы, она уехала на выставку в Австралию. Видел барельефы из Греции и Рима. Тут есть все, есть и на тему тавроктонии, и на тему Ореста и Пилада. И Крым тут тоже есть (например, золотоордынские надгробия из Салхата).
Вышел лишь в четверть девятого, после почти четырех часов культурной жизни. Перефразировав Сезанна: Эрмитаж – это книга, которую нам никогда не надоест читать. А на третьем этаже, где собраны импрессионисты, постимпрессионисты и прочие «современные» художники, я просто готов поселиться. А заодно поучиться правильному письму.
Теперь я спешил домой, чтобы поесть и поболтать с Ромой до моего поезда. По дороге зашел в супермаркет на Черной речке «Толстая мама».
Дома у Ромы я, наконец, нашел Свету «Овцу»: пришла навестить больного Рому. Она принесла хачапури, поэтому меня отговорили готовить. Готовила лишь она: терла Роме имбирь. Говорили о Турции, которую Света знает лучше меня (была и в Стамбуле, и в Каппадокии). Я рассказал об Эрмитаже, культе Митры, Египте, Солкине, о котором они оба слышали. Посмотрели и обсудили мои вчерашние рисунки Ромы: Рома рассказал Свете, она захотела увидеть. На все это час с небольшим – и Света довезла меня до метро.
Преимущество моего возраста: если у меня нормальное настроение и хорошая компания – я могу говорить бесконечно, и беседа всегда будет (смею надеяться) интересная. В моем распоряжении куча тем, а благодаря Лесбии я неплохо научился вести беседу с хорошей долей юмора. Тем удивительнее, что у меня так мало друзей, что я страдаю от одиночества, что мне не к кому пойти в Питере... Да иногда и в Москве.
В общем, очень мало кто тут меня ценит. Я словно 18-летний юноша брожу одиноко по городу. Я почти не набрал никакого социального капитала и остался голимым маргиналом. Но я уже не знаю: то ли это от моей честности, то ли от бездарности. И, конечно, оттого, что я кучу лет потратил не на то.

***

В поезде после трех часов полусна испытал странный покой. И чистую радость от движения девушки в соседнем купе. А потом ехал в метро, еще не было семи утра, смотрел на не очень красивых людей, что едут в поезде в это время – и не чувствовал ни капли раздражения. На Беговой взял кофе в новом маленьком кафе «Хлеб и молоко» прямо на платформе. И смотрел на инструктаж, который проводила хозяйка кафе новому сотруднику, парню лет 18-ти, красивому, с роскошной копной волос. Я уже встречал его как-то в электричке. В том же спокойном настроении доехал до Жаворонок. Все опять завалило снегом. Поговорил с мамой под виски об ее поездке в Турцию – и о своей. И ушел спать.
А ночью, после долгого чтения ЖЖ, глядя на дурацкую жизнь многих людей, вдруг понял (в очередной раз), что мне не за что себя жалеть: я живу даже слишком разумно. Но ведь не трусливо, не в этом дело! Моя жизнь, может быть, не ярка, но не жалка, не позорна, в ней нет таких страниц, от которых мне категорически хотелось бы отказаться. Были неудачи, слабости, ошибки – но как бы их могло не быть? Мне не подчиняется внешняя жизнь, но моя собственная жизнь более-менее мне подвластна. Кроме моего настроения. Но неужели так будет всегда?
Ту жизнь, что я имею, можно назвать вполне удачной – пусть и без внешнего успеха. Но нельзя иметь все. Никогда еще я так много не думал о жизни (кроме 94-го года) – и это одно стоит многого. И я, может быть, до чего-нибудь додумаюсь.

***

В любви нам нравится, что другой зависит от нас. Да, мы от него тоже, но, главное, что – он! Он думает о нас, эмоционально связан с нами, его так легко раздавить! И эта власть, конечно, приятна, хоть и не афишируется: он там где-то корчится, а я буду сидеть и ананасовый компот есть… Половина любви – это тщеславие: я же хороший, поэтому меня (совершенно естественно) – любят, доказывая, что дважды два – четыре… Ибо едва ли не главное желание человека: быть уверенным в своей исключительности, в том особом качестве, которое когда-то породили родители, для которых ты был важнейшим и самым лучшим существом на свете (особенно, если рос единственным ребенком). Ты привык к этому, тебе хочется, чтобы так было всегда. Чтобы кто-то ласкал меня, как кота, а я буду мурлыкать.
В любом случае, ты не одинок, к тому же обожаем и щедро (скупо) раздаешь счастье. Твоя роль в мироздании определяется степенью влияния на кого-нибудь… Ведь мы любим не другого, а свою тоску по другому, идеальному собеседнику и (волшебному) помощнику. Реальный другой очень быстро удовлетворяет нашу тоску – и всякий смысл в его присутствии пропадает. Реальная бутылка водки бывает всегда жестче и похмельнее, чем идеальная, о который мы мечтали накануне. Уж если этот другой не идеальный, то пусть хоть страдает, когда у нас плохое настроение. Он сам связал себя, сам согласился на некий симбиоз, и если у меня болит зуб, то мне утешением будет другой, мучающийся от моего дурного характера…
Однако это странное положение не бесконечно, и все хорошее, как всегда, вдруг кончается: завороженный просыпается, как в «Сказке в летнюю ночь», плюет в досаде и уходит. И ты знаешь, что больше на той стороне эфирного телефона о тебе никто не думает. И это обидно. Хуже того: если меня не любят – значит, я не исключительный. А раз я не исключительный, то какой же я штабс-капитан, то есть, блин, что же тогда я вообще такое?! Просто какое-то недоразумение – среди случайных людей, которым (говоря в целом) совершенно наплевать друг на друга?.. «Все сущее рождается беспричинно, продолжается по недостатку сил и умирает случайно» – как сказал классик. Такая роль – невыносима для человека. Особенно для человека с минимальным самолюбием.
Как разуверившийся в себе охотник – ты теперь все время мажешь или вовсе не находишь дичи… Неподеленные ни с кем проблемы сплавляются в идиосинкразию. Путешествие превращается в набор повторяющихся кадров: тебя вертит словно лист ветром все по тому же двору, только теперь в одиночку.   
По праву своей свободы человек обязан искать решение проблем, даже если они оказываются в принципе неразрешимыми по закону человеческой ограниченности. И любовь двоих, если она не выдуманный инструмент самообольщения, есть сложная структура соподчинений и ограничений. Жизнеспособна лишь «трезвая» любовь, когда человек отдает другому все лучшее и тем удерживает хрустальное здание взаимной привязанности. Объект любовного взаимодействия должен быть на высоте требований – столько времени, сколько он испытывает потребность в этом проекте, может быть, десять, двадцать или больше лет подряд, если он такой герой или несчастный. Любовь – не гавань, любовь – битва двоих, битва за наилучших себя, положительным исходом которой являются минуты, которые не с чем сравнить. Если одна из сторон успокаивается – хрустальная постройка рушится и превращается в лучшем случае в романтические руины под именем брак.
Конечно, можно вспомнить Шамфора: «Надо выбирать: либо любить женщин, либо знать их; середины быть не может». И все же данный афоризм работает как раз для середины, любовь же рассчитана на случаи необычайные. Ибо все достойное в этой жизни – есть необычайное и исключительное. И стоит исключительных усилий, жертв и безнадежности. И, в конце концов, лишь от тебя зависит сделать необычайное и вызвать из небытия того, кто поддержит тебя в твоем необычайном путешествии.

***

Мне всегда было важно быть уверенным в моральном облике своей жизни, что я живу правильно. И это меня поддерживало. А теперь я то ли не уверен, то ли мне этого мало. Я никак не могу договориться с собой и своей жизнью. Не могу найти в ней никакой ценности. И ценности в жизни большинства я тоже не вижу, но это не утешает. Напротив, мне жалко их.
Люди живут как приговоренные к жизни, как мыши в лабораторной коробке. Тыркаются туда-сюда, создавая рисунок существования. Им никогда не хватает разума осознать его, они лишь уворачиваются от летящих в них камней.
Если мы становимся чьими-нибудь – мы сразу теряем свою ценность. Но чего она стоит, если с нами никого нет? Разве ценность нужна не для того, чтобы привлекать? А уж если привлек, то слиться так, чтобы никто не мог разорвать.
Лишь в безнадежности все это видно так ясно. Меня бы устроил собственный нарциссизм, но, увы, я далек от него. Если бы у меня было больше побед... Могу ли я гордиться, что живу, верным себе? Так ли это? Что значит моральность, в которой нет реализации, нет объекта?
Религиозный человек мог бы сказать, что он общается с Богом, что его мораль заключается в верности главной идее, а не людям, что у него более важные задачи. Но у меня нет Бога, все мои задачи посюсторонние. Это как раз отличает меня прежнего и теперешнего. Ибо прежний я как бы вел диалог с Ним, пусть чисто воображаемый. Я хотел иметь судью, который, конечно, оценивает все хорошее, что я делаю.
Кстати, нельзя сказать, что жизнь до сего дня была ко мне так уж несправедлива. Я не нашел или потерял тех, с кем мне было бы интересно – и это моя единственная проблема. Полагаю, таких людей просто очень мало, один на миллион. Что ж, я же хотел быть «исключительным», а исключительность отчуждает, ибо ей трудно найти пару. Вот проблема!
27 лет с Лесбией только этим и можно объяснить: мы были двумя «исключительными», которым посчастливилось встретиться (благодаря хипповому кругу, где количество исключительных превосходило среднюю норму). Это удерживало нас вместе, ибо в душе мы понимали, как трудно будет найти замену.
Но это отрицало нашу свободу. Появился соблазн попробовать в одиночку, с бОльшим комфортом, больше ни в чем себе не отказывая. Это был важный опыт, я буду помнить его. Но я не вижу, чтобы он был последним словом моей жизни.

Может быть, я правда дошел до состояния, когда не отличаю победу от поражения? И то, что мне кажется поражением – есть подлинная победа?
Чего я добиваюсь: обменять теперешнее свое состояние на что-то лучшее. Но при обмене ты чего-то лишаешься, при честном обмене ты лишаешься вещи равной ценности. В данном случае – свободы.
Нельзя совместить свободу и любовь. Тут приходится выбирать. Лишь Мангуста может надеяться, что это возможно. Нет, это невозможно даже для нее.
Можно совместить свободу и поверхностные отношения ради траха с поверхностным же человеком. Но это мало интересно. Но даже и эти отношения чреваты проблемами, потому что этот, в общем-то случайный человек, скорее всего, очень скоро тебя подставит, обманет, начнет хамить или сделает еще что-нибудь в этом роде.
Достойных людей – очень мало, и их очень трудно удержать, тем более манифестируя свободу, то есть, другими словами, отсутствие сильной привязанности. И самом собой – любви. Ибо любовь такой магнит, что о свободе нет и речи.
И если Мангуста не понимает это, то она... просто сумасшедшая.

Я не пойму, почему я не могу жить «как Волошин», со своими старыми идеалами? Слишком сильным вином я был отравлен? Все мои крепости захвачены и разрушены. Я стою на выжженной земле, на которой за три года я построил очень мало. Старого нет, а новое не спасает. То есть, наоборот, старое не работает, а нового нет. Новым был мой израильский роман – и в пустоте он сияет, как я не знаю что! 
Я вижу, что попал в маниакальную фазу, когда я могу думать лишь об одном, о крахе и возобновлении романа, хотя знаю, как это глупо. Но в том и особенность маниакального состояния, что на него не действуют доводы разума. Слишком они холодные и безнадежные. Слишком от них плохо. Хотя лишь признав их, я освободился бы от наваждения, в которое внезапно впал в новом году.
А я ведь считал, что уже освободился. Что же произошло, почему снова заболело? Новый роман Лесбии вызвал потребность что-то эмоционально противопоставить ему? Похоже, это единственное объяснение.
Но раз на мой век все равно не припасено «нормальных» женщин – мне остается напрячься – и жить «как Волошин». Пусть у него-то была жена. Значит, нечего копировать, у каждого свой путь. Главное – правильный вектор. И твердость его удерживать.

***

Другой человек – это Троянский конь с бомбой внутри, которого ты втаскиваешь в свой город. Легенда о Троянском коне – это легенда о взаимоотношении двоих, когда один оказывается жертвой коварства, настолько хитрого, что и само не знает, что оно коварство. Такое – самое опасное, потому что нет признаков, по которым его можно опознать, узнать Троянского коня с бомбой внутри.
Много ли выигрывает конь? Трудно сказать, скорее всего, он тоже проигрывает, пусть утешает себя, что остается верен своему ахейскому идеалу, а за идеалы надо платить.
Любовь и свобода несовместимы. Любовь – такой магнит, что о свободе больше нет речи. Влюбленному не нужна свобода, ему и так хорошо. Начало разговоров о свободе есть признак того, что любовь кончилась. И это нормально, ибо не существует никакой идеальной или вечной любви. Идеально любить можно только выдуманный объект, когда человек живет не с другим человеком, а со своей мечтой, что гораздо комфортнее. Идеальная любовь – вроде модных социальных теорий прошлого, рассчитанных на идеального рабочего.
Можно совместить свободу и поверхностные отношения – ради траха и взаимного посещения кино, ресторана, музея, Парижа, еще чего-нибудь. Но насколько это интересно? Ибо поверхностные отношения предполагают и поверхностного же и, в общем, случайного человека, которого и к шлагбаумам допускать не стоит, не то что в город. Достойных людей – очень мало, и их очень трудно удержать, тем более манифестируя свободу, то есть, другими словами, отсутствие сильной привязанности.
Свобода – есть инстинкт защиты от чужого враждебного воздействия. Человек не хочет быть средством чужого комфорта, функцией вне его лежащих интересов. Ибо он не скот и не раб. Поэтому свобода священна – это факт. Свобода и любовь – два члена «гераклитовой» оппозиции, на которых держится мир, сизигия гностиков, инь-ян китайцев. Одна часть пары контролирует и ограничивает другую, избавляя ее от искажений. Собственно, на принципе двух равных конкурирующих партий основана и нормальная политика. Но, увы, пару невозможно механически смешать, можно лишь выбрать одно или другое и дать своему выбору развиться до его логического конца. То есть когда вред односторонней тенденции начинает превышать пользу от нее.
Поэтому не надо бояться Троянского коня: ты должен втащить его в свой город. Ради торжества мифологии.

***

Нет, не только история с Лесбией и Лешей стали причиной внезапного пробуждения интереса к Мангусте и письма ей. Но и странная картинка в интернете на мамином компе, где двое, рекламировавшие непонятно что, были очень похожи на нас с ней. (Я потом искал эту рекламу – проверить первое впечатление, нету. Ждал, что она появится вновь, как всякая реклама, – но она бесследно исчезла!) Я был поражен, я увидел в этом знак, которым не гоже не воспользоваться. Я давал отношениям шанс возобновиться, если у них оставалась потенция...
Теперь уже ясно, что я ошибся. И маниакальность чуть-чуть отступила. Ведь, объективно говоря, Мангуста принималась мной безоговорочно лишь в первое путешествие, при первой встрече. Хотя и тогда я понимал, что чисто физически она не в моем вкусе.
И от встречи к встрече вопросы и сомнения росли. Уже при свидании в Жаворонках я понял, что, как ни горько, я не люблю ее. Но разлука сгладила это чувство, и я решил проверить себя в новом путешествии в Израиль. И был поражен и расстроен новыми открывшимися ее чертами, отчего я решил вообще не иметь с ней близости... Ее приезд в Крым произошел, скорее, по инерции развития романа, согласно уже существующей договоренности. Я воспринял нашу встречу едва ли не как долг. Хотя, конечно, хотел показать ей свое любимое убежище. Мне надо было проверить ее Крымом. Лесбия эту проверку не прошла...
И хотя крымская встреча в целом была удачной, сомнения не исчезли, а в чем-то усилились. Ибо обнаруживались все новые и новые сложные моменты сожительства. И нашего принципиального несходства.
Именно поэтому и произошел мой августовский кризис, один из самых страшных в моей жизни, чего никогда не было бы, люби я ее, надеясь на нашу будущую «счастливую жизнь». Она присутствовала в моей жизни, но это не помогло. Она перестала утешать. Или я разочаровался в ней, как в утешителе. И я не хочу винить ее. Моя психика – это моя проблема.
Для чего же я планировал осенью новую поездку в Израиль? Мне была интересна сама эта страна, я хотел понять, могу ли я поселиться там сам по себе, независимо от нее? Там, на своей земле, Мангуста всегда нравилась мне больше. Но жить с ней в одном доме представлялось очень сложным. Поэтому я раздумывал о том, чтобы снять квартирку в Хайфе, а с ней встречаться, ничем от нее не завися. И ничем ее не обременяя. В общем, жить именно так, как сперва хотела она сама, когда мы обсуждали мой первый приезд. Но теперь она вдруг стала предлагать совместное проживание, более выгодное экономически...
И когда мы почти обо всем договорились – мы внезапно вдрызг разругались. И она мне открылась со своей самой непривлекательной стороны.
Зато мы расстались в очень подходящий момент, во всяком случае для меня, потому что я не чувствую вины, не чувствую, что что-то взял и не дал взамен, обманул... Мы обменялись визитами, мы по-разному, но помогли друг другу. В этом и был смысл романа.
Может быть, поэтому он и прервался, потому что лишился глубинного смысла. И по этой же причине не может возобновиться. Мы поняли всю нашу несхожесть, и она перевесила все, что могло нас сближать.
Поэтому – хватит маньячить: у этой истории нет будущего.

Я не могу понять себя: мое прошлое смотрит на меня из какого-то сна. Кажется, что я вычеркнул 27 лет – и теперь мне 23. Именно так я себя и чувствую. И это очень странно. Конечно, я всегда обладал удивительной способностью забывать, но ведь, одновременно, я многое помню. А если открою тетрадки, то вспомню вообще «все».
Теперь-то я знаю, что моя память много сильнее памяти среднего человека, хотя я всегда страшно ей не доверял. Является ли ощущение возраста – переполненностью памяти? А если человек ни черта не помнит то он юн, как младенец? Или все же важны био-химические изменения в организме? А что там в голове – вовсе не важно?
Меня и правда несколько пугает «отсутствие возраста». Вроде и не плохо, но я знаю, что так не должно быть. Что это говорит или об инфантильности или о сумасшествии.
А, может быть, это просто легкость моего теперешнего бытия, которой у меня никогда не было! Я встаю, когда хочу, засыпаю, когда хочу, никто не кричит, не нервирует, я ни с кем не ссорюсь, не защищаюсь, не борюсь. Даже собака не лает (только соседская). Мои нервы могли бы быть в идеальном состоянии, если бы не были предварительно испорчены. Может быть, отсутствие реальных нервных переживаний и создает ощущение молодости? Нет, тогда переживаний было сколько угодно, но они воспринимались не так болезненно. Или это мне теперь так кажется.
Скорее всего, прошлое заволоклось искусственной амнезией, и нет раздражителей, возвращающих к нему. Физическое же состояние очень неплохое, одно из лучших за всю мою жизнь (и от тренировок, и от «здоровой жизни»).
Но чего-то не хватает. Понятно: живого общения, которого было всегда так много. Я живу в пространстве, которое не могу заполнить собой. Я не могу заполнить собой свою жизнь – и всю свою свободу, которой стало очень много. Хотя я очень стараюсь. Наверное, это тоже ощущение молодого человека, а не 50-летнего мэна.

***

Мы выдумываем человека, мы видим лишь его одну, повернутую к нам, сторону, еще и аранжированную ситуацией и интересом. Мы не видим всех его сторон, не видим его «в объеме», как он видит себя сам.
Мы судим о нем по себе, мы достраиваем его, ориентируясь на себя и, может быть, на вычитанные из книг образы, которые сами были созданы по тому же принципу. Мы никогда не видим реального человека и его реального к нам отношения. Всю информацию о нем мы пропускаем через фильтры своих желаний и опасений, – и это бесконечно искажает картину. Наша заинтересованность делает нас слепыми. Мы запрограммированы видеть одно и не видеть ничего больше…
До того момента, пока другой согласен водить нас за нос. И даже если он кристально честен – он просто не может стать тем, что мы на его месте нашли, измениться нам в угоду. Нам было приятно решить, что он очень подходит для нашей жизни, хотя видели лишь отпечаток его ноги на песке случая, столкнувшего нас вместе. Увидели пятку – и дорисовали все остальное, как пушкинский Дон Гуан.
Другой – многомерен и абсолютно непонятен, сколько бы времени ты его ни изучал. С тобой он один, с другим – другой, у него десятки лиц. В какой-то момент ты даже сам, возможно, перепрограммируешь его магнитным полем своей страсти или своей личности – и он и правда становится чем-то другим, похожим на тебя, на то, что ты хочешь видеть. И это не противоречит ему и даже отвечает одному из множества его «я». И ты радуешься своей удаче, что ты нашел похожего, хотя смотришь в тобой же созданный портрет.
Портрет остается, а живой человек уходит. Он не может жить в качестве портрета, еще и нарисованного чужой кистью, он может жить лишь собой целиком, со всеми своими «я», некоторые из которых, возможно, совершенно ужасны для тебя.
Здесь и заключается предел любви, за которым лежит одиночество, отчаяние и свобода.

(Комментарий Мангусте:

Непохожесть бывает разная: бывает абсолютно чуждая, бывает компенсаторная, такая даже на пользу. Собственно, мы часто такую и ищем, как то, что нас усилит. Но я скорее писал не о непохожести, а о выдумывании объекта, другого, наделении другого отсутствующими в нем свойствами, попытке распознать другого как себя, найти в нем «другого себя», идеального спутника. Будь он непохож на нас – это полбеды, а вот если его вообще не существует – вот беда!)

***

Читал дневник июля 11-го и сделал удивительное открытие, как много для меня тогда все еще значила Лесбия! Я увидел свою жизнь в виде треугольника, где одна вершина была Лесбия, другая – Мангуста, третья – я сам. За прошедшие полтора года я избавился от обеих этих вершин. Появилась другая – Кот, но это вершина совсем иного рода.
Но я очевидно «изменял» в уме Мангусте с Лесбией – и это очень странно для меня теперь. Словно я все еще не мог выбрать, точнее, снова выбирал Лесбию. Хотя в реальности это не имело никаких последствий. Но, так или иначе, это программировало мое отношение к Мангусте, хотя я старался делать все, чтобы она ничего подобного не почувствовала.
Теперь же, несмотря на все произошедшее в позапрошлом декабре, она ближе мне, чем Лесбия. Психологически Лесбия для меня больше не существует. Но ведь тогда – было не так. И не влияло ли это на мое отношение к Мангусте – и ее ко мне?

Ездил в Москву за квитанцией по оплате квартиры. Накануне говорил с риэлтершей: квартира зависла, лишь один звонок за два или три месяца. Решили сбросить цену на 500 тыс. Говорил об этом и с Тамарой. Продлил их проживание до конца июня, чтоб ее сын мог нормально сдать экзамены. А дальше решим.
Хотел увидеться с Котом – у них гости. Позвонил Маше Львовой – она у больной мамы. Позвонил Пузану – они уходят в гости. ОК звонить не стал, чтобы не порождать тенденцию. Мои визиты могут быть оценены как ухаживания, а я пока далек от этого. А больше я ни к кому не хочу. Поэтому поехал домой, в самый час пик – на ужасной 7-часовой электричке.
Читал тетрадь лета 11-го про отношение к Мангусте – и тут как раз ее коммент к моему последнему посту. В ее комментах стало звучать что-то прежнее, или я так это слышу. В общем, я решил написать ей большое письмо о том, как провел год. Написал – и отложил. Посмотрел ЖЖ, потом ФБ. И увидел там фото Лесбии и Леши вместе в гостях – видимо, у Данилы, сидят, голубки такие.
Слегка тряхануло. Ну, нет, я даже рад, что кто-то другой будет тащить этот крест. Теперь жизнь с Лесбией вспоминается как что-то болезненное и мучительное. Как какой-то бесконечный поединок, дуэль характеров.
И когда что-то подобное возникло между мной и Мангустой – я стал палить из всех орудий чисто рефлекторно. И она, наверное, тоже. Ибо никогда, никогда больше я не хочу ничего подобного!!!
Это фото из ФБ было последней каплей – и я отправил письмо. Будь, что будет.

С утра звонок от риэлтерши – вроде появился претендент, стоило сбавить цену.
Говорил об этом с мамой за завтраком. Она спросила, почему я не могу жить здесь с ней? Я ответил, что чувствую здесь себя ребенком, который живет с мамой. Три года я пытался здесь прижиться – и не могу. И Мангуста, возможно, была права, упрекнув за жизнь с мамой. Это надо кончать. Хотя маму это приводит в ужас. Она-то считает, что я чувствую себя ребенком, потому что не занимаюсь ничем стоящим. Ничего себе! А чем же тогда я занимаюсь?
Во всяком случае, у меня тогда будет шанс понять, в этом ли моя проблема, что я жил с мамой – и вдали от литпроцесса?
Два дня мороз и прекрасный солнечный день. Блестит глубокий снег. Вокруг стоянки сугробы мне по плечо. А только середина зимы. Скоро кидать будет некуда.
И снова об ощущении себя ребенком. В этом корень проблемы. И Ялом подтверждает, что человек мечтает остаться им как можно дольше. Поэтому жалуется, тоскует, мечтает найти кого-то, кто станет ему помогать. Взрослые вроде люди плачутся в интернете, как дети. Тут единственное решение – стать взрослым, перестать «страдать», то есть «не уметь жить». Блин, дожили до таких лет – и все изображать из себя детей, что-то не от мира сего, таких тонких и ранимых, что вот никак тут не могут!
Альберт Швейцер из церковного органиста стал врачом и всю жизнь провел в экваториальной Африке, лечил диких негров. У него хватало и идеализма, и мужества. А идеалисты вроде нас – такие неженки и плаксы. И лентяи. Типа: наша жизнь тут и так настоящий подвиг – чего еще от нас требовать?
Отчасти так, и я могу «требовать» лишь мужества жить и не жаловаться.

В ответ на мое большое письмо Мангуста написала довольно нежное свое, напоминавшее нашу прежнюю переписку. Это даже удивило меня и едва не растрогало – после ее признания во влюбленности аж в двоих и ее поста, где она выясняла возможность вторгаться в чужой брак. Тогда я посчитал, что не могу представлять для нее интереса, поэтому рассказал про свою жизнь крайне лаконично. А, оказывается, она была этим «очень расстроена». Я увидел в ее просьбе писать о себе просто вежливость. На кой ляд ей моя жизнь? Она хочет быть честной или хочет поразить – и не считается с психикой другого? А ведь он не железобетонный. Я не рассчитывал, что у нее появится желание меня щадить – с чего бы? Но ждать после таких объявлений большого рассказа?..
Но она – вот такая. А теперь вдруг опять нежная. Что это значит?
Одновременно я понял, что вынес из 12-го года. На самом деле, он сильно меня изменил, по сравнению с 11-ым, что я увидел благодаря дневникам (вот их смысл!). В 11-ом я все еще мучительно думал о Лесбии и боялся попасть в ловушку отношений с Мангустой. Я сомневался в моем чувстве к ней, вообще в смысле этого романа – при всем нашем несходстве и всех вещах, которые были мне досадны.
Но прошел год – и я избавился от чувства к Лесбии. Время и правда лечит. И ее новый роман поставил здесь точку. Отношение же к Мангусте, даже после декабрьской ссоры, стало сложным и плотным. Я не мог избавиться о мыслей о ней, она оставалась в моей жизни, несмотря на отсутствие любого контакта, кроме очень редкого в ЖЖ. Я ли не хотел избавиться от этого чувства?! Сколько раз я объявлял себе, что избавился, что теперь она мне никто, что я полностью успокоился. Даже стер метку, посвященную ей, в ЖЖ.
И при этом спорил с ней в постах, писал стихи, так или иначе посвященные ей. Как противоречив человек! Как непросто все, что касается его чувств! После всего, что было, что было сказано в наших последних письмах – сохранить какое-то чувство – это не понятно. Может быть, это говорит о глупости. Может быть, что последнее слово между нами не сказано.
Погляжу, удастся ли сказать его теперь?

Пока я жил с Лесбией, я верил в свои идеологические схемы, в свои идеалы, проще говоря. Во всяком случае, до кризиса 94-го года. Но что-то уцелело и существовало и потом. А что-то появилось новое.
Теперь «идеалов» осталась крохотная горстка. Я не могу парить на них, словно на парашюте, не боясь разбиться, как раньше. Пусть я остаюсь «человеком Достоевского», но я не чувствую никакого пафоса от этой роли. Я вообще не чувствую больше никакого пафоса. А без пафоса очень трудно жить, во всяком случае – человеку Достоевского.

У каждой личности есть ее предел: в образовании, уме, характере. И при длительном знакомстве этот предел становится очевидным. Есть он, бесспорно, и у меня. У Лесбии он был один из самых бесконечных, хотя несколько раз за жизнь с ней мне казалось, что я утыкаюсь в этот предел.
Утыкался я и в свой – поэтому всю жизнь стремился отодвинуть его подальше. У меня никогда не было удовлетворения собой. Это хороший источник роста, но плохой – счастья. Или просто удовлетворения от жизни. Значит, я его еще не заслужил.
Кстати, про Лесбию. На самом деле, она совершила чудо: человек, на которого все друзья уже махнули рукой, безнадежный алкоголик, которого я считал тем, кто одним из первых обновит скорбную статистику умерших друзей, на кого не действовало никакое лечение, несчастья, убеждение, страх смерти – вдруг из-за любви в Лесбии перестал пить! Она поставила условие – и это сработало. Может быть, она даже оказалась заложницей своего слова, мало веря, что он сумеет выполнить этот немыслимый (для алкоголика) подвиг. Но он смог! И, конечно, заслужил то, что имеет.
То есть, какие чудеса творит любовь к женщине на шестом десятке! Конечно, так или иначе, он любил ее много лет. Но, значит, было за что любить ее так долго, было ради чего совершать подвиг, невозможный при других обстоятельствах.
Поэтому я признаю право этого союза на существование. Оба хорошо постарались, чтобы быть вместе.

На фоне Лесбии Мангуста не выглядела для меня до конца серьезно. Она выглядела  чем-то, хоть и приятным, но случайным, я же казался себе, как обычно, поддавшимся на чужие чувства. И тщательно лелеял свой новый миф о свободе, который я создал, чтобы уравновесить боль от потери Лесбии, от того, что она совершила, ужасно исказив свой образ и наше прошлое.
Но прошел год, за который я успокоился насчет Лесбии, особенно после двух месяцев в Текстильщиках. Если, скажем, в начале июня 11-го, когда Лесбия откровенно предлагала мне воссоединение, а считал это невозможным из-за Мангусты, да и свобода, опять же, не исчерпала своих привлекательных сторон, – то во время Текстильщиков все изменилось. Я уже не был связан с Мангустой или с кем-нибудь другим. Свобода больше не блистала, хотя впереди было лето с его неожиданностями. Но не в нем дело: лишь пару раз за все время я увидел ту Лесбию, которая мне очень нравилась, по которой я скучал. Но больше было той Лесбии, от которой я устал, яростной, несдержанной, несправедливой, какой-то духовно истощенной.
За этот же год я испытал полную свободу – и она хоть и дала мне много, но совершенно не удовлетворила меня. Год без любви показался лишенным красок. А полюбить я так никого и не смог.
С другой стороны, Мангуста проявила чудеса воли и силу характера. Она показала, что действительно самостоятельный зверь и спокойно может жить без меня. Что я не удобная затычка ее эмоционального или сексуального голода, не средство ее благополучия. Что я, может быть, и жертва ее произвольного выбора, но которой, тем не менее, повезло, что ее выбрали. Что мне тоскливо без Мангусты, как до этого было тоскливо без Лесбии. Но с Лесбией у нас было много-много всего и куча лет жизни, а с Мангустой почти ничего. Казалось бы, ее так легко забыть, особенно после такой обиды. Но – нет, и это странно. В общем, взгляд на нее сильно поменялся. Теперь я нуждался в ней, а не она во мне. И я возобновил переписку, наступив на свою гордость. Она оказалась более горда, чем я – это вообще фантастика! Или большая обида. Хотя она давала какие-то сигналы в ЖЖ, без которых я так и не решился бы. Ибо почему-то почувствовал, что она еще имеет чувства ко мне. Возможно, ошибочно, судя по ее увлечению заказчиком. Или это из разряда компенсации, как было у Лесбии с Длинным?..
Блин, как сложна жизнь!!!
И в то же время ОК регулярно интересуется моей жизнью, пишет, предлагает сходить вместе на художественную выставку. И я не прочь увидеться с ней, но проклятие, наложенное на нее Лесбией, не снято. Я признаю, если бы не крымская история – наш брак, возможно, устоял бы. Но тогда я не узнал бы о многих вещах. История с ОК была следствием моего почти отчаяния, а, с другой стороны, слабой попыткой свободы. И она открыла мне, в конце концов, полную свободу, о которой я всегда жаждал. Заплатив за нее, естественно, равную цену – потерю Лесбии. Это честно.
Это я все к чему: если отношения с Мангустой возобновятся, я буду в них чуточку другим. Я буду относиться к ней, к ним серьезнее. Я буду больше ценить ее – как то, что так легко потерять, чтобы потом мучиться. И в то же время, если она сохранила за целый год чувства ко мне, – значит между нами и правда есть какая-то связь, есть внутренняя потребность друг в друге. Именно в таких, какие мы есть, а не в таких, каких могли выдумать. И что глупо переть против судьбы.
Этот год давал нам понять, кто мы друг для друга, давал возможность испытать любые другие варианты, забыть, вычеркнуть как дурное воспоминание, как досадную случайность, каприз чувств, фантом воображения или следствие предыдущей истории. Этот год может быть серьезнее для нас, чем год переписки и год романа. Потому что уйдет чувство, что и то и другое было случайно. Что, например, я просто защищался от обиды.
Если это не так, если наши чувства к друг к другу безотносительны – это много меняет.

Сегодня вдруг позвонила Света Борисова, только что вернувшаяся из Китая, где провела месяц. Видимо, пьяная, поэтому безумно говорливая. Говорили не меньше часа, у меня онемело ухо. И о Китае, и о путешествиях вообще, и о Леонардо, о Пьеро делла Франческа и графах Сфорца, имя которых Света никак не могла выговорить, и о Коте, какой он был, и каким она восхищалась, и теперешним, зато во-от с таким носом! (Отсюда возникли и Сфорца.) И о смерти Славы... Собственно, она говорила в своей обычной провокативной манере, на что-то намекая, часто упоминая Лешу в разных видах и по разному поводу, например, как он бил ее... Ясно было, что она хочет поговорить о главном событии, его романе с Лесбией, и их совместной жизни, но я не помогал ей – и она так и не заговорила, хоть крутилась вокруг да около. Настойчиво звала в гости в их старую квартиру на Куусинена, где она существует одна. Вот уж вряд ли!
А потом я поехал на концерт Умки в «China-Town», куда она пригласила меня смс. По дороге зашел в «Библио-Глобус», где купил книжку по истории Османской империи, написанную автором с армянской фамилией. Наверное, объективный...
Поприветствовал и поцеловался с Умкой, взял кофе, потом гренок, так как целый день ничего не ел. Потом пиво. Сидел за столом и слушал. Народа снова много, мест нет. Но и знакомых практически тоже, лишь несколько не близких. И только уже уходя, столкнулся с Мафи и Шурупом. Они только пришли. Я припомнил Шурупу, как он отказался меня принять – и он стал извиняться. И звать на планируемый день рождения.
Концерт был и на этот раз не очень долгий, Боря неплохо играл, но без шедевральных соло. И репертуар был не самый мой любимый. В общем, я не понял, зачем я съездил: просто увидеть живых людей...
Хуже всего, что, проходя по Жаворонковскому парку, я видел, что у Старика из сказки о Золотой рыбке отломали голову (рыбку похитили уже давно). И теперь он стал напоминать Всадника без головы. Какие сволочи! – только и могу сказать. Этот народ безнадежен. Не могут много лет решить простейшую проблему с мусором, зато как горазды разрушать!
Этот факт испортил мне настроение и словно запрограммировал все остальное. Что сегодня ничего хорошего не случится.
Бывают сильные дни, вроде вчерашнего, когда я плавал, забацал картинку с девочкой, писал, делал альбом проектов и чувствовал уверенность внутри. И сегодня, когда я вялый и неуверенный. Впрочем, вчера я хорошо выспался, а сегодня плохо.

Почему в армию забирают 18-летних? Потому что у них еще действует рефлекс подчинения старшим, у них еще сохранилось доверие или страх – и их можно толкнуть на что-то предельно опасное, на что нормальный взрослый человек никогда не согласится. А они будут идти, как стадо, на смерть, в полной уверенности, что, значит, так надо, что тот, кто нас ведет, знает лучше.

Все мужья любили Лесбию, все жены – меня.
Это я к тому, что стала названивать Света. Первый раз полдесятого утра, потом в два. Я обещал перезвонить. Снова почти на час разговор, напоминавший тот, что был на Фиоленте в 04-ом: какой чудесный Ваня, какой чудесный Данила, что она назвала своего Данилу, глядя на нас... Как я гнобил Данилу в детстве, и как я баловал Ваню... На все это я уже ответил 9 лет назад.
Хотя начала она с дифирамбов моему уму, иронии, чувству юмора... Мол, она очень любит со мной говорить. И очень хочет сыграть на бильярде. Поэтому намеревается посетить меня через неделю. Хотела узнать, какие цветы любит моя мама? Мол, я должен спросить. Ну, вот еще! Как бы удержать ее от этого визита?
Занимался несколькими делами: продолжил готовить альбом проектов и печатал пост о «Человеке Достоевского». И то, и другое потребовало чтения. Ради уточнения мест и названия объектов я стал заглядывать в дневники 06 и 07 года. Названий не нашел, но кое-что вспомнил. Например, как весной 07-го Лесбия очередной раз предложила мне развод – именно для того, чтобы я жил так, как живу теперь. И я тогда прямо окаменел. Я до сих пор это помню, даже зрительно. Прочел и про то, что у нас то по месяцу, то по три недели не было «интимного общения». Один раз я даже сам принял решение прекратить секс с ней – и крепко держался месяц, и не моя вина, что воздержанию был положен предел. Я уже не помню причину, но могу найти. Возможно, столкнувшись с ее равнодушием – я решил подавить в себе всякое желание, и, как у меня бывает, добился своего.
Сейчас мне нечем хвастаться, и все же я не ностальгирую по тому времени. Все было очень сложно, очень много вещей раздражало меня – но они были неустраняемы в нашем браке. А, может быть, в любом браке. У меня это был единственный, и другого опыта у меня нет. По истории с Мангустой ни о чем судить нельзя. Наши сложности были не «брачные», а личные и отчасти географические.
И теперь я не готов платить за хорошее общение – всем тем, чем был наш брак или что составляло значительную часть нашего брака, безлюбого, довольно конфликтного соприсутствия значительную часть времени. Либо любви, сменяемой войной, и снова любовью. В гераклитовой теории это красиво, в жизни – мучительно.
...А ночью посмотрел «педерастическое» кино «Я тебя люблю», которое сняла Ольга Столповская. Уж не бывшая ли жена Макса? Кино довольно эстетское, но его посыл... Может быть, личный опыт: Макс все время называл Юхананова (отбившим у него Ольгу) «гнойным пидером». Марина Анашкевич написала на эту тему, кстати, очень неплохой роман «Пораженная Венера».
(Как я выяснил в и-нете, это Оля и есть. Прикол... А Макс молчит.)

***

Все герои Достоевского – несчастны, написал ЖЖ-френд, вдруг почувствовав себя одним из них.
Герои Достоевского – счастливы, потому что они – герои Достоевского. Это всегда было для меня аксиомой. Нет ничего выше, казалось мне в юности, чем походить на них.
Позже я сформулировал это иначе, воспользовавшись определением Бердяева: «Судьба неповторимой индивидуальности не вмещается ни в какое мировое целое. Для острой постановки этой темы огромное значение имеет Достоевский, и в этом я его человек, продолжатель Ивана Карамазова, который наполовину сам Достоевский. И я не Бога не принимаю, а мира Божьего не принимаю» («Самосознание»). Теперь мне понятно, в какое неразрешимое противоречие попадает всякий религиозный философ, когда доходит до этого пункта: живой сострадающий человек содрогается от слезинки ребенка, а всеблагой Бог молчит!
Прожженный религиозный доктринер, не моргнув глазом, заявит о непознаваемости путей Господних, о парадоксах сакрального, благодаря которым убийца собственной жены, сына и 11-летнего ребенка – наречен православной церковью «святым» и «равноапостольным», – но «человека Достоевского» эта демагогия ничуть не убедит. И если он увидит, что вера несовместима с гуманизмом, он откажется от веры («Христа»). Ибо он выбирал веру не для душевного комфорта.
Но что значит, на самом деле, быть «человеком Достоевского»? Походить на его героев или на самого Ф.М.? Вероятно, и то и другое: герои Достоевского – выкристаллизованный Ф.М. Иначе говоря: они честнее, последовательнее и чище, чем он сам. Лишь когда он говорит их голосами – он говорит истину. Когда он пишет от самого себя – он (часто) несносен и жалок. Лишь в романах он превращается в пифию, а в остальное время – он обычный человек с достаточно простой неподвижной идеей.
Другое дело – его герои! Преимущество героя: ему не страшно умереть, потому что он, в общем, и не жил никогда. Поэтому он может превратить мысль в тенденцию, в план действия – и довести его до логического конца. Герой – подопытная свинка писателя, над которой тот ставит философский эксперимент. Он идет туда, куда сам писатель ни за что не пошел бы.
Достоевский – очень жесткий экспериментатор. Его герои постоянно пребывают в крайности – и это самое подходящее для них место. В этом месте все обнажено, все на ладони. Жизнь для них – поле конфликта, от которого они не хотят отказываться, потому что не хотят подчиняться нормам общества, моральная низость которого лишает его субстанционального права существовать, не то что отдавать приказы.
Герои Достоевского – люди, которые одушевлены пафосом: «Не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить». Они мучатся чужой жестокостью настолько, что на свою уже не хватает сил. Можно сказать, что тема зла («мировой и человеческой жизни», как назвал это тот же Бердяев) – ключевая тема «человека Достоевского». Как Будда – он хочет изобрести рецепт от страдания и, естественно, передать его людям, выполняя мифологическую роль культурного героя. Он идеалист – даже если материалист и неверующий. Он – моральный максималист и идеолог, в том смысле, что для него идейная жизнь является главной. Ради нее он пожертвует и личными отношениями, если эти отношения потребуют отречения от клятвы на Воробьевых горах. Он хочет быть добровольно несчастным, зато на острие гордых «да» и «нет», в топке проблем духа. Красота духовного радикализма – вот, что пленяет его больше всего!
Вероятно, он даже пересаливает с этой «духовностью», просто оттого, что ему плохо удается «нормальная жизнь». Его сознание надорвано, его самолюбие уязвлено. Он ставит на дух и идеи как на что-то капитальное, что не изменит и не изменится.
Любопытно, что можно давно расходиться с Ф.М. по многим ключевым вопросам, но при этом оставаться «его человеком». Вероятно, важен сам набор вопросов, а не набор ответов. Но не только это: в конце концов, набор вопросов Льва Толстого был очень похожим, но я, например, никогда не считал себя «человеком Толстого». Толстой – монологист, ему все известно. Достоевский – диалектик, полифонист, вечно сомневающийся и спорящий сам с собой. Он мастер «чужой речи» и легко вкладывает свои любимые мысли в уста идейных противников: например: о православности русского народа, о том, что атеист не может быть русским, о порче Запада антихристовым католичеством и, наконец, центральную – о том, что лучше с Христом, нежели с истиной, – Достоевский вложил в уста атеиста, «иезуита» и «ницшеанца» (до всякого Ницше) Николая Ставрогина! С другой стороны, как убедительно (порой) он говорит от имени, скажем, идейно чуждых западников («Объяснительное слово» по поводу речи о Пушкине).
Толстой всегда серьезен, Достоевский бесконечно ироничен – как каждый, кто понимает относительность любой истины: «Г-да присяжные… Кто бы из вас не вышвырнул из окна ребенка?» – из воображаемой речи современного ему адвоката. Кажется, что Толстой – фаталист, но хуже всего: его доверие к человеку равно нулю. А Достоевскому человек нравится – со всеми его безднами, у него практически нет чисто отрицательных героев, Лужин разве только. Даже его типичные антигерои обаятельны своей страстностью, парадоксами, порочно-яркими речами.
Может быть, герои Достоевского – и не всегда живые люди, но этим на них и похож «человек Достоевского»: он тоже словно не совсем живой: он говорит не так, как все, реагирует не так, как все, живет совершенно не так, как все. Он словно родился, чтобы быть персонажем и примером, а не просто прожить жизнь соседа по лестничной клетке.
«Человек Достоевского» не хочет жить просто (да и не может). Он хочет только сложно, как велит ему образец. Он, может быть, и сам уже ненавидит всю эту сложность, «Ей жить бы хотелось иначе», – как сказал поэт: «да, видно, нельзя никак…» – как сказал другой.
Уже и силы у него не те, и моральный уровень общества не кажется таким безнадежным, как казался в юности, и все же он никогда не смирится настолько, чтобы соседи приняли его за своего. Он дойдет до положенного ему предела – и взорвется. Он все равно все усложнит и испортит – даже там, где все складывается хорошо. Или само «хорошо» вдруг подставит ему подножку, напоминая, что он не властен ничего изменить в этом раскладе, как «козел отпущения» не властен не скитаться по пустыне с чужими грехами в душе.

***

Секс однообразен и не хитр. Сексуальная оригинальность очень непродолжительна. Оригинальность ума – более неисчерпаемая штука. Именно в уме был для меня соблазн, а не в почти приевшемся, известном до последней черты теле. Именно через очарование умом возникал во мне сексуальный импульс. Я «трахал мозг», условно говоря, а не дырку между ног.

Наконец, получил письмо от Мангусты. Странно, я никогда не могу предвидеть, что она напишет, хотя постфактум понимаю, что мог бы – если бы держал в голове не ее приятные (для меня) черты, а ее неприятные. В общем, все черты, о которых мне уже многое известно.
Поэтому это в который раз было неожиданное письмо. Суть его, что мы, возможно, неправы, стараясь «трахать друзей», а можно, мол, официантку или футболиста. У нее было два эксперимента со совсем левыми людьми – и ей ужасно понравилось! Мы же превращаем друзей в жен и мужей и устраиваем себе ад на много лет.
Написал ей: «Ты пишешь, что (условным) нам, может быть, было бы спокойнее и долговечнее с продавщицей и футболистом… Но спокойнее – что? Трахаться или жить? Или даже общаться?
Мой ответ «нет» – во всех трех случаях. Я как раз накатал постик именно на эту тему и завтра, может быть, выложу, не буду пересказывать. Лишь напомню, что ты как-то заметила: «тебе не секс важен, а поболтать о литературе». И была абсолютно права.
Разница между нами, видимо, в разном отношении к сексу: для тебя он важен и чарующ сам по себе, для меня это лишь одна из производных отношений. Секс как простой биологический акт – унижает меня. Он должен оправдываться какой-то идейной надстройкой, а не просто весьма непродолжительным удовольствием – и вполне конкретной физической, эмоциональной опустошенностью потом, особенно при его длительной практике.
Этим летом у меня было предостаточно возможностей для секса, да и сейчас ситуация не изменилась… Но секс в любом случае предполагал (-гает) отношения, на которые я не готов. Мысль же о разовом «приключении» мне даже не приходила и не приходит в голову, в силу моих моральных предрассудков, наверное. Но почти уверен, что мне такой секс не понравился бы. «Сказкой и чудом наслаждения» для меня было бы, если бы я сперва глубоко поговорил о литературе, потом потрахался, радуясь, какую умную девушку я трахую, а потом опять поговорил о литературе – или о странности моих или ее предпочтений.
Что значит: «не могли самозабвенно трахаться»? То есть, вступив в брачные отношения – мы не могли бы (самозабвенно) трахаться на стороне, трахаться с тем, с кем нам пришла охота потрахаться? Да, не могли (бы). Отношения подразумевают жертву. Ты выигрываешь в одном, доверии, умных беседах о прочитанных книжках, например, но проигрываешь в возможности свободно трахаться с первым встречным. Тут каждый выбирает, что для него важнее.
Если мы сделали из друзей – мужей и жен и «превратили жизнь в ад на долгие годы» – мы сделали неправильно. Хотя такие ошибки свойственны чаще молодым и не особо опытным людям. У человека не очень молодого вряд ли хватит времени на долгий ад или что угодно другое. И он вряд ли его себе допустит. Но сможет ли он превратить непродолжительный остаток – в устойчивое удовольствие, тем более с помощью хаотического секса с продавщицей (футболистом)? Очень сомневаюсь. Случайному сексуальному партнеру, даже великому трахальщику, невозможно доверять (ни в чем, кроме секса). А доверие между другими все же важно. Оно происходит от хорошего знания другого (относительного, естественно), а для этого требуется время, определенные усилия, проверки в разных ситуациях. Вот, например, ты решишь поехать путешествовать куда-нибудь, и тебе захочется быть в этом путешествии не одной, а со спутником. Неужели ты возьмешь с собой первого попавшегося трахальщика-футболиста? Или для данной поездки ты найдешь трахальщика-интеллектуала? Но они, трахальщики-интеллектуалы, на деревьях не растут, их придется очень долго искать, потом охмурять – и так все равно завяжутся отношения. Он станет дорог тебе ценой потраченных на него сил. А если он вдруг во многом подойдет тебе – зачем его терять? Чтоб потрахаться в пятницу с футболистом? Вообще-то, это называется «бешенством матки» (Надеюсь, я тебя не обидел? Это чисто теоретический разговор.)
Нет, лично я не готов ронять планку, это точно. Просто, чтобы не терять уважения к себе. Для меня главная ценность – глубокие отношения двоих, компенсирующие «онтологическое одиночество» личности. И если эти отношения таковы – я легко пожертвую сексом с футболистом и даже продавщицей. Может, я слишком фригиден, не знаю. Притом что я отлично знаю, какой ловушкой или «адом» могут быть отношения. Но я так же знаю (теперь), за счет чего они этим всем стали. И, если бы начал вновь эти отношения, действовал бы более осмотрительно и ответственно. Собственно, так я теперь и действую, чем, вероятно, и объясняется мое одиночество. Ха-ха…»
Действительно, одиночество есть следствие моей гиперответственности и к своему будущему (которого мало, поэтому оно особенно ценно) и к другому человеку, которого боюсь вовлечь в ошибочные отношения.
Может быть, я, да, просто фригиден, а она горяча? Но как такая горячая не имеет секса по полгода или даже год? Тем более, если она получает от него такое колоссальное удовольствие? И как она умудрилась влюбиться в меня, такого фригидного?
Прискорбно, что именно разговор о сексе, ее отрицательным отношением к верности одному партнеру – в конце концов и опрокинул наши отношения. Она выбрала возможность свободного траха – и продолжает его отстаивать. Она обрекает себя на одиночество и, на самом деле, сексуальную неудовлетворенность – и не понимает этого.
Я и раньше не мог ничего ей доказать,  целый год ничего ей не доказал, следовательно, и теперь ничего не докажу. Она боится отношений, в которых ей придется быть постоянной и хорошей, «слишком» хорошей для нее. Даже в щадящей форме отношений со мной ей не удалось быть хорошей и года. Может быть, это вообще для нее предел.
В общем, в Мангусте сохраняются для меня вопросы. Ответы на которые, скорее всего, совершенно излечат меня от нее.
Еще я читал сегодня дневник начала лета 06-го года – и от описания одной сцены испытал реальное удовольствие, словно вновь пережил ее! Все же дневники – великая вещь, хоть и погубили мой брак с Лесбией. Я вспомнил огромное количество деталей, которые иначе просто умерли бы. Вспомнил состояние той жизни, так кардинально отличающейся от теперешней. Совершенно невероятное давление людей, эмоций, обстоятельств, после которого не оставалось никаких сил ни на какое творчество. И так много-много лет. Дневники и останутся главным их памятником, если не погибнут.

***

Читая «Страх и трепет» Кьеркегора, его долгие и странные рассуждения про Авраама и его поступок, имеющие мало общего и с мифом и с реальностью, в которой жил условный «Авраам», я вдруг понял, что Кьеркегор пишет о себе и Регине Ольсен. Авраам – это он сам, совершивший столь же ужасный «нечеловеческий» поступок – убийство любви, подобно тому, что собирался совершить «отец веры» Авраам, – если бы Бог его не остановил. Именно поэтому поступок Авраама загадочно назван «самоотречением». Кьеркегор словно вымаливал у Бога право не делать это – и оправдывался перед собой в необходимости это сделать. Отказаться от возлюбленной – это был его идейный долг, акт веры в свое предназначение, в предназначение философа, выбравшего не женщину и не семейное счастье, а Бога – «силой абсурда»! Кьеркегор хочет быть «трагическим героем», равным Аврааму или Агамемнону, принесшему в жертву дочь Ифигению. «Настоящий трагический герой приносит в жертву себя и все свое ради всеобщего», – пишет он. И, тем не менее, он словно не может простить человечеству и философии то, что они заставляют его совершить! Он приносит свою любовь в жертву тому же Богу, ради которого на заклание вел своего сына Авраам, и он ищет могучих слов утешения – от лица истины, которую он заслужил… И он находит эти слова (хоть и не находит утешения). Он действительно стал Кьеркегором, которого мы все знаем и любим. Но за это право, «быть Кьеркегором», он заплатил слишком дорого! Мы точно не вынесем ноши Авраама.
...Движущую силу веры Авраама Кьеркегор называет «силой абсурда». Абсурдно как раз это утверждение: Авраам мифологический, «реальный», любой – верил без всякой тени абсурда, если только не считать абсурдной любую веру. Как, собственно, и считает Кьеркегор. Не вера Авраама, а вера Кьеркегора была абсурдной, ибо противоречила всему: разуму, фактам, духу времени, здравому смыслу самого философа. Противоречила она и личному счастью, что было особенно мучительным. Кьеркегор словно знает, что ни от безжалостного Бога Авраама, ни от трансцендентного Бога философов – не стоит ждать милосердия. И все-таки ждет – вопреки разуму. Вера вопреки всему – и есть вера силой абсурда.
Впрочем, если считать жизнь абсурдной, то законным ответом на абсурд жизни есть абсурд веры. Один абсурд вызывает и «сакрализует» другой. Человеку, не признающему абсурдную жизнь, не за что больше держаться, кроме веры, чем более абсурдной – тем лучше. Ибо будь она «разумной», она казалась бы порождением философов, а такая нелепая, какая есть – словно несет тень какой-то довременной загадки, пропавшего кода…
Никакой загадки, на самом деле, нет, и в «абсурдной вере» нет ровно никакого абсурда, а есть пережитки древних культов – и только. В ней не больше «абсурда», чем в «рекапитуляции», то есть кратком повторении филогенеза в онтогенезе человеческого зародыша. Но на то и «сила абсурда», чтобы не считаться с очевидностью, как не считался кьеркегоровский Авраам, который верил, что если Бог и заберет у него Исаака (Регину Ольсен), то взамен даст ему «нового Исаака».

***

Мозг и пенис – это члены антагонистической пары, которых я хочу примирить в каком-то варианте инь-яна/сизигии. Мозг – это свобода, точнее, он ищет свободу, он оправдывает ее. Пенис требует Другого, с которым придет «рабство». То есть мы имеем вторую пару: свобода – рабство. Свобода – это одиночество, как это ни грустно. «Рабство» – это общение. Мы имеем третью связанную пару: одиночество – отношения.
Внешняя мудрость и удача жизни: все три примирить, соединить каким-то непротиворечивым образом. Как можно «соединить» холод и жару посредством теплого дома среди русской зимы.
Но пока соединить не удастся – я останусь с одиночеством и свободой. Другого у меня было много и мощно, а этого всего ничего.
В глубине души я жду невероятной встречи, для чего я должен быть свободен. Так было с Мангустой. Поэтому я и не спешу начинать новые отношения, в которых нет того, что я жду, что было, например, в Израиле.

***

Комментарий в ЖЖ:
Простите, а что Вы хотите объяснить: как из нейронов получился «красный»? А как из атомов получился «стол»? Да и насколько нужен этот «красный»? Ваша-то идея, как я могу понять, совсем в другом: что мы не можем судить о мире на основе своих органов чувств и понятий – нет? То есть, когда мы говорим о материи – мы говорим непонятно о чем... И если я Вас правильно понял, то и соглашусь: будь мы существа четырехмерные, скажем, – мы бы увидели тот же стол как совершенно иной объект. Для того и свершилась психоделическая революция, чтобы мы легче могли понять, как оно так странно бывает. И философия тут нам не поможет, философия на данный момент, на мой взгляд, – чистая схоластика. Сперва она загнала Вас в ловушку своих категорий (грубейших абстракций): материализм – идеализм, субъект – объект, а потом на ее же поле Вы хотите из этой ловушки выбраться. Так она и даст! Нет, это ее бисер, и она будет играть в него до конца. Философы сперва расчленили реальность на «модели», а теперь пытаются найти их в реальности, словно не сами их выдумали. Это все равно, что найти в природе число три.
Или я ничего не понял, о чем вы говорили (как мальчик из анекдота).

***

Вначале возлюбленная – как тонкая серебристая струна, которая красиво звенит. Ты ничего про нее не знаешь, но тем больше воображаешь. Постепенно струна превращается в полоску земли, все шире и шире, – и ты все больше видишь и понимаешь: из какого края эта полоска, что растет на ней, что – никогда не вырастит… Теперь ты знаешь этот участок земли, как солдат свой окоп, – возможно, спасающий тебя от ощущения собственного несуществования. Знаешь его, как ни одного человека, – но и иллюзии рассеиваются. Если ты все еще любишь, то совсем другой любовью, любовью типа «дружбы», когда общий набор достоинств перевешивает мелкие (или не очень) недостатки. И ты без раздражения смотришь, как возлюбленная бьет ножкой и капризничает (невпопад). Или ты смотришь на это с раздражением и ощущаешь себя в ловушке…
Люди всегда мечтают обменять свое состояние на что-то лучшее. Но при обмене ты чего-то лишаешься. При честном обмене ты лишаешься вещи равной ценности. В данном случае, при влюбленности, – ты отказываешься от свободы. А при выборе свободы – от возлюбленной (что и сделал в свое время Кьеркегор). То есть, ты должен сделать этот выбор, как честный человек. Если ты пытаешься совместить и то и другое, усидеть на двух стульях, то тем самым ты хочешь получить больше, чем отдать, а это почти воровство. Свобода, как вещь связанная лишь с тобой, это, может, и выдержит, а влюбленность – нет. И ты все равно попадешь в «свободу», к которой не готов.
Свобода горда и высокомерна. Лишь сильные люди, железно знающие свою цель – достойны ее. Собственно, лишь они одни и могут ее выдержать. И вначале свобода кажется чередой чарующих горных вершин, на которые ты стремишься подняться. Но вскоре ты понимаешь, что свобода – холодный разряженный воздух, которым почти невозможно дышать.
Я бы соврал, если бы не признал прелести тонких импульсов и энергий, что посылают друг другу влюбленные, переплетшие поля своих симпатий, тонкими касаниями лепящие волшебное пространство, в котором жизнь напоминает сон литературы. И все же в любви меня всегда привлекал блеск игры свободного ума, когда блеск ума оправдывал глупый секс, радости секса были заслуженной наградой за остроту фразы, за тяжкий путь оригинальности, когда люди видят уникальность друг друга, и секс – как аплодисменты.
Оригинальность ума – более неисчерпаемая сила, чем тело и физиология. Именно в уме был для меня соблазн, именно через очарование умом возникал во мне сексуальный импульс. Я «трахал мозг», условно говоря, а не дырку между ног. Как заметила одна барышня: «тебе не секс важен, а поболтать о литературе». (Блок сексуальной ориентации препятствует мне проделывать ту же штуку с мужчинами.)
Оригинальность питается свободой, лишь свободный и ни на кого непохожий достоин любви. Он словно сам роет себе ловушку, в которую мечтает попасть. Но это и есть человеческий путь, длинный мазок кисти, перекрываемый другим мазком. Ибо всякий индивидуализм имеет свои пределы, и важны, в конце концов, не каждый из нас, но картина в целом. Важна прежде всего для такого же зрителя, как мы сами. Ибо без этой широкой картины индивидуальная жизнь просто ничего не стоит, как шикарная машина без автобана перед ней.

***

Читаю собственный дневник 06-го года, как роман. Отдалился настолько, что могу воспринимать без боли. Будто читаю не про себя. Больница словно разделила жизнь на две половины. Во второй, новой, еще мало чего случилось, но все же кое-что уже есть. И я из той, прежней жизни, больше не соединен пуповиной с собой из этой. И Лесбия не соединяется так же. Поэтому читаю очень спокойно.
Немного дернулся, когда нашел запись о том, что она хотела признатья мне в чем-то, при условии, что я не использую эту информацию против нее. Но я гордо отказался торговаться: хочет – пусть говорит. И она не сказала. И я так и не узнал, что она еще скрывала, этот «честнейший» человек!
Поражает количество людей в крымском доме, все то лето, от 11-ти до 13-ти, включая маленьких детей. И еще Спу. Никому не было отказа, в том числе всем друзьям Данилы, вовсе нам неизвестным. В то время как у нас дома жил сын Маши Львовой Митя, а она сама с друзьями – у нас на даче на Воре. Мы были щедры – и постоянно обламываемы.
Теперь я не позволяю ничего подобного: никаких толп, никаких детей, никакого колхоза, который так достал меня, о чем откровенно свидетельствует дневник.
А еще было ощущение, что все застыло, ничего не меняется, я не делаю ничего настоящего, хотя и написал несколько картинок и поредактировал текстики, что жизнь проходит впустую – в добыче денег и среди тусовки. Поэтому мы то и дело ссорились и договаривались разводиться. А потом мирились. И я пишу, что, видимо, только смерть нас разлучит, поэтому мы из-за всех сил торопили ее...
И вдруг все изменилось, и мы разлучились раньше, хоть я и прошел через болезнь и смерть отца и через собственную символическую почти-смерть. И начал жить именно так, как хотел... Но снова недоволен. Вокруг меня образовалась пустота, словно вокруг мертвого. Я культивировал тишину и покой – и сам задыхаюсь в них...
Зато сдвинулась история с квартирой. Нашлись покупатели за 10 450 тыс. (вместо первоначальных 11-ти). Завтра поеду получать аванс, а потом – в гости к Стивену.
Это какое-то разнообразие: своя квартира, где все будет, наконец, так, как хочу только я, не подстраиваясь ни под кого. Такого еще не было. Абсолютно моя квартира абсолютно для меня. Понятно: новый ремонт, новый дурдом... Новый вид из окна, про который я еще ничего не знаю. Ибо не знаю, где ее искать? Рядом с Котом? Но он заявил, что не хочет со мной жить, ему и у себя хорошо... Тогда, может быть, ближе к Беговой?
В общем, пусть будет и такая попытка, потому что Жаворонки я, похоже, исчерпал. И ведь это хуже всего: когда один вариант жизни исчерпан, а нового нет – и даже не знаешь, где его искать?
И еще я созрел путешествовать. Даже подумал: не слетать ли мне в Индию, пока там «все»? Решил, что мне надо за три года объехать шесть стран, сосредоточиться на этом опыте, исчерпать его тоже. И думать, что делать дальше?

***

…Горящие в камине палки под действием огня превращались в странные фигуры, орнаменты и даже в «живых существ». Эта яркость образов исходила из их разрушающейся плоти. Они были брошены (моей недрогнувшей рукой) в жесткую стихию, где они приобрели новые свойства, но взамен должны были погибнуть. Красота была связана с уничтожением.
Может, и с человеческой жизнью все так же: нас бросили в полыхающую экзистенцию, безжалостное пламя жизни, родственное огню костра, в котором мы «преображаемся» и выгораем. Кто этот «художник», зачем это ему? Нужны ли мы ему как дрова, как тепло? Или как выразительные формы в огне?
(Из дневника 2006 г.)

***

Мама меня порой изумляет: вчера, услышав, что Чехия легализовала марихуану в лечебных целях – предложила мне посадить ее за домом. А сегодня взялась читать Маркузе, «Эрос и цивилизация». Говорит, ее привлекло слово «эрос». Это в 73 года!

Комплексный день: во-первых встретился в «Шоколаднице» у м. Крылатское с покупателями моей квартиры и их риэлтером Наташей. Конечно, была и моя Елена. Она берет 200 тыс. за продажу этой квартиры и приобретение другой. Подписали «договор аванса». Очень сложная схема подписания договора и закладки денег: многоступенчатая, с участием двух банков и нотариуса Федоренко, специалиста по ипотечным сделкам – ибо покупатели покупают мою квартиру через продажу собственной, которую, в свою очередь, покупают еще одни люди, используя ипотечный кредит в одном из банков, а мои непосредственные покупатели должны сделать заем в другом банке... Сперва я вообще ничего не понял во всех движениях, которые мы должны (всей толпой) сделать. Хорошо, что я пока ничего не покупаю – и не вношу новое сложное звено в схему. Сделка намечена на 22-25 февраля, освобождение квартиры на 7 марта. До сделки мне надо собрать кучу бумажек, в том числе из ПНД и НД (наркологического диспансера). Блин, никогда такого не было! Я вожу машину почти 20 лет, прохожу медкомиссии...
Сидели почти два с половиной часа. Потом Игорь, покупатель, с беременной женой ушли, заплатив за мой кофе и чай Елены, ничего нам об этом не сказав. Я оценил. Он, кстати, всего 81-го года, но уже с сединой.
А потом я пошел к Стивену. По дороге купил бутылку инкерманского вина, сок, сыр. Еле нашел дом. Консьержка спросила: куда?
– В 291 квартиру.
– А, к Стивену...
Оказывается, она у него убирает.
Квартира маленькая, с неплохим, но недорогим ремонтом, но, главное, с великолепным видом на пойму Москва-реки, гребной канал, лес, новый арочный красный мост, вообще панораму Москвы... Стивен очень хвалит вид, красоту закатов. Не сомневаюсь, что это так.
Сидели на кухне, сперва при естественном свете, потом при свечах, с вином и моим сыром. Он спросил про мою встречу, потом рассказал про покупку этой квартиры, как ему повезло с ценой – и как не повезло продавцу, который через год потерял все: деньги (вложенные в бизнес), жену, семью – и, наконец, разбил машину.
Стивен спросил, что я читаю, показал, что читает он: огромный том про Достоевского и несколько религиозно-философских книг. И книгу про движение хиппи. Все были по-разному интересны, с кучей его пометок. Есть тут и особенно ему интересная и очень дорогая (100 долл.) – про эзотерику и западное общество, ее отрицающее. С нее мы и начали говорить «о серьезном», для чего он меня и позвал. Я спросил: что он думает про эзотерику? Он ответил, что это у меня был мистический опыт, а него – мало-мало... И он опять попросил меня описать его, но подробнее...
Я начал, впрочем, с Канта, вроде вступления, идеи которого казались Стивену слишком сложными (что факт)... И потом почти семь часов мы говорили на английском на философские темы. Я порадовался, что почти на 100% понимал его, пусть он специально говорил просто и отчетливо. Сам я то и дело забывал слова, даже те, которые отлично знал, и Стивен мне подсказывал. А заодно записывал на листке мои ошибки – и потом мне его вручил. Я только рад.
Разговор получился глубоким, и хорошо, что нас было только двое, никто не вмешивался, не перебивал. Не хотелось уходить. Пошел уже к предпоследней электричке. И Стивен вышел меня проводить.
Лишь выпил я слишком много – под очень скромную закуску, хоть в какой-то момент Стивен разогрел небольшую пиццу. Он очень скромно живет, совсем аскет. Причем в сексуальном плане тоже, как он обмолвился между делом. Уже не было времени развивать эту тему...
Думал продолжить картину с мангустовой Дашкой с виолончелью, начатую накануне (как кончил Сашу Кенжееву) – но вместо этого решил вывесить свою архитектуру. И тут же получил похвалу от Мангусты: она, мол, давно хотела посмотреть. Пост как всегда двойной: текст в ЖЖ и фото проектов в ФБ. Там же и комментарии. Это надолго меня парализовало. Плюс чтение исторического текста про Карла V... И дневника 06 года, Ялома, Зильбермана про Египет и гиксосов. И в который раз пытаюсь запомнить еврейский алфавит. Прикалывает он меня – и не дается, хотя уже выучил четверть букв.
Ночью был совсем без сил и снова страдал от похмелья. А в голове навязчиво крутилась английская речь. И почему-то стало сводить ноги. Колол ногу маникюрными ножницами – без толку.

***

Я поступил в МАРХИ в 1979, и на тот момент это был, по общему мнению, самый хипповый вуз в стране. Следствия этого факта очевидны: я, уже вполне внутренне подготовленный в смысле прически, любви к определенной музыке и ненависти к совку – захипповал всерьез и надолго. Настолько всерьез, что в 83-ем за соответствующий политический демарш (до)срочно вылетел из института на вольную волю. Я еще поучаствовал «рабом» в нескольких дипломах своих друзей – и надолго забыл, что такое архитектура.
Однако, как выяснилось, такое не забывается, и в 99-ом, впав в очередную безработицу и безденежье, я надумал вернуться к своей «самой древней» профессии. Дело как ни странно пошло, ибо образование нам давали и правда неплохое (как бы мы ни избегали его брать), во всяком случае, что касается архитектуры и искусства, – так что через три года я решил, что для еще лучшего надувания щек мне все же не хило получить диплом. И вот я как-то с полпинка вновь поступил в свой бывший вуз на вечернее (само собой) отделение, но не на четвертый, а на третий (с половиной) курс. Вуз почти не изменился, он понравился мне даже больше, чем раньше, и учиться мне было гораздо легче, притом что я в свои сорок лет был самым старым студентом обоих отделений. Параллельно я продолжал работать, оплачивая учебу (впрочем, это стоило тогда не сильно дорого), – заодно обогащаясь свежим архитектурным инструментарием и обновляя свои потускневшие знания. В 2003, через двадцать лет после изгнания из МАРХИ и через двадцать четыре года после поступления, – я получил диплом бакалавра архитектуры. Лучше поздно, чем никогда.
В период бескормицы и отсутствия частных заказов я был вынужден смиряться до работы в фирмах, но никогда у меня не было фиксированного графика и обязательных часов посещения. Это было мое обязательное условие, которого я свято придерживался всю мою жизнь, пусть я терял от этого и в деньгах – да и в самой работе. Но даже и с такими капризами за десять с лишним лет профессиональной деятельности я забацал больше ста проектов разной степени сложности и говенности. Лишь в одной фирме, занимавшейся загородным строительством, я за два года нафигачил их пятьдесят. В то время как в другой, например, я целый год трахался всего над одним (капитальный ремонт семиэтажного сталинского дома на Садово-Самотечной). Проектировал я все, что угодно: от сараев и палаток шаурмы, до школ и торговых комплексов в тысячу квадратов. Не брезговал интерьерами и схемами устройства канализации. У меня не было (и нет) амбиций, ибо я всегда понимал, что в архитектуре я только ремесленник. При этом я действительно люблю архитектуру и жалею, что не могу избрать ее областью главного приложения себя.
Странно, про что только я ни писал: литературу и поэзию, философию, театр, живопись, даже музыку, но почти не писал про архитектуру. Притом что в институте меня приручили любить ее, и я ее худо-бедно знаю. И даже работал в ней много лет. И при этом мне очень редко приходило в голову писать о ней. Может быть, потому, что тут я профессионал, а во всех остальных областях – дилетант, а дилетанту, как известно, присущ интерес к чужим занятиям.
Но, думаю, дело не в этом: просто я не чувствую, что тут, в архитектуре, надо революционно поменять, ради чего стоит биться, какой мировоззренческий дефект исправить? И способна ли на это архитектура? Хотя, определяя внешнюю среду, архитектура принадлежит к одному из важнейших условий душевной гармонии индивида. И мельчить тут не надо.
В общем, к чему я это все: если вдруг вам или вашим друзьям, или еще кому-нибудь понадобится профессиональный, быстрый и ОЧЕНЬ дешевый архитектор... ну, вы поняли.

***

Такой вот психический парадокс: я все равно люблю Лесбию, но теперь совершенно «бескорыстно». Я хочу, чтобы ей было хорошо, как я могу желать это своему близкому другу или родственнику. Я не проклинаю ее, не мучусь оттого, что мы не вместе: я сам хотел давно подобного эксперимента, мы устали от сложных отношений, от однообразия жизни, от моего (в частности) чувства нереализованности. Я хотел сосредоточиться на творчестве, а не на семье, и Лесбию это не устраивало. Она всегда была ревнива к моим увлечениям, она должна была быть №1 для меня во всем. Для меня, для любого, кто с ней. Ибо очень горда и самолюбива.
Я ценю ее до сих пор, не вытесняю из сознания, не зачеркиваю. И прошлое не зачеркиваю тоже, поэтому с таким удовольствием читаю старые дневники. В них, мне кажется, я достаточно объективен и в критике ее и в восхищении. И, как я писал по меньшей мере год назад, меня радует, что она есть на земле, пусть и не со мной, пусть мы практически не общаемся. Для меня было бы трагедией, если б с ней что-нибудь случилось.

Когда люди любят друг друга, но живут сепаратно – им хватает того, что есть в них общего. Когда они объединяют свою жизнь в «семью» – они узнают все то, что знать не стоило бы, то есть свое несходство. Они вынуждены мириться, искать компромиссы, постоянно взвешивать плюсы и минусы взаимности и убеждать себя, что плюсов больше. Они подстраиваются друг под друга, что, конечно, важный опыт, они учатся чувствовать другого, борются с эгоизмом. И при этом теряют способность решить свои проблемы в одиночку, они теряют способность функционировать вне симбиоза. А симбиоз налагает рамки на личность, на ее рост, изменения. Она уже не властна меняться, как хочет она сама, она должна следовать «конституции» симбиоза, согласно которой польза симбиоза – есть высшая ценность. Ты уже не личность, ты – полличности. Личность – это симбиоз, это вы двое.
И остатки личности в тебе заставляют бунтовать, ты устанавливаешь предел смирению, как до этого устанавливал предел эгоизму. Ты устанавливаешь предел того, с чем готов мириться, что готов терпеть – без окончательного разрушения своего «я». Чем сильнее и уникальнее «я», тем яростнее оно будет отстаивать себя. Конструкция (конституция) будет постоянно трещать – и иногда рушиться с великим грохотом.
Живущие сепаратно не то чтобы не знают недостатки друг друга, но эти недостатки не критичны, ибо на краткие периоды взаимности человек концентрирует свое хорошее, а не плохое. Он как на празднике показывает лучшего себя. И он не проклинает другого, что тот заставляет его идти на компромиссы с собственным представлением о добре и зле, красоте и уродстве. Если они помогают друг другу, жертвуют – то без чувства, что другой чем-то ему теперь обязан. Он делает это просто из симпатии, оттого что хорошему человеку должно быть хорошо. И если ему будет хорошо, то вам обоим будет лучше. И ваше краткое время будет менее кратким и более беззаботным.
Так у нас и было с Мангустой, пока наше разное не расшалилось и не опрокинуло лодку.

***

Не было 11 утра – позвонила Тамара с Константинова. Я якобы обещал перезвонить и рассказать о встрече с предполагаемым покупателем квартиры. Я совершенно не помнил об этом. Потом не мог заснуть.
С утра дикий снег, никуда не хочется ехать. И все же поехал: получать документы из БТИ. И что же: там, где мне указала риэлтерша покупателей, на проспекте Мира, этих справок не дают – и надо ехать на улицу Стрелецкую, между м. Рижская и Савеловская.
Метель, снег в лицо. На Новослободской десять минут не было поезда. Потом в него было невозможно сесть, сел лишь в третий и то с трудом. Ужасная погода и боюсь опоздать. Но все же успел подать заявку, получать – 13-го февраля.
Пошел в сторону Рижской. Так устал от хождения под метелью, что зашел в «Il Patio» и взял 50 водки. А еще ризотто с сыром и два кофе. Сидел час, читал Жида о путешествии в СССР, приходя в себя. В конце появились два парня урловой внешности, но в белых рубашках, через слово – мат. Потом к ним присоединилась герла. Думал – будут ее стесняться: ничего подобного. Все испортили. Ну, нет, не все.
От м. Марьиной Рощи доехал до Тургеневской, зашел в художественный магазин, купил негрунтованный холст и два подрамника. 1600! Как дорого быть художником! И как хорошо, что мне не надо отчитываться ни перед кем за потраченные деньги.
Зато избежал электричек в час-пик. Жаворонки замело, красиво, но тяжело идти. Разболелось колено. Участок – словно никогда не чистил.
Пообедал с мамой и чуть-чуть поболтали. Сил совсем нет. В три (!) забрался в кровать и стал читать «Suns & Lovers» Лоуренса. А потом дневник 06. Все та же мысль: я абсолютно не изменился. Только пил я тогда очень много. И занимался сексом, естественно, впрочем, не особо активно, ибо отношения с Лесбией были стандартно сложными. Постоянные разговоры о разводе, сопровождавшие нас всю жизнь. Она мечтала о ком-то более покладистом. Теперь нашла.
И я не могу испытать «просветление» Ромы после разрыва с Юлей Инъекцией... Мне гораздо тяжелее скинуть с себя всю нашу жизнь с Лесбией, в которой было много глубоких минут. Это был союз равных, и в этом была его и слабость и сила.
Но я вырос из него, мне надо было понять, что такое взрослая свобода, которой я не знал. Может быть, я не ушел бы до конца, но сама жизнь стала ломаться подо мной, словно лед. Жизнь разом треснула во всех направлениях, словно кокон гусеницы. И я даже полетал, как бабочка и улетел довольно далеко...
Но у бабочки очень недолгая жизнь. И вот я теперь в новом коконе. Но все же он не той марки и не 27-летней выдержки. Это именно взрослая свобода, о которой я мечтал. Яркость которой зависит лишь от меня. А я еле тлею.

***

Новая тетрадь для нового периода жизни.
Лед тронулся: вчера ночью нашел в интернет несколько квартир в Текстильщиках, недалеко от Кота и Лесбии. От 5 до 5,5 лимонов. Одна так в том же доме, но это даже слишком близко, словно жить в одной квартире. Мне больше понравилась другая, за 5 миллионов в панельном доме на третьем этаже там же на Саратовской. Комната 17 м, кухня 6.
Сегодня я стал звонить риэлтеру. Он обещал перезвонить – и пропал. Пока он не проявлялся, я стал искать альманах Элинина, где в 92-ом была опубликована наша с Лесбией пьеса «Загородный пейзаж с электричкой». О ней я тоже вспомнил ночью накануне, потому что один ЖЖ-френд вывесил картину Г. Нисского «Февраль, Подмосковье». Именно ею я вдохновлялся, изобретая название пьесы в 90-ом году.
Альманах нашел с трудом, едва не случайно – и стал сканировать. Опять позвонил риэлтеру – а он забыл про меня. Договорились с ним на семь – на просмотр квартиры, а уже почти пять.
Бегом на электричку... Странно, дом, указанный в рекламе, совсем не тот. Это не хрущевская башня, как я думал, уже видя ее в голове, ибо много раз ходил мимо, а довольно длинный брежневский дом с двумя подъездами и девятью (?) этажами.
В квартире живет невысокий довольно молодой мэн, родственник хозяина. Фото в рекламе – из нее. Третий этаж, неплохой вид на зеленый двор. Квартира убита, но не смертельно. Кухня очень похожа на ту, что на Константинова. И ванна – ее можно даже не ремонтировать. Квадратная прихожая с зеркальным шкафом. Комната напоминает комнату Длинного, тоже «из пьесы». Но в ней нет 17 метров, это точно. Все же квартира понравилась. И этаж, и вид.
Уже с улицы позвонил Коту – и предложил зайти. Он стал ссылать на то, что мама пришла усталая, болит голова, плохое настроение – поругалась с Данилой. Я объяснил, что нахожусь в 50-ти метрах. Он поговорил с Лесбией – и я получил добро. (Я не видел Кота месяц.)
В квартире они вдвоем с собаками. Щенков уже нет. У Лесбии действительно убитый вид, очень сильная головная боль, но выглядит хорошо. Пили втроем чай, я рассказывал о продаже и покупке. Не увидел на лицах радости. Оттого, объяснила Лесбия, что Ване достанется еще меньше наследства: Мосфильмовской его уже лишили. А теперь даже не двухкомнатная, а однокомнатная... Это у нее какая-то шиза! И она заразила ею Кота, который тоже недоволен тем, как мы его ущемили!
Стал объяснять, как это нелепо и неблагородно думать о наследстве в 16 лет! Что он явно не самый обездоленный человек. Что начинать жить, сдавая квартиру и получая кучу денег – неправильно. Начинать жить надо с борьбы, чтобы нарастить мускулы. Привел пример нас самих, как начинали мы, в деревенском доме в Томилино, нужник во дворе, вода в колонке, а на улице мороз 20 градусов... Лесбия и сама поняла, что перестаралась – и тоже включилась в объяснение ему жизненной позиции. Что его довод, что ему надо платить за учебу – нелеп, потому что сперва ему надо поступить, а он еще пока ничего для этого не сделал, скорее наоборот. Он уверен, что поступит – имея три по английскому в простой школе.
Я пытался выяснить, насколько ему нужна журналистика, видит ли он свое будущее в писании статей – и где тогда хоть какие-нибудь признаки любви к писанию? Не лучше ли ему пойти на филологию, она дает гораздо лучшее знание литературы... Но ему не нужны знания, – сказал он, – ему важна лишь карьера и лишь то, что нужно для нее...
Теперь мы с Лесбией долго разубеждаем его в пагубности такой точки зрения. Причем Лесбия нажимала на то, что с такой точкой зрения он не поступит, а я на то, что поступит – но мне она сама по себе противна.
Когда он ушел, Лесбия взялась за меня: что, вот, я ругаю Кота, а сам хочу жить так же. Да, хочу, на шестом десятке, имею право. И не хочу ставить свою жизнь в зависимость от наследства Коту. Какая-то дикая идея!
Единственно, что ее оживило, это рассказ о щенках. Один поехал в Новый Иерусалим, другой...
– В старый, – пошутил я.
Нет, в Тарусу, тоже неплохо. Ничего она на них не заработала, ибо операция, купирование хвостов обошлись в 17 тысяч. И это – последние щенки.
Позвонили Сентябри: они едут ночевать. Я понимаю, что мне пора – и ухожу, пока не надоел. Провел здесь меньше часа.
В электричке созвонился с риэлтершей Еленой. Она созвонилась с риэлтером с Саратовской. В общем, на завтра назначена встреча с хозяевами, которые завтра же улетают на две недели заграницу. Если все будет нормально – заключим договор-аванса.
Дома я превратил сканированный текст в нормальный – и вывесил в ЖЖ. Грунтовал холсты, ответил на письмо ОК в чате ФБ. Она похвалила картину «Саша», что я вывесил накануне. Поговорили с ней о живописи.
Все соединилось: пьеса, живопись и реальная история. Ибо в этой пьесе мы все предсказали, что произошло потом. Два прототипа героев пьесы – стали возлюбленными Лесбии. Это даже странно. Или писатель и правда творит из своих фантазий свое будущее. Он «сочиняет» свою жизнь, хотя думает, что сочиняет роман.
Интересно и то, что сегодня же я виделся с Лесбией, прототипом главной героини – и автором. А ведь начал искать пьесу без всякой связи с сегодняшней, в общем, неожиданной встречей. Жаль – не поговорил об этом. Вообще, очень мало удалось поговорить. Но, может быть, если станем соседями, это будет проще?

Вчера вместо бассейна поехал в Москву – заключать договор аренды с хозяевами квартиры на Саратовской, д. 5. Снова «Шоколадница», теперь на Рублевском шоссе, куда меня от м. Кузьминки довезла Елена (Назарова), мой риэлтер. Я хотел обсудить с ней возможность «торга», которое было указано в объявлении, но она настаивала, что уже поздно. Поздно? Я лишь вчера нашел квартиру и посмотрел ее. Не моя вина, что хозяева так спешат...
Они подготовились солидно: на встречу пришло аж шесть человек: муж, бывший владелец квартиры, краснощекий мужик 55 года, его жена или подруга, 86 года, блондиночка из Белой Калитвы, которой теперь по акту дарения принадлежит квартира, их риэлтер, полная темноволосая дама, Александр, ее помощник с провинциальным акцентом, с которым я общался, и еще юрист, молодой парень.
Я посмотрел документы и обнаружил, что квартира имеет чуть больше 26 м, а не 28, и большая комната 14 с копейками, а не 17, как в рекламе. И предложил снизить цену. Их риэлтер сослалась на то, что меня устроило то, что я видел, следовательно, заднего хода нет. Я стал советоваться с Еленой, но она не готова ничего советовать. Тогда я ультимативно объявил о скидке на 200 тыс. – иначе сделки не будет.
Они решили обсудить, а мы с Еленой ушли за другой столик. Я спокоен: за эти или чуть большие деньги я найду что-нибудь и получше, предложений много. Пришел Саша и предложил скидку 150 тыс. Я согласился. Так за 10 минут я заработал 5 тыс. долларов. Никогда за десять лет работы архитектором я не зарабатывал так много за один проект, который делал, может быть, месяц. Елена поздравила меня: я рискнул и выиграл, как в покере.
Мы подписали договор-аванса – и я поехал получать справки в ПНД и НД.
ПНД находилось на ул. Докукина, 15 минут от м. Ботанический сад. Увы, он не обслуживал район Алексеевский. Мой находится на ул. Королева, д. 9. Туда я добирался пешком до проспекта Мира, на автобусе до ВДНХ и снова пешком. Зато на месте все было быстро. Там же я узнал адрес наркологического диспансера. О! – он находится на ул. Таймырская, от м. Бабушкинская на автобусе 605. Ехал от метро не меньше получаса. Это и правда почти Таймыр, название оправдывает себя: сосны, лес. От остановки еще надо идти. А в диспансере требуют оплатить осмотр, для чего надо идти в Сбербанк, еще десять минут через парк. Притом что Сбербанк закрывается в 19-30, а уже начало восьмого. Но успел, получил справку и здесь. В обоих местах меня признали нормальным (как они слепы!). Назад ехал на забитом топике – и этот путь казался мне бесконечным. Вот где, думаю, можно задешево найти квартиру.
По дороге домой настроение умиротворенное, словно под травой.  А дома письмо от Мангусты: спрашивает название фильма, что мы смотрели в Крыму («Лавровый каньон»). Рассказала, как много работает, чтобы снова не впасть в «унылое безденежье». Обменялись парой писем, нейтрально-информационными. Ни на какие подвиги я не способен, даже не смог досмотреть (во второй раз) «Нешвилл» Роберта Олтмана.
И сегодня по-прежнему почему-то без сил. Снова убирал снег, чуть-чуть погулял, пописал Дашку с виолончелью. Настроение нервное и дурное, не то что вчера. А потом читал самоучитель по созданию сайтов, даже пытался зарегистрироваться на хостинге и купить пространство для этого сайта. Куда там! Надо сперва выяснить, какие хостинги стоит выбирать. Говорил об этом по телефону с Ирой, дочкой маминой Тани. Она создала два сайта по поводу улучшения женской красоты, наращиванию ногтей. При этом говорит с таким провинциальным акцентом, словно не из Москвы. Вот, что надо улучшать, а не длину ногтей! Посоветовала мне один хостинг, но я не нашел его в списке лучших. Саша Иванов предложил обратиться к Матвею: тот тоже делает сайты. Написал ему, но ответа не получил.
Но охота это освоить. Может быть, пригодится.

Вчера поехал с мамой покупать принтер. Хотели попасть в «Медиа-маркет» на Кольцевой, но застряли на Рублевке. Я стоял полчаса и решил ехать назад, хотя мама уговаривала, что еще чуть-чуть... На Можайке вдруг свернул в Одинцово. Мама сказала, что знает, где тут можно купить принтер. В результате купили в «Ионе»: такая сеть магазинов, торгующих, по старым понятиям, «радиотоварами», а теперь цифровой техникой. Мама чуть было не купила заодно ноут, внешний диск, мышь, сумку для ноута – так что я вспомнил анекдот про Рабиновича, устроившегося работать в магазин...
Дома я опробовал принтер и сканер: распечатал документы для продажи квартиры: он оказался великолепен. Имеет четыре картриджа: раньше принтеры такого класса стоили заоблочно, а теперь 3700.
Видел красивую фотографию Мангусты.  И получил смс от ОК: она спрашивала – не в Москве ли я, хотела увидеться где-нибудь в кафе.
Ночью отмечали Китайский Новый Год с Таней и ее дочкой Ирой. Уже третий Новый Год с начала года. Ира – развязная молодая особа, длинноволосая блондинка, тоненькая, с холеными ногтями. Она уже поработала у мамы в «Альфа-банке», теперь она «частный предприниматель». Через несколько дней летит в Китай, оттуда в Малайзию, оттуда в Ниццу, а оттуда, может быть, на машине в Рим... Девице 25 лет. Впрочем, у нее проблемы с бандитом-возлюбленным, найденным в бюро знакомств через интернет.
Другая беда Иры, что ее постоянно «оскорбляют». Значит, у нее проблемы с самоуважением. Человека, который уважает себя, не могут оскорбить другие люди – ибо, если он ведет себя достойно, их оскорбления – чистый произвол и зависть. Недостойный не может обидеть достойного. Это все равно, что укусы бешенной собаки, которые невозможно предотвратить. Ты понесешь ущерб, но в нем нет твоей вины. Достойного человека оскорбляет лишь то, если он обосрался по собственной вине. Ибо он живет не с другими, а с собой, – значит, со всем говном, что в нем есть. Его отличие от других, может быть, в том, что он видит это говно и «работает» с ним, а другие своего говна не замечают или не считают за настоящее говно.
...Несколько часов я вещал про разные психологические штуки, словно гуру. В этом кругу меня считают гениальным.
Ночью посмотрел в ФБ необычное видео странной группы «Squirrel Institute». Участники: Сентябри, Данила, Галя и Лесбия. Причем Лесбия играла на клавишных, то есть на детском органчике. Галя читала на неплохом английском стихи из детской книжки и пританцовывала. Что делали остальные – не совсем ясно. Музыка – чисто электронная, не особо нуждающаяся в музыкантах. Они там были, скорее, для понтов. Впрочем, какие-то звуки от органчика Лесбии иногда было слышно. Сентябрь сидел на полу с чем-то вроде игрового пульта. Он же руководил всей электроникой. Но выглядело это не солидно. Лучше бы какой-нибудь комп, как у «Волги». Зато Галя была эффектна: с прической в виде беличьих ушей, в короткой шубке на голое тело, в коротких шортах и высоких сапогах. Она была выразительна и красива. Держалась очень свободно. Опыт показа нарядов не прошел даром. Данила когда-то играл на гитаре, у него даже была «группа», вместе с Льюисом, «Безумное чаепитие». Поэтому его вид с гитарой был не то чтобы совсем для меня неожиданным. Сентябри тоже постоянно экспериментировали с музыкой, хотя и очень, на мой взгляд, дилетантски. Но теперь Сентябрь нашел, по-видимому, свой стиль. Но что среди них делала Лесбия, никогда не стремившаяся на сцену? Да, в детстве она училась играть на фортепьяно. Пока Кот учился в музыкальной школе на аккордеоне, она выучилась играть лучше него. И вот теперь ее новая ипостась в «рок-группе». Прикол!
Концерт, кстати, был совсем недавно, 2-го февраля. И 6-го, когда я был на Саратовской, ни она, ни Кот ни словом не обмолвились.
...Мама во время застолья начала опять про свои мечты о женщине для меня. Но я по-прежнему категорически против семьи. И предпочел бы не иметь «отношений» тоже. Мне действительно не хватает нежности, эмоций, возможности обнять человека, погладить, зарыться в волосы... Не секс, а именно это кажется мне наиболее привлекательным. Но если я вновь устрою себе такие «отношения», я немедленно начну мучиться, что партнер меня разлюбит, изменит, бросит... Или что я его разлюблю, что мне придется лицемерить, притворяться, что он для меня все так же немыслимо ценен.
А сейчас я неуязвим, во всяком случае, с этой стороны. Пишу картинку, повесть, пост – и много читаю. Встаю и ложусь когда хочу и ни с кем не ругаюсь. Я хочу стать тем человеком, о котором вещал вчера: которого не может оскорбить никто, кроме него самого.

По сути, я совершенно беззащитный человек, как бы я ни хорохорился. И меня может обидеть любой, хотя я утверждаю, что недостойный не может обидеть достойного. Беззащитность и объясняется, помимо прочего, мой долгий брак: вдвоем мы повышали боеспособность.
Конечно, теперь я не столь беззащитен, как раньше, то есть могу и ответить, наорать, даже подраться. Мои привычки стали более боевыми, я научился приемам. Но душа осталась беззащитной.
Кстати, яростнее всего дерется беззащитный. Ему просто ничего не остается делать. Там, где хорошо защищенный прошел и не заметил, беззащитный находит проблему и утраивает сражение, предупреждая, что его обижать нельзя! Сама беззащитность и слабость превращают его в бойца, как загнанную в угол кошку. Даже если речь идет не о жизни, а о гордости – этого достаточно. Притом что о конфликте он мечтает меньше всего – и никогда не стал бы его инициатором. Впрочем, его гордость в комплекте с беззащитностью притягивает к нему конфликты.
Все мои нервы – словно в дырявых зубах и болят. Я прячусь в тихий загородный дом, но они болят и здесь. Лишь когда я пишу или мажу красками – и у меня получается, я не чувствую боли. Лишь поэтому я могу считать себя художником.


Вчера ездил в Москву получать документы в БТИ на Стрелецкой – и кучу справок в Едином расчетном центре (?) на Алексеевской. Обнаружилась задолженность в три тысячи рублей – и я побежал закрывать ее в Сбербанк у метро. А там живая очередь в пятьдесят человек. Но довольно быстрая.
Хотел поехать померить квартиру на Саратовской, но риэлтер Саша сказал, что живший в ней парень съехал, а хозяева заграницей, и у него нет ключей.
Время полседьмого, самое страшное в электричке. Я позвонил ОК, думал посидеть с ней в кафе, а она покупает обои в «Ашане». Так что электричка в семь меня не миновала. Дома вывесил «Виолончелистку», которую закончил накануне. Полез на стол, чтобы снять со стены «Танец», который решил немного переделать – и стол подо мной развалился (мой еще «школьный» стол). Пришлось чинить стол, картина пошла в ход лишь сегодня.
«Виолончелистка» была встречена хорошо, хотя с Димой Виолончелистом у нас произошел спор в стиле пушкинского «Картину раз рассматривал сапожник». Я ждал реакции от Мангусты, но – ничего! При этом она написала два письма, вчера и сегодня. О картине ни слова.
Сегодня же написала ОК: она хочет, чтобы я спасал ее, но сама не знает от чего?..
Я кажусь себе несокрушимой скалой в океане женского безумия. Женщины, влюблявшиеся в меня, чуть ли не сплошь были безумны: Лесбия, ОК, Мангуста... Была еще такая Катя Дубинина. Яна. Света. Их влекло ко мне, возможно, именно это ощущение моей нормальности, надежности.
При этом я-то знаю, что я совершенно сумасшедший, подавляющий свое безумие лишь волей и гордостью. Возможно, они это чувствуют, и это становится для них вторым основанием влюбиться: ибо им кажется, что я пойму их, так во многом на них похожий.
Я вспомнил Лесбию 04-05 годов, когда я мечтал привести ее в чувство, не дать покончить с собой – чтобы после этого немедленно уйти и никогда не приближаться к ней на пушечный выстрел! Тот год, особенно зима, были за гранью...
Вообще, мои проблемы сейчас в основном – это взвинченные нервы. До сих пор! Хотя стало лучше. Но внутри я по-прежнему страшно напряжен.
При этом мое здоровье великолепно, кажется, никогда лучше не было. Даже не помню, когда я болел последний раз, только спиной. Но она же стимулировала меня на бассейн и упражнения. И от этого одна польза. Даже шум в ушах прошел. А мучил несколько лет.
Все даже слишком хорошо – и это пугает.
С другой стороны, я так и не достиг настоящего спокойствия и... просветления. То бишь простой радости от жизни. Но что-то иногда, вроде как сегодня, мелькает, – когда солнце и почти весна.

Мангуста интересуется моими картинами, Пуделем и Олей, рассказывает про «Имя розы» и про установку ее лемуров (мозаика) в Хайфском зоопарке. Но не комментирует посты – и словно не видела картины. А если видела – неужто не узнала собственную дочь? Не так непохоже я нарисовал. Это виолончель у меня первая, а людей я рисовать насобачился.
Загадка.

Вчера Мангуста все же узнала прототип: «О, это нашими мотивами или совсем другая девочка?» Ответил: «Не прошло и двух дней». Она объяснила, что теперь редко заглядывает в интернет. Но при этом написала мне два письма и вывесила стих Набокова про комнаты (на английском). И мы даже его пообсуждали, потому что я увидел в нем почти точную цитату из «Bend Sinister», где смерть названа вопросом стиля.
Кстати, она сказала, что Дашке понравилось. Это хорошо.
А еще я все же занялся зубами. Съездил вчера за компанию с мамой в Одинцово, в частную стоматологию, а сегодня уже сам. «Прославленный» врач неправильно назвал номер зуба, что уже интересно. Зато признал, что они в хорошем состоянии. Меня мучили полтора часа. Час лечили остатки зуба, потом удаляли зубной камень. И это мне обошлось в 5000! Замучили страшно, особенно неприятен был рентген, когда медсестра засовывала мне в рот что-то типа экранчика – и у меня на ее пальцы начинался рвотный рефлекс, а она сердилась. В конце концов, я предложил, что буду держать его сам – и отлично справился.
К сожалению, это не все: врач сказал, что мне надо ставить коронку, а это будет стоить еще семь тысяч. Скверно, что у меня почти вышли деньги. А еще надо возвращать жильцам. Я спросил про выравнивание зубов. Нет проблем, существует очень передовая техника, но это будет стоить больше 100 000. Всего-то.
А ночью был эротический сон, кончившийся известной вещью. Все же облегчение. И это было лучше, чем сон накануне, когда мне приснилось, что позвонил Кот и не мог говорить. И я понял, что умерла Лесбия. Проснулся и потом уже не мог заснуть. Вся жизнь представилась очень мрачно.
А сегодня Мочалкина дала ссылку на православный сайт «Мечом и тростью», где «разоблачался» Рома-Нектариус. И в качестве самого разоблачительного материала были вывешены четыре моих фотографии, две на 1 июня 10 года, где он в обнимку с Лесбией и рядом с Ришелье, и две в «Сайгоне». Мол, такой человек не может быть ни архиереем, ни монахом. Это с точки зрения их лубочного, средневекового и глубоко лицемерного образца. Еще там было сказано, что Рома своим видом искушает... Что ж, он может гордиться.

Насчет Лесбии я боюсь (помимо здоровья, естественно), что она перестала быть творческим человеком. Что она лишилась стимула творить. Причем потеря этого стимула началась еще до нашего разрыва. И, может быть, это было одной из его причин. У нее кончилось вдохновение (в Крыму?) – поэтому брак перестал работать. И мне она стала менее интересна, поэтому я меньше стремился его сохранить. Будь мы два вдохновленных, как раньше, художника – мы бы не расстались, ибо именно в этом качестве были очень нужны друг другу. У нас всегда существовал некий творческий симбиоз.
«Второй разрыв», в 86-ом, был для меня связан с тем, что я перестал видеть в ней творческого человека, с которым мне интересно, с которым у меня много общего. И возобновление отношений было напрямую связано с тем, что я снова увидел в ней вдохновение, яркость художника – и снова увлекся ею. Я могу умалиться до брака только ради яркой личности, брызжущей идеями, которая западает на меня, и которая, в свою очередь, нуждается во мне как в арбитре и помощнике.
Кстати, в 93-ем, перед «всеми событиями» она хоть и выкладывалась на работе в «НГ» и отчасти в статьях – но дома она была пустым местом. Как и теперь, она часами сидела за компом и играла в шарики, пасьянс или маджонг. И с этой точки зрения ей странно обвинять Кота, делающего то же самое. Как другие пили, чтобы забыться, она забывалась у компа. Я не мог этого видеть! Это казалось мне самоубийством. И, естественно, интерес к ней сильно уменьшился.
А, с другой стороны, Ира Нестеренко, красивая, яркая, прекрасно рассказывающая, в том числе о прочитанных книжках, из чтения которых она делала интересные выводы. А Лесбия казалась мне мертвой, и в постели тоже. А просто она вся была в любви, но не ко мне.
Такой я увидел ее и весной. Такая же она была в Крыму в наш последний год. Только не уверен, что тут имела место любовь.
Какая она теперь? Неужели все еще играет? В ФБ она не проявляется почти никак, лишь какие-то ссылки на чужие фото или картинки, или разоблачительные статьи. Своего нет ничего, вообще!
Собственно, с Мангустой – похожая история. Но она хоть иногда что-то выкладывает. До этого подобное «оскудение» произошло с Ромой. Может быть, это возрастное: пропажа интереса писать, читать, интересоваться новым и делать новое. Хотя Мангуста делает, но это мало связано с творчеством. Лесбия тоже вся в работе, но ведь прежде мы презирали подобную жизнь, узко профессиональную, ради денег или чего-то еще, когда человек губит все уникальное в себе.
Я пока барахтаюсь. Раньше я видел в браке как препятствие, так и поддержку себя как творца. Теперь пробую быть творцом и без того и без другого. Но Лесбию все же жалко. И я не представляю, как ей можно помочь?
Забрать компьютер?

Вытащил Кота на выставку Лены Фокиной в галерее «Дом Нащокина» в Воротниковском переулке, 12. Он неожиданно легко согласился, может быть, потому, что я упомянул обязательную после каждого культурного мероприятия пиццу. И Лесбия не возражала.
Мы встретились на Пушкинской, доехали до Маяковки. Я вспомнил, как ездил сюда в Москомархитектуру.
Вход в галерею с двоих оказался 400 р., причем у Кота был детский билет. Основная выставка – фото Роста. Посмотрели лишь мельком – и пошли в подвал, смотреть «Ихтиологию», как называется экспозиция Лены.
Фокина – сверхпрофессионал. Она умудряется делать картины из всего, даже из дохлых рыб. Они у нее маршируют, образуют узоры. Причем, как я узнал из сопроводительного текста, у нее сгорели все работы в мастерской, и она все писала заново, кроме тех, что висели в доме. Не совсем понял: у нее же мастерская в Коктебеле расположена в доме и занимает едва ли не большую его часть. То есть дом и мастерская – это одно место. Надо расспросить.
Кот жалуется на духоту, но картины ему нравятся. Он удивлен ценами: 100-150 тыс. рублей. Я – злобной записи в книге отзывов: мол, вы написали все хвалебные отзывы сами, вы не художник, мой муж пишет лучше, но у него нет денег на аренду помещения, я пожалела денег и времени, а вас надо гнать... Полная дура! Еще и сомневается, что Лена осмелится оставить это отзыв. А она осмелилась.
Потом чуть-чуть прокомментировал фото главной экспозиции: Иосилиани, Битов, Норштейн, Данелия. Сказал кое-что про каждого (с двумя я был шапочно знаком). Рассказал про судьбу сына Данелии. Поэтому разговор ненадолго сдвинулся к наркотикам.
 Кот сообщил, что две недели не играет в комп. Оказывается, Лесбия его забрала, воспользовавшись моим примером, который сперва критиковала. Сегодня же уезжают Сентябри. Я спросил про ее участие в «рок-группе», но Кот о нем низкого мнения. Действительно, все придумал Сентябрь, еще летом на даче.
Потом мы пошли в пиццерию, которую я заранее нашел в интернете, на Садово-Триумфальной, рядом в Б-2 и Булгаковским домом. Сели на втором этаже, где на потолке устроено что-то вроде выставки картин, которые я стал комментировать для развития культуры Кота. Начал с «Леди Годивы» Джона Коуэла... Кот ничего не знает про Годиву, пришлось рассказать ему легенду, с цитатой Мандельштама. Из скромности – не себя. Был там еще Мане, «Бар в Фоли-Бержер», Гойя. Две не очень большие пиццы и графин лимонада обошелся в 1000 р. с чаевыми.
Я пытался обиняками узнать про их жизнь, но ничего не узнал. Все, вроде, нормально. Лесбия пишет анонсы к фильмам. Про Лешу Борисова он не сказал ни слова, может быть, чтобы не травмировать меня. Чуткий ребенок. Порадовал знанием греческой мифологии. Про пир Тантала он помнил точнее меня.
С ним все более интересно, как со взрослым. Поэтому рассказал часть семейного эпоса, про Свердлика. Он вдруг сам стал спрашивать: когда я и мама ушли от него, что я чувствовал, скучал ли, любил ли я его, не хотел ли увидеть?.. Транслирует на себя?
Рассказал ему про израильского «дядю», который в 60-е предлагал им (нам) уехать в Израиль – и про верноподданнический поступок папы: пошел докладывать в партком о происках врага. От чего ему, насколько могу судить, было лишь хуже – ибо тут карьера его и закончилась. Кот уже знает, что он был «игрок и алкоголик», но несколько преувеличивает и то, и другое, во всяком случае, по отношению к тому времени, когда я с ним жил.
Из метро позвонил Пузану, но он не взял трубку. Поэтому я проводил Кота до Пушкинской и поехал в Жаворонки. А поздно вечером с тем же успехом звонил Фехнеру, к которому собирался съездить. Он живет в Абрамцево, где я несколько дней назад застал (по телефону), Петю Плавинского (мужа Лены Фокиной). Вот ведь совпадение – когда как раз хотел узнать насчет выставки. Цель же была – осмотреть дом. Все же я его проектировал. Но, видно, не судьба.

Сегодня вместе с мамой был в сельской администрации – по поводу прописки в Жаворонках. Накатали вдвоем штук десять бумажек.
Дома стал переделывать «Бетти» – и, как и с «Танцем», стало много лучше, хотя не кончил. Долго возился с постом «Крым» для ФБ: вывесил все то, что не вывесил летом и в сентябре, в том числе фото Машки Львовой и ОК.
Удивительно, но Мангуста тоже занялась созданием своего сайта. Правда он не открывается.
Одновременно ОК забросала меня письмами. Началось с мышей в ее квартире. Она по-прежнему «под запретом», который я наложил в 04-году и который не снял, как бы жизнь ни изменилась. При этом она хорошо чувствует меня, по тону ответов, для меня неуловимому. То есть я хотел бы, чтобы он такой был, но мне не удается создать нужный градус сердечности.
Зато от Мангусты я по-прежнему жду засад. От нее нет писем, ее нет в сети. И вдруг сегодня в ЖЖ пост про Перца и Дашку. Может быть, у них вновь любовь? Что ж, Перец заслуживает этого больше, чем кто-либо.
Есть интерес завоевывать человека. Когда завоевал – надо по-прежнему сражаться за него, за его интерес к тебе, но это уже не столь вдохновляет. С Мангустой мы были очень хороши в период взаимного завоевания, хотя мне не потребовалось даже особых усилий: ибо я не собирался в нее влюбляться, да и потом не был уверен, что смогу ее полюбить.
А вот второго этапа мы не выдержали. Точнее, мы подошли к роковой точке, когда надо было решать, что делать дальше с нашими отношениями? Потому что первая стадия кончилась – и того, что хватало сперва, уже хватать не могло. Сперва хватало лишь писем. Потом – редких встреч. Но и письма, и редкие встречи исчерпали себя. Может быть, было исчерпано вообще все, что мы могли дать друг другу? Я думал об этом и боялся этого. Но хотел попробовать радикальный вариант: пожить рядом с ней подольше, если не в одном доме, то поблизости.
Но меня смущали ее новые занятия: с ней и прежде было очень трудно общаться из-за ее постоянной занятости. Я плохо представлял нашу «совместную» жизнь, точнее она виделась дублем два жизни с Лесбией, пусть и в другой стране. И человечески я уже не был так восхищен Мангустой, как прежде. Наверное, это как-то отразилось в моих письмах, она тоже (как и ОК) почувствовала этот тон. И обиделась.
На самом деле, я очень боюсь обижать людей. Я вроде пишу те же слова, что и всегда, но, видимо, даже их порядок может служить сигналом для внимательного читателя.
Удивительно лишь: зачем я ищу себе оправданий? В отношениях с ОК (теперешних) мне не в чем себя упрекнуть. А вот от Мангусты я все чего-то жду, хоть это глупо и больно.

Вчера опять был в Москве: снимал запрет на сделку с квартирой. Этим почему-то занимается Управление кадастра и картографии на Тульской. Целый час просидел в очереди, как в старые времена: работает всего два окошка. Еле успел до окончания их рабочего дня в пять (!). Хуже всего, что снятие вступит в силу от трех дней до месяца. Тогда я попал!
– Отчего зависит такой разрыв? – спросил я женщину-работницу.
Оказывается – от расторопности секретаря, который будет этим заниматься.
Дома продолжил переделывать «Бетти», не очень долго.
А сегодня ездил по поводу коронки на зубы. Хотел доплатить 800 р. за прошлый визит (у меня не хватило денег), но они, похоже, забыли: администраторша не смогла найти ничего про этот долг. На этот раз мной занимался сам Сергей Александрович! Но всего полчаса. Главное дело: сделали слепки с зубов.
Опять мазал «Бетти» – и решил, что окончил. Посмотрел фото с нее на компе: не нравится, не все, но кое-что. Возился с рисунком в Фотошопе. Чуть-чуть писал «Стену», чуть-чуть занимался сайтом.
И все спрашивал себя: что не так? Я живу крайне здорОво, даже практически не пью. Я пишу и читаю, рисую... Живу в отличном доме в хорошем месте. Я ни в чем не нуждаюсь – кроме глубокого душевного общения. Два года назад я написал: «Жизнь хороша, представь себе, Особенно в последней трети». Написал под впечатлением от Израиля и неожиданной любви. Я думал, что теперь так будет всегда, что я заслужил вот такую жизнь: яркую, с любовью, со свободой и глубоким общением.
И вдруг словно был отброшен на четверть века назад, в проблемы 25-летнего. Который не умеет выстроить отношения, делает ошибки дилетанта. Как я мог допустить крах этого романа? Пусть я не вижу прямых ошибок – но мне явно не хватило смирения. Я не сумел обуздать гордость и обиду. То же самое происходило и в жизни с Лесбией, когда я пьяный и безумный улетал на машине на дачу...
Я понимаю, есть ситуации, в которых очень трудно сделать верный ход. В ситуации с Мангустой можно было решить, что раз изба перекосилась – то ее лучше разобрать и начать строить заново. Или не строить. Слава Богу, мы может позволить себе и то, и другое, и, казалось, весьма безболезненно.
Безболезненно не получилось, хотя, конечно, с чем сравнивать. Теперь уже ясно, что избу мы вновь строить не будем. Ладно, пусть хоть появилась эта ясность.
Во всяком случае, я не нахожу своей вины – и моя совесть спокойна. Выйдя без этого ощущения вины из отношений, что с Лесбией, что с Мангустой – я не хочу заводить следующие. Удачно выйти из отношений – это тоже большое дело, всегда ли будет так удачно?

Вчера мама купила новый комп, Sumsung, и я, volens nolens, стал набивать его программами. При этом был и бассейн, и «Бетти». Сегодня ее продолжил, используя фото Мангусты, которое она вывесила в ФБ: она в виде ангела с их карнавала. Симпатичная. И невольно удивляюсь, что с такой симпатичной герлой у меня был роман! Недолгий, но хороший.
Наверное, так и должно быть у настоящих героев, как в моем стихе: «Как это скучно: быть вдвоем до гроба...» и т.д.
Ну, вот, я использовал ее рот, а, главное, глаз в очень похожем ракурсе. Фото, с которого я пишу «Бетти» такое, что там ничего не видно. Позвонить бы ей и попросить попозировать в Скайпе...
С квартирой, возможно, все накроется: «та» сторона (покупателей) обнаружила какое-то решение 2006 года о сносе моего дома. Бред! Этот тип домов не могут сносить. Но этого мало: они захотели получить список жильцов квартиры с момента постройки дома. Я послал их подальше. Я выполнил все условия договора-аванса – моя совесть чиста. Надо им – пусть ищут сами.
Для пробы поставил на новый мамин комп Архикад. Думал: будет летать. Ничего подобного. Побыстрее, чем на моем, конечно, но все равно долго. А комп не самый слабый, и не самый дешевый – за 25 штук.
Еще рисовал на (своем) компе «Девушку с рекламы», причем ее пришлось дважды восстанавливать после бракованной записи на флешку. Получилось довольно интересно. Поговорил с ОК в чате ФБ: она мажет купол церкви, работает на лесах и боится.
Недавно она жаловалась на мышей в квартире, теперь Мангуста изыскивает безумные способы их поимки: на мясо. Хочет собрать со всего дома и унести в соседние поля. А ведь я советовал ей, что надо сделать: пройтись по периметру плинтусов и заделать дырки. Дела на час. Но она предпочитает ловить их и отпускать. Что ж, возможно, благодарная мышь принесет ей бриллиант из сокровищ Ротшильда, зарытых под полом (эту историю я уже ей рассказывал).
А ночью в третий раз смотрел «Идентификацию женщины» Антониони – по новому компу через ВКантакт. Вывод фильма: ничего кроме проблем от любви к женщине нет! Причем «мои» женщины были безмерно интереснее женщин из фильма и даже красивее. Но эта их интересность была неотделима от какого-то скрытого сумасшествия, тайной душевной болезни. Они цвели, как розы в спирту, меняя свою природу. Их ум и характер конфликтовал с их полом – а полем боя был я.
Но я не жалею. Это были яркие сцены, это было что-то настоящее.

Вчера был у Кота, отвез деньги. На улице совсем весна, ноль, солнце.
Застал Лесбию, она ела суп. Леши, как всегда, не было, но его вещи, две сумки, были. Лесбия настойчиво предлагала мне разной еды, но я отказался. Подписал Коту дневник – начиная с середины декабря. Оценок почти нет, а те, что есть – почти сплошь двойки. Даже по английскому средний бал 2, 67. Впрочем, 4 по литературе. Кот уверяет, что все неправильно...
Он сообщил, что мало играет на компе, зато дочитал «Войну и мир», причем за один день прочел чуть ли не весь четвертый том. Но не очень понравилось. Поговорили втроем о «Войне и мире». Лесбия сказала, что не очень любит Толстого, но признает его величие. Я предположил, что Коту уже не интересна «война» и еще не интересна любовь («мир»), то есть основные темы романа. Что странно: в 16 лет – самое оно.
Лесбия ушла к компу, откуда спросила про дела с квартирами. Она удивлена, что я выбрал такую маленькую. Но если Кот не будет со мной жить – зачем мне двухкомнатная? Она ищет в моих действиях какой-то расчет. Конечно, он есть: оставить бОльшую сумму для дальнейшей жизни в условиях отсутствия заработка.
Пока Кот рассказывал о дачных друзьях – она погружена в пасьянс на компе (как всегда), всячески показывая, что не слушает нас: потому что каждый раз переспрашивала, когда Кот обращался к ней с вопросами. При этом постоянно осаживает Кота за его, якобы, очень грубые выражения.
– Это цитата! – шучу я, вспомнив историю с маленьким Данилой, который как-то раз завизжал – и стал оправдываться, что «это цитата!».
Поговорили о роли наркотиков в творчестве. Лесбия отрицает, что под ними можно создать что-то великое. Я вспомнил Модильяни, который изобрел свой стиль с вытянутыми шеями под действием гашиша... И Моррисона, который под действием LSD придумал гениальный финал для песни «The End»... Кот ссылается на вчерашний разговор, где принимал участие и Леша. Поспорили и о «Шапито-шоу», которое им обоим не понравилось. И Леше тоже.
Когда он вышел, я спросил ее: есть ли у нее творчество? Ответ ожидаемый: нет, да и как ему быть при работе, халтурах? Ни на что больше нет сил.
– Неужели вам так не хватает денег?
Ну, да, все время надо затыкать дыры. При этом она еще больше, чем раньше, хочет уйти от Барметовой (из «Октября»). Оказывается, 33 тысячи, что заплатила М.М. за курсы Кота – Лесбия ей вернула. Я предложил 15-ть в компенсацию, но она отказалась.
– Откуда у тебя деньги? Ты же перестал сдавать квартиру...
– Отложил для Кота 30 тысяч – на будущее поступление в Универ, по твоему же совету.
Она призвала не тратить их.
Снова зашла речь о покупке квартиры. Она уверила меня, что могла бы найти мне за те же деньги бОльшую – и тут же нашла в интернете однокомнатную в соседнем доме – с собственным входом, всего за 4900 (000). Оказывается, в пристройке к дому, которую видно из ее подъезда. Она предложила позвонить. Женщина риэлтер сразу спросила – свободны ли деньги, потому что ипотека не пройдет. Почему? Оказывается, дом стоит под снос. Вот это заинтересовало Лесбию – и она оживленно приняла участие в беседе по телефону. Я пожелал посмотреть квартиру, прямо сейчас, риэлтер обещала связаться с жильцом, но тот не брал трубку.
Я сказал, что мне пора идти – и предложил Лесбии прогуляться до этой квартиры, посмотреть вблизи. Вначале она не хотела, ибо и так отлично ее знает – и «точит на нее зубы!».
– Я с тобой обменяюсь! – кричит она. Хотя Кот тут же выразил протест.
– В принципе, у меня хватит денег на обе квартиры, – прикидываю я.
Все же она идет – и мы безуспешно стучим в дверь и окна. Она фантазирует, как можно сделать тут камин, верхний свет. На крыше есть слуховые окна, непонятно зачем, ибо чердака нет. Действительно, вход с улицы, отдельный – совсем как у Ромы. И в квартире 32 м2, а не 26, как на Саратовской. У Лесбии легкая рука в отношении недвижимости: все квартиры, в которых мы жили, находила она. Даже Фиолент появился благодаря ей. Ей бы риэлтером работать.
А в Жаворонках посмотрел  «Однажды в Америке» с мамой. Гениальный американский фильм, снятый итальянцем про евреев – и сперва совершенно не оцененный американцами. Зато сразу ставший «культовым» у нас. Смотрели под испанское вино – и потом жалел, хоть вино хорошее. Алкоголь стал совсем плохо на меня действовать, еще хуже, чем раньше: тупость, бессилие.
Параллельно с кино говорил с Аллой Потаповой, которая отговаривала меня продавать ВДНХ и рассказывала про свои курсы остеопатии, свою работу, внука Эрнеста. Хочет арендовать остеопатический кабинет и ищет клиентов.
Закончил и вывесил пост про одиночество, первый за много дней. Об одиночестве – как открытости и возможности. Что я ни о чем не жалею.

***

Порой кажется, что мне не хватает объема себя – чтобы заполнить мое одиночество. Что говорит о недостаточной мощи личности, выбранной для данного эксперимента. Однако я не ропщу: я все равно вижу его смысл – мои нервы и душа звенят, как у охотника накануне охоты. Я неотступно смотрю вокруг в поисках странных мелочей, открывающих секретный замысел, ловлю намеки и проговорки невидимого Режиссера. Ничто не отвлекает меня и даже не развлекает. Никто не помогает жить – но никто и не мешает заниматься смешным, бессмысленным и самым любимым.
Вероятно, объем одиночества вообще не заполнить за раз, даже за три года. К нему надо привыкнуть, создать новую традицию, новый стиль жизни, обзавестись положительным опытом и хорошими воспоминаниями, то есть заполнить много пустых белых страниц текстом. Выстроить новое здание, в котором можно жить.
Любовь – есть победа автора над сюжетом, человека – над обстоятельствами, героя – над предписанными испытаниями, мастера – над сходством и несходством. В своем начале она говорит стихами. И одиночество порой говорит сходным языком, чертит письмена на стене, причем на всем протяжении пьесы. Ибо пока ты один – ты никогда не будешь спокоен, и этот щемящий непокой будет поднимать со дна существования стихи, как ветер осенние листья.
Пока ты один – ты открыт для всего, всех сюжетов, то есть находишься в самой поэтической точке пространства. А еще ты открыт для тоски, сомнения, депрессии, неуверенности. А это и есть дрожжи искусства, перекресток встречи. Я ищу слова и ищу нового себя – и ищу новый тип жизни, который невозможно заимствовать, который надо изобрести. Это и правда напоминает проектирование своего дома, и поэтому интересно, – в любом случае.

***

Хорошо не вставать, ничего не хотеть,
В шторах солнце ловить и глуб;ко дышать.
Пусть недолго осталось все это смотреть –
Тем убийственней надо все это понять.

В коридоре суда не узнать про потом,
А потом на весь суп и кота не найти.
Все заметить, запомнить до комнаты той,
Где лишь вечность одна и медбрат впереди.

Как скрипела кровать, как высок потолок
В белом доме любви на высоком холме.
Все запомнить, понять, записать на листок,
Чтоб не пялить судьбу за неправду ко мне.

***

Вчера узнал, что сделка по квартире провалилась: банк, страховавший заем покупателей квартиры моих покупателей, ушел в отказ: что-то ему не понравилось в моих документах (на квартиру). Бред и ничего больше. То есть банк так и не дал денег. Главной проблемой для риэлтера Лены стало не возвращать бывшим покупателям аванс. Точнее, не возвращать в том случае, если не вернут мой, отданный за однокомнатную. Ибо эта сделка провалилась тоже.
И звонит Лесбия: она побывала в квартире-пристройке – и договорилась на мое посещение с риэлтером Людмилой. И звонит Лена и эмоционально отчитывается о переговорах с риэлтером Светой, доказывая наши резоны. А я-то веселился, что за пять минут заработал 150 тыс. рублей! На самом деле я, скорее всего, потерял полмиллиона, потому что цену на квартиру, очевидно, придется снижать.
Заодно я остаюсь без денег просто на жизнь... Хотя сегодня позвонила Тамара, которая увидела в интернете, что квартира снова выставлена – и попросила продлить проживание до марта. Во всяком случае, мне не придется возвращать 43 тысячи.
Из состоятельного (относительно) человека я превращаюсь в себя обычного. Это даже неплохо: тип жизни рантье мне никогда не нравился. Он как-то выбросил меня из жизни, хоть и позволил сосредоточиться на живописи.
Кстати закончил (?) «Бетти», в третий раз, и начал новую, на основе «Девушки с рекламы». Работал быстро, ибо вечером у меня просмотр пристройки.
Однако спешил напрасно: жилец опоздал на час, который я провел у Кота. Леши опять не было, но меня бы он не испугал. Довольно скоро появилась Лесбия. Говорил с Котом о литературе: почему случился феномен великой литературы XIX века и особенно «великой русской литературы»? И почему теперь таких писателей нет... Лесбия в разговоре почти не принимала участия. А я пел соловьем: по поводу несвободы, про трагизм «Выбранных мест из переписки с друзьями» и письма Гоголя Белинскому, про Достоевского и Толстого, про чудовищный опыт советских людей первой половины ХХ века, про то, что писателю нужен опыт страданий, отчаяния, потерь, страха, кризиса и т.д.
Поговорили-поспорили о современно Грузии и Украине. И я раскрыл Коту страшный секрет, что в Америке («ты не поверишь!») тоже воруют, например деньги на метро в Лос-Анджелесе разворовали подчистую – и метро там нет до сих пор, и что трамвай (!) в Иерусалиме прокладывают уже сорок лет!..
И ушел смотреть квартиру. Меня принял жилец «Дима», молодой парень, явно с юго-востока. Все бы ничего, но ванны в квартире нет вообще, ванна стоит в кухне. Это ничего для одинокого человека. В конце концов, в квартире Насти на Сердобольской в Питере ванна тоже стояла на кухне... И перепланировать никак нельзя. Но, главное, все равно нет денег. А идея жить в такой странной квартире, конечно, прикольнАя, Лесбия права. Ни у кого такой не было бы.
Думал заехать к Костюкову со стихами, но решил, что уже слишком поздно – и поехал домой.

Жизнь – экстаз материи.
Любовь – ее кейрос или акме (высочайшая точка).
И, однако, от высочайшего добра до почти высочайшего зла – один шаг, одно движение. Из замка добра можно легко сделать замок зла, как было когда-то написано в рекламе конструктора «Лего». Мы вас научим.
Влюбленный уязвим, как летящий на воздушном шаре, по которому отовсюду стреляют. Можно мужественно не бояться упасть. Но можно так же – гордо отказаться от славной роли страдальца, жертвы чьих-то эмоций и произвола чувств. Этот произвол – обиднее всего!
Жизнь лишается всех цветов, всякого смысла. Любовь была таким чудесным попаданием, что повторить его, кажется, невозможным. В ней все мистично – в том числе и то, почему она кончилась. И почему стало так больно.

Для поэта это были продуктивные три с половиной года. Как писатель я эти три с половиной года, можно сказать, потерял. Я потратил все силы на борьбу с собой. То мироощущение, которое хорошо для поэта, губительно для писателя. В отличие от поэта – писателю нужен душевный покой. Он работает, скорее, как ученый, создающий убедительную теорию. Он собирает и организует накопленное. Он уверен в своей работе и делает ее спокойно и долго.
Я ни в чем не был уверен. Лишь в том, что мне нельзя проявлять слабость, поддаваться настроениям, что мне надо держаться. В этом был весь смысл: выдержать, перетерпеть, научиться жить по-новому. И стихи были побочным продуктом этого процесса.
И, судя по всему, я уже исчерпал прежний вариант «жизни по-новому». Я взял из него все, и теперь надо найти что-то другое. Нет, я имею в виду не семью и не новый роман. Скорее – попытку какой-то профессиональной деятельности.

Возможно, мое желание сменить жизнь связано и с тем, что я хочу, чтобы у здешней жизни появилась граница. Не исключено, что тоска и бессилие, одолевавшие меня – от неизменности моей жизни, отсутствия близкого предела. Поэтому не возникает желания воспользоваться случаем и временем.
Прежде, напротив, меня очень угнетало наличие сроков и границ. Но это концентрировало усилие, мобилизовало. Без границ я растекаюсь. Даже «пошлое» зарабатывание денег могло бы мобилизовать меня – и даже развлечь.

***

Вот нам и выдали медали
За пляс и щебетанье птичье:
Мы как холсты в парадном зале,
Затянутые в безразличье.

И тихо так, что тише нету,
Уже и сердца-то не слышно.
Кричу, как идиот под ветром:
Возьмите, я не буду лишним!

Сгожусь, как лом, как полк в засаде,
Мне тоже шлют из Центра письма!
Я разверну их, словно фантик,
А там – ничто, как точка смысла

Самоубийцы. Так шифруют
Заданья в нашем Центре славном.
Сидит агент, из окон дует,
И пишет, может быть, о главном.

Все бывшее – необычайным
Живет в писаниях истошных.
Все совпадения – случайны,
Несовпадения – нарочны…

***

Я выследил свою тоску: это все-таки возраст, ощущение заката, такого неожиданного и бесславного. Но это ощущение должно и мобилизовать, добавить жизни строгости. Теперь уже не до кокетства. И при этом я чувствую, что я как-то мало жил. Подлинной жизни, которой я хотел, было очень мало. Было много быта и чтения.
Еще недавно, три года назад, было, скорее, кокетство, хотя я говорил вполне разумные вещи, тому же Лёне, что времени осталось очень мало, откладывать некуда, надо сделать все теперь, все то главное, что мы хотели в этой жизни. Для этого я сдал квартиру, сделав тот ремонт (который чуть не убил меня). Для этого «развелся».
И что? Я лишь бьюсь с собой. Лучше всего получилось со стихами, самой необременительной формой. Все остальное – гораздо хуже. И я понял, как я далек от цели, возможно, безнадежно. Прежде этого понимания не было. Прежде я думал, что мне нужны лишь свобода и условия – и я горы сворочу, я создам то и это!
Выходит, я переоценивал себя. Вот, что трудно признать – что твой талант, оригинальность, даже упорство, гордое упрямство, основанное на какой-то вере – все это было миражем.
Хотя теперь я лучше, чем когда-либо понимаю, что серьезную вещь можно написать лишь из глубокого отчаяния, очень многое перенеся и истребив в себе. Мы завидуем успешному автору, думаем, какой он счастливый! А он, скорее всего, пережил столько чудовищных минут, что никакой успех не затмит воспоминаний о них.

Дни Москвы. Вчера ездил на встречу со Стивеном в ТЦ «Европейский» на Киевской. Никогда там не был да и не думал быть. Но Стивен позвал для натурфилософских исследований: ему интересно понять, что все эти люди, которые ходят сюда, ищут здесь?
Я приехал на 40 минут раньше и успел чуть-чуть походить один, чтобы разведать обстановку. Ну, обычный современный жлобский торговый центр, абсолютно стереотипный, хоть технически более навороченный и масштабный. Столь масштабный, что так и не понял, сколько в нем этажей? В нем легко заблудиться. Потом еще дополнительно погулял по нему со Стивеном. А потом два часа говорил с ним за столиком на неизвестном этаже, в зале объединенных кафе, как теперь модно.
Взяли по куску пиццы, я пиво, он морс. И я стал объяснять, кто и зачем ходят сюда. По моей теории, ходят – просто отдохнуть в хорошей обстановке, вовсе не обязательно что-то купить. Особенно когда на улице мороз или дождь. Люди в зале не выглядели покупателями, в основном – молодежь. Сидят, болтают. Это место для коммуникации, которая всегда была бесконечно важна для русского человека. Один другому в России – психоаналитик да и вообще все на свете.
Стивен сравнивал русских людей в конце 80-х–начале 90-х – и современных. Те казались ему глубже... Это была искусственная «глубина», вызванная обстоятельствами, – возражаю я. Реально никакой глубины не было, зато агрессии было гораздо больше, чем теперь.
Он ищет интеллигенцию, хорошо образованных людей. Нет, тут в зале ее нет. Он указывает на некоторых людей и спрашивает: кто они? И я объясняю, насколько могу их понять. Ему интересно: могу ли я с ними общаться? Запросто! Они мне интересны, потому что у них, может быть, и нет образования, но есть опыт, воля, некоторые из них чего-то достигли, видели, пережили. А могу ли я быть им интересен? Тоже – да, потому что могу рассказать им о чем-то, о чем не расскажет никто из их круга, указать на моменты, которые могут быть им полезны.
В общем, два часа философских и около-философских разговоров на английском, в неожиданном месте по неожиданному поводу. Но было любопытно.
Потом попытался встретиться с Костюковым, но он был занят. Поехал домой.
Кончил в масле «Девушку с рекламы» и стал править «Поджигателя»: нашел в нем много сырых кусков.
...А сегодня ездил в гости к ОК, причем встреча была заранее обговорена. Солнце, холод, болит спина, но настроение неплохое.
ОК очень мила, это факт. Готовит, параллельно говорит по мобиле с мамой, занимается постоянно пристающим Тимошей... Она говорит, что он ревнует, что она уделяет внимание не ему – поэтому постоянно обращает на себя внимание, отвлекает, требует, капризничает. И практически не отходит от нас. Поэтому разговор получился рваный, но, тем не менее, интересный: о религии, биологии и химии, управляющей человеком, о взрослении, которому каждому из нас дает одиночество, заставляющее в-одиночку отвечать за все. О морали, единстве эгоизма и альтруизма, ибо мы кровно заинтересованы в существовании и благе другого.
В разговоре о православии и ее странном интересе к фильму «Теория всего», ссылку на который я вывесил в ФБ, она сказала, что настойчиво ждала каких-нибудь сигналов от Славы, из того места, где он сейчас находится, очень надеялась их получить – и ничего не получила.
Говорили и о счастье, как смысле жизни человека, по ее мнению...
Она рассказала, что получила за Славу пенсию на детей, 30 тыс.! Даже на Данилу, хотя она платит за его учебу. Она признает, как много изменилось вокруг нее, как неожиданно много у нее образовалось подруг, постоянно кто-то звонит и приходит. Что было немедленно подтверждено: сперва пришла соседка Лена, симпатичная русая девушка, не то художник, не то фотограф, бывшая гимнастка, кажется. Потом бывшая ментовка Наташа, которая теперь осваивает профессию экскурсовода. Это очень говорливая, активная женщина, похожая на Свету Борисову, с темными стриженными волосами, за 50-т. Она поругалась на своих курсах и полна впечатлений.
ОК угощала их салатом и пиццей, которую сама сделала (для меня), и вином (мной принесенным). Я не пил: мы уже выпили с ней бутылку на двоих. Я занялся музыкой на компе, поставил им сперва Clint’a Mansell’a (музыка из фильма «Фонтан»), потом Филипа Гласса из «Koyaanisqatsy». Тимоше понравилось, им – нет. Они вспоминали про 85-летнюю немку, интересную, всем интересующуюся женщину. Я вспомнил Соню Синицкую из Питера, которая любит мужчин за 60-т. И тут увидел, что опаздываю на предпоследнюю электричку! ОК предложила остаться на ночь, но я отказался.
В 12 ночи она позвонила узнать, как я добрался? Как она ко мне относится! И ведь не глупа, симпатична, с хорошим характером. Что еще надо?

Вчера мне поставили первую в жизни коронку, на пробный (пока) клей. Это мне обошлось в 10 тысяч, а не 7, как было обещано. И в пять визитов к стоматологу.
Лесбия рассказала, что в субботу Кот пошел на олимпиаду на Журфаке, упал по дороге на льду и разбил голову. Шла носом кровь. Поэтому на олимпиаду не пошел. Зато попал в больницу – вернувшись домой. Но там ничего не нашли, даже сотрясения.
И я сразу начал думать: правда ли все это?..
Вчера же заехал Мафи со своим другом-режиссером Димой. Дима загорелый, только из Израиля, после которого решил, что ему с семьей надо жить на море. И Мафи предложил ему (щедро) Фиолент. К тому же Дима был в Георгиевском монастыре – и ему там очень понравилось. Поэтому он задавал вопросы, а я рассказывал, в том числе главные мифы, мой обычный текст. Только до Пушкина не дошел: Мафи предложил покурить – и мы ушли в мою комнату. Насколько это лучше «смесей» (спайсов), тем более в компании... Мягкий звук радио Soma FM, очень понравившегося Диме, приятные разговоры о путешествиях, в том числе Израиле. О возможной жизни в Севастополе, работе, культуре (ее отсутствии), людях, зиме...
Дима не очень многословен, моложе нас, невысокий, с темными волосами, чуть горбатым носом. Без богемных понтов, что странно для режиссера. Мафи все еще ищет работу, при этом планирует поехать в Иран. Странные у него вкусы.
Они уехали на последней электричке. А меня пробило на хавчик – и посмотрел глупый фильм с Томом Крузом «Особое мнение».
Как хорошо иногда быть под травой – для ощущения тяжести, которую я ношу в себе, крепости, которой я отгораживаюсь от всего мира, страшного давления, в котором я живу, и которое сам и создал...
Об этом подумал уже сегодня, гуляя по поселку. Солнце, -4, ночью -18. Восьмое марта.
Приехали Алла Киселева и Сергей. Я произнес тост на мифологическую тему: понятно, что под 8 марта прогрессивное человечество отмечает древние солярные праздники победы над зимой и рождения новой жизни. Характерно, что и условный «мужской праздник» 23 февраля – максимально приближен к марту и так же имеет свои солярные корни. В ранний период римский Марс – бог весны, его атрибуты, щит (12 щитов) и копье – это та же молния и солнце. Его священное животное – телец (солярное животное). 12 щитов Марса – это 12 месяцев года. Следующий за мартом Овен – опять же солнце (Золотое руно).
В общем, воспоем непобедимое солнце, Sol invictus, и вечно рождающую силу природы!
Была упомянута и сирийская богиня из Лукиана.
А потом я предложил маме доехать на машине до Стамбула. И, соответственно, удлинить дни путешествия до десяти. Гости поддержали идею.
И с этим я вновь позвонил Лесбии: вчера я уже спросил ее насчет поездки Кота со мной. Она обещала подумать, но не перезвонила, естественно. И теперь сказала, что он сам отказывается. То есть он не может решить насчет поезди, будут думать.
Помимо прочего – проблема с деньгами. У меня есть лишь отложенные на него 30 тыс. – и что-то на карточку, может быть, 10. У мамы с деньгами тоже не густо. А идея хорошая: от Алании, точки первичного базирования – вдоль берега Эгейского моря, через Милет, Эфес, Измир (Смирна), Пергам, Трою, до Стамбула. Посмотреть Стамбул город контрастов… Для этого надо взять напрокат машину. Напрямки до Стамбула 850 км, вдоль моря – 1300-1400.

***

Последам разговора с ОК о счастье (как смысле жизни) написал пост... Про эвдемонизм...
Хоть в этом слове и присутствует «демон» – оно довольно безобидно.
Сознательно или бессознательно смысл жизни всякий человек ищет в счастье. И это – невзирая на пронзительные слова Иова: «Человек рождается на страдания, как искры, чтобы устремляться вверх». Об этом же и Экклезиаст: «Сердце мудрых – в доме печали, а сердце глупых – в доме веселья». Впрочем, Экклезиаст противоречив, как настоящий диалектик: «И похвалил я веселье; потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться… потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». Понятно, что и веселья там тоже нет.
Прискорбно то, что в подсолнечном (да и подлунном в равной степени) мире едва ли не всякий дом веселья оказывается замаскированным домом печали, и «крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя…» Или из иной классики: «Подшутило над Кнемоном какое-то божество, вообще привыкшее подчас надсмехаться и играть судьбой людей. Оно не позволяло ему без горя вкусить счастья и к тому, что вскоре должно было доставить ему наслаждение, уже примешивало страдание» (Гелиодор, «Эфиопика»).
Но даже если человек освободился бы от заблуждений, любви, труда – стал бы он счастлив? Нет, конечно, потому что он в нерасторжимом романе со своей немощной и никому не нужной жизнью, самой хрупкой вещью на свете, как назвал ее Паскаль. 
Счастье надо воспринимать, как проект, как некую «мистическую» цель, которую достичь нельзя, ну, разве на несколько кратких мгновений. Но ведь и они стоят того! Как говорили кальвинисты: мы не знаем, удостоимся ли мы спасения, но мы должны вести себя так, словно нам это несомненно известно.
То есть, стремление к счастью – положительно, вне зависимости от его реальной достижимости. И в этом стремлении нет ничего недостойного философа, ибо задача грандиозна и практически невыполнима, особенно если речь идет о капитальном счастье, то есть о таком, которое ни от кого не зависит, да и не имеет конкретных, легко девальвируемых эквивалентов, будь то вещи, географические точки и даже люди (со всей их ненадежной любовью). И, конечно, под «капитальным счастьем» я не имею в виду райскую посмертную жизнь, «где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут». Можно жить миражами – и даже испытывать от этого удовольствие. Но это очень детская стратегия, ее успех не бывает продолжительным, ибо любимое занятие реальности – сметать нафиг все миражи и воздушные замки. А потом обломки воздушных замков очень ощутимо бьют по голове.
Какой-нибудь ригорист заявит, что стремление к личному («земному») счастью неотделимо от эгоизма и, мол, всегда строится на костях других… И будет отчасти прав. Но что такое, в конце концов, эгоизм? Это лишь природный механизм самозащиты, элементарная забота особи о себе. Этот эгоизм вовсе не исключает альтруизма, даже провоцирует его, – ибо мы крайне заинтересованы в существовании и благе другого, без которого нам тут не выжить – в этом лучшем из подсолнечных миров, и тогда альтруизм – это эгоизм другими средствами. Эгоизм и альтруизм – это две стороны одного инь-яна, очень даже симпатичные в своем единстве. Губительно лишь серьезное преобладание любого из признаков: ибо очевидно, что безоглядный альтруизм быстро сведет в могилу практикующего его героя, – без вмешательства волшебных медведей, покровительствующих ему. А в их отсутствии – приведет героя к скорому кризису, опасному разочарованию и даже к топору, похищенному из дворницкой. Самые страшные палачи и мучители человечества получаются из идеалистов, то есть тех, кто мечтает не о своем, а о всеобщем счастье.
Тем самым я утверждаю, что «подлинное счастье» – возможно, хотя это еще более трудная вещь, чем простое или даже великое просветление и приобщение к высшей мудрости за пять тысяч долларов.
А, может быть, счастье – не в великом, а в самом малом, вроде ванны спокойной теплой воды после больницы? И тогда «высшая мудрость» – это глубокое проникновение в банальное?
Но возможно и другое понимание счастья – просто кусочке первоначальной, но рассыпавшейся картины, чьи осколки мелькают в обычном дне – и словно призывают: вспомни, вспомни! И я пытаюсь поймать их и сложить, словно разбитый витраж. И тогда я все вспомню и пойму…

***

Пришел к выводу, что мне нужно «женское начало» рядом со мной – которое стимулировало бы меня стараться, гореть, что-то доказывать. Как много было у меня пафоса, пока я жил с Лесбией, сколько бы я ни жаловался. И его совсем нет теперь, несмотря на идеальные условия для думания и творчества.

Вчера поехал (с мамой) в Москву: первое – получать новую банковскую карточку, второе – узнать насчет возможности поменять обратный билет с Анталии на Стамбул – в офисе турецкой фирмы в бизнес-центре на Баррикадной. Карточку получил, билет поменять не удалось. А я так хорошо придумал маршрут! Даже если просто доехать до Стамбула, 850 км... Заодно купили с мамой навигатор в «М-Видео» для Турции – и планшет, все за 13 тыс.
У метро «Пл. 1905 года» встретил странного человека с гитарой, Мишу Брамбуляка, которого видел на 1 апреле, и на «Чаще всего». Поговорил с ним и кинул денег. Он что-то слышал про меня.
Собирался встретиться со Светой Борисовой, которая опять стала мне названивать. Но встреча отменилась: явился Леша, чтобы требовать размена квартиры – и избил ее! И так избил, что она не может выйти из дома. Не первый, мол, раз, они из-за этого и развелись. (Но тогда он пил, а теперь, вроде, нет...)
Вместо встречи со Светой – встретился с Машей Львовой у нее в подвале. И нашел там Олю Бекову и Сережу Ануфриева. Я сказал, что все идет к тому, что я перееду в свою квартиру на Константинова – и начну срочно искать работу. И они втроем настойчиво отсоветовали мне искать работу перед летом. Уж если делать это, то в сентябре. То есть – не отказываться от сдачи квартиры, отложить до осени. Правда: лето для северного человека – это святое. Просто пережить зиму – стоит многих пряников.
И я задумался.
Маша пишет огромное полотно для скорой выставки, что-то среднее между «Танцем» Матисса и «Вихрем» Малявина. При этом живет, как выяснилось, на мамину пенсию. И призывает поехать с ней в Турцию в апреле. А Оля предлагает поехать в Одессу, в ее пустую квартиру, она даст ключи. Там +16, почти как в Алании.
Я рассказал историю турецкого чая, чайный мастер Ануфриев про него ничего не знал. Поговорили про кино. Ануфриев читал свои пародийные стихи на тему «Гаврилы» из «Двенадцати стульев», немного утомительно. Но, в общем, я очень хорошо провел время. Потому что много говорил и в меру слушал. Маша очень хороша ко мне.

Встреча имела последствия: я снял квартиру с продажи и продлил сдачу до сентября. Все равно Тамара ничего не нашла.
 Параллельно осуществлял переписку с пропавшей Мангустой. Написал ей письмо с рассказом о своей жизни, облом с квартирой, предполагаемой поездкой в Турцию с Котом, но, скорее всего, без него. Она ответила через сутки. Она оказалась единственной, кто одобряет продажу «нехорошей» квартиры. Хотя я не считаю ее таковой.
У нее снова мигрень и проблемы: что делать дальше? Призналась, что все еще полна чувств к бывшему работодателю, но сдерживает себя, пока он сам не делает шагов. Не хочет падать на его голову, у него и так семья, собака и 4 миллиона долга за дом. Призывает радоваться путешествию в одиночку, без Кота, которого мне все равно не дают. Благодарит, что я помню ее. Точно, как я благодарю ОК. Похоже, у нас зеркальные отношения.
Накатал ей в ответ огромное письмо. На ее фразу: «Я не знаю, кто мне нужен» ответил, что ей нужен хороший ремень, узорчатый, вдвое сложенный. Впрочем, выдал это за шутку. Писал и про дерзость любви, буквально: «...Сочувствую тебе в твоей непростой душевной ситуации. Довольно часто любовь есть такая безвыходная, непозволительная роскошь. С другой стороны, вся история любви пестрит случаями безумств и великих пренебрежений к (осторожному) голосу разума и всяким препятствиям. Естественно, тут не обойтись без драм и трагедий. Что же делать: все ценное лежит глубоко, далеко и охраняется злым драконом. И не только Аполлон, но и Афродита требует священных жертв. Моя приятельница Маша Галина, известная писательница, отбивала от семьи своего возлюбленного, поэта Штыпеля, лет десять, а, может, двадцать – и добилась своего. Теперь они уже много лет как голубок и горлица (что никогда не сорятся)». И дальше: «А то, что нужны умные и хорошие друзья – тут и разговора нет, они нужны в любом случае – на каждый день и ничему не мешают. А любовь – редкое праздничное блюдо, которое надо заслужить. Особенно, естественно, взаимную любовь. Ибо невзаимная встречается сплошь и рядом и не особенно интересна. Но и взаимная может быть кратковременным миражем, принесенным из Сирийской пустыни. Тем не менее, Non! Je ne regrette rien, как поет Эдит Пиаф. И опыт такой любви, особенно если в конце никто не погиб, – уникален и целителен. В конце концов, мы уже зрелые люди и должны реалистично оценивать свои и чужие достоинства и возможности, объем приемлемых компромиссов и границу жертв.
Это все «о любви».
Какой у тебя был все же хороший год, прямо завидно! Конечно, каждый год таким не бывает, но если ты вышла в ноль по долгам – это великий успех, чего еще желать? Главное, не успокаивайся, а, поймав волну успеха, – несись дальше, не расплескивая… Глупость говорю: сказать такое легко, сделать – едва ли, я знаю. Но я помню, как ты мучилась в полной неопределенности, и вдруг у тебя все так лихо закрутилось! Мой парашют тебе, действительно, лишь мешал. Есть люди, которые хорошо функционируют  именно в экстриме, без запасных аэродромов. Собственно, отсутствие аэродромов стимулирует любого. А нормальная жизнь стимулирует залезть на печку, под которую ничего не течет.
Это я уже о себе. Ибо мне кажется, что я по большому счету теряю время зря. Что зашел в какой-то тупик и занимаюсь непонятно чем. И что надо срочно что-то менять. И вот для начала стал менять квартиру… Да и то неудачно.
Не знаю, как у тебя, но у меня картина реальности, как была, так и осталась в дырках, которые я никак не могу заштопать. Впрочем, это тоже может быть материалом для творчества, к которому мне приходится гнать себя палкой – без ясности: зачем я это делаю? Вдохновение захирело в тот самый момент, когда оно было мне больше всего нужно. Нет для него кровавой пищи, что ли… (Жалоба бедного еврея. Мусоргский, «Картинки с выставки».) Есть множество людей несчастнее нас, возможно – почти все».
В общем, хочу вернуть ее, хотя бы виртуальную. Завоевать второй раз, как когда-то Лесбию. Не дай Бог, так же ошибочно. Хотя – это как смотреть.

Под утро снова приснилась Лесбия, как мы с ней начинаем обниматься... И я опять понял, что у меня ни с кем не было такой близости. При этом у нас было столько непохожего, и чем дальше, тем больше, хотя, казалось бы, должно было быть наоборот. Мы словно росли в разные стороны, так и не став друг другу чем-то обязательным. Каждый словно стремился сохранить свое «я», свою индивидуальность, принципы, душевные предпочтения, которые у нас постоянно не совпадали.
Поэтому понятно, почему я боролся за нашу жизнь с Лесбией. Но понятно и то, почему нам надо было расстаться, чтобы попробовать некие варианты, не наступая друг другу на ноги. Этот опыт мог бы показать нашу ценность друг для друга, несмотря ни на что.
Но этого не происходит. И мне даже нельзя указать на великие достижения за последние почти 4 года. Ни одной публикации, ни одной выставки. Меня нет даже в перечне интернет-писателей и поэтов, где есть много знакомых людей. Мое единственное достижение – здоровье, довольно здоровая, спокойная жизнь. Слишком спокойная. Лесбия могла бы бросить мне, что я, как был, так и остался неудачником, не проявившимся ни в чем.
И Мангуста кажется опять далека, меньше всего территориально. Она симпатичная женщина, одаренная, по-своему сильная, но мы так не похожи.

Год назад я давал себе слово не связываться с платной медициной – это разводка! И вот по наущению мамы стал лечить зуб в платной стоматологии. Да, без очереди, аккуратно, почти не больно, хоть и неприятно... Но один зуб обошелся мне в 13 тысяч! Вместо 7, как мне обещали.
Каждый день убираю снег, хотя на другое и не рассчитывал. На третий день справился с турецкой картой для навигатора, купив ее в интернет-магазине. Но при установке, тщательно расписанной, ломал голову. Не знаю, что получится, проверю на месте. Собираюсь 20-го марта, на семь дней, с мамой. Решили взять там авто. Сперва думал доехать до Стамбула, но понял, что слабо и бессмысленно, то есть скорее бессмысленно, чем слабо, в другой раз.
ОК пригласила на блины в субботу, будут Васильевы, Таня Терещенко – и Света Борисова (!). Взрывоопасная смесь – и я отказался.
Лежа в ванне опять сочинил стих – и опять «про Мангусту». Она мой основной материал поэзии. Но не снов. Порой кажется, что я специально придумал эту любовь – чтобы было о чем писать стихи.

***

Бессонница, мигрень и западает «е»,
Ковбойского труда не переделать –
Когда ты женщина, когда на простыне
Лежишь перед компом, без голоса и тела

Почти... Ах, да: тугие паруса…
Значенья тела Сеть не перекроет.
Попробуй заменить: когда глаза в глаза,
В упор, через платок, и даже секс порою

Небезопасный… Да?! Ну, сколько лет тому…
Что скажет нам судьба забытого минойца?
Утрату между строк я и без «е» пойму.
Тугие паруса. И ты не беспокойся.

***

Мангуста – сфинкс, как мне разгадать ее? Я пророчески два года назад нарисовал ее в виде сфинкса – и словно предопределил результат.
У нее постоянные головные боли и видения (порой). То же было у Лесбии. То же было у Вирджинии Вульф. Вирджиния Вульф, не выдержав очередного приступа безумия, покончила с собой. Лесбия тоже несколько раз пыталась это сделать – и, может быть, добилась бы своего, но я появлялся вовремя.
Мне нравятся болезненные и умные женщины, с очень трудным характером. С ними интересно. С ними невозможно!
В чем загадка Мангусты? Что она, сама мной увлекшись, отвергла меня, при всем моем старании сохранить ее любовь? И что теперь она проявляет такое равнодушие, пусть и понятное, раз она полюбила другого. Но, думаю, никто не писал ей столько стихов, писем, картин с нее. Не присылал по первому зову денег. Хотя количество вовсе не заменяет качества. Просто факт наших отношений, что в одной, что в другой фазе, создавал мощный поэтический импульс, к которому она сама по себе имела лишь косвенное отношение. И прямое – в качестве того, кто всю эту кашу заварил.
Может быть, она сумасшедшая, а, может быть, я просто слеп насчет себя, сильно преувеличивая свои достоинства.

***

Подлинная жизнь – остра. Это все равно, что ходить по битым стеклам. И в ней нет ровно никакой радости, как в противоречивых писаниях Экклезиаста.
Подлинная жизнь – это как если бы все было на самом деле: такая голенькая, глупенькая жизнь в нездоровом климате, худенькая, некрасивая, неухоженная, капризная – и без всякого пафоса.
Все предметы четки, хорошо видны. Трудно обмануться, принять одно за другое или вовсе не заметить. Видны и задние комнаты, и захламленные дворы, и перспективы, и итог. Итог хорошо проясняет голову. Ты только вчера родился, завтра умрешь – и тебе надо успеть стать взрослым.
Все настоящие вкусят настоящую смерть. А пока у нас есть настоящая жизнь – и это надо как-то яснее артикулировать (в поступках). Наверное, это и есть «четкость».
И при этом редко, но посещает ощущение, что ходишь где-то рядом с настоящей дверью – за которой не просто подлинная жизнь, а уж сразу подлинное бытие. Обычная стеклянная, пронизанная светом дверь, – но я все не могу заслужить подойти к ней.

***

Что изменилось во мне после больницы: я стал бояться смерти. Точнее, изменился мой взгляд на нее. Мангуста пишет, что не верит, что «действительно смерть придет». А я начал видеть ее повсюду. Тут и возраст, и смерть друзей. А, главное, двойное воспоминание о больнице, об умирании В.И.: как буднично наступает смерть, как внезапно ты оказываешься один на один с нею, там, где не ждал. Совсем один, без всякого утешения, с ощущением бессмысленно и неудачно прожитой жизни. Смерть может казаться избавлением, но нужно очень настрадаться на больничном матрасе.
В повседневной же жизни она напоминает убийцу, который ходит вокруг тебя кругами, постепенно приближаясь, выбирая лучший момент.
Когда живешь один, кажется, что, пользуясь тишиной дома, она приближается ближе всего. Ничего не отпугивает ее: ни крики детей, ни лай собаки, ни ссора с женой – ни ласки с ней же. Ты защищаешься один: от нее, от самого себя, погруженного в существование, вынужденного быть, – вопреки очевидной бессмысленности этого спектакля, в котором ты даже лишен любви.
После больницы я отчетливо понял свою уязвимость. Тишина и одиночество – плохие лекарства от нее.
Смерть словно опалила меня. Я вырвался, спасся, но я навсегда запомнил ее запах, сохранил на себе ее видимые приметы. Мое спасение временное, это просто отсрочка, почти посмертное существование, короткий второй шанс (как в фильме Рене «Любовь до смерти») – лишь для того, чтобы доказать мою ничтожность. Что, не выживи я тогда, мир ничего не потерял бы. И я сам ничего не потерял бы. Просто лишился бы возможности понять, что все надежды были ложными, что я ровным счетом ничего не могу.
Я могу тускло тлеть – и все. Становясь при этом все крепче и напичканей информацией. Но для чего?
Нет ответа.

Накануне путешествия в Турцию я был в Москве. Так и не получив денег от жильцов, которых я осчастливил сохранением снимаемой квартиры – я взял 15 тыс. из Котовой заначки – и поехал к Коту (в Орду) – отдавать дань. Кот встретил меня с томиком «Страха и ненависти в Лас-Вегасе» Томсона, от которых он без ума. О романе мы и рассуждали почти всю встречу, а еще о хиппи, 60-х, Тимоти Лири, Кизи, причине кризиса контркультурной революции, почему «отхлынула волна», почему «мы не победили»... О наркотиках и психоделиках. Параллельно я ознакомился с его оценками: алгебра: 2, 2, 2, 2; геометрия: 2, 2; биология: 2; английский: 2, 4, 3, 3... Чуть лучше по русскому и литературе.
Я уже даже не поражаюсь. Но ночью все же позвонил Лесбии, узнать: видела ли она его великие достижения? Конечно, нет. Не знала она и то, что я сегодня улетаю в Турцию. Пожелала счастливого путешествия и поблагодарила за информацию. Я знаю, что это очень неприятная тема, но ведь надо иметь оправдание перед собой, что не забил на ребенка и его учебу. Что хотя бы был в курсе.
От Кота я поехал к Мочалкиной, которая накануне захотела снимать меня по поводу событий 6 мая прошлого года. Она вдруг стала «пожилой женщиной со шляпой, чемоданом и гражданской позицией». Видно, после нападения государства на ее детей, а потом и на нее саму (у нее вдруг обнаружилась судимость, которой не было – и это не давало ей получить загранпаспорт).
В квартире в кои веки никого не было, кроме Фроси. Сперва мы пили чай, и я пытался понять: зачем Мочалкиной это надо? Что нового она хочет сказать? А потом говорил в «зале» под грохот бегающих шиншилл: о событиях 6 мая, о политике, России, ее истории, Путине, либеральной традиции, хиппизме, своем прошлом, далеком от догматического хиппизма... Говорил почти два часа, а она снимала и задавала вопросы. Все это уже не один раз было. Но теперь мы были вдвоем, и она была какой-то другой, более серьезной что ли. Больше мне понравилась. Перед моим уходом она показала справку из ментов о том, что у нее нет судимости. Теперь она должна передать ее в суд и ждать его решения...
– Надо всем получить такую справку... – простебался я. – Вдруг пригодится...
И я помчался в Жаворонки.

***

Первый раз лечу из Внукова с 94-го года. Это совсем другой аэропорт, зато сходное путешествие, даже в сходном направлении. Только теперь я переживаю не о разрыве с Лесбией, хотя и о нем тоже, а о разрыве с Мангустой, хотя это совсем не то, что разрыв с Лесбией.
Самолет пролетел ровно над Севастополем и Фиолентом – и я послал им привет. Впрочем, я видел их только на карте на экране дисплея в салоне (самолет очень современный, притом что турецких авиалиний). Может быть, я увидел бы их и во-отчую, но я сидел на третьем кресле от окна.
Летел и размышлял о загадочной Мангусте, которая назвала мой последний стих «безупречным». Это про «западающую “е”», который я сочинил, лежа в ванне («е» на ее компе действительно западает.) Но как она кратка, как мало слов она мне уделяет – и как мало следит за грамотностью. Все время работа и мигрень. И еще она продает «Алые паруса», которым я был крестным отцом (оплатив их), и которые я так и не увидел. Они, мол, плохо поднимаются к вершинам, где у нее работа. А ей прямо так не терпится к вершинам...
Из самолета Турция кажется горной страной, причем северные склоны гор в снегу, а южные – нет.
Первое, что «бросается в глаза» в Анталии – это не вид, а запах. Он похож на израильский и не похож на крымский.
Арендованное авто в Анталии нас не ждало: мама скрыла, что Тупа, турецкий менеджер, уволился или его уволили – и он не сделал, что обещал. Поэтому нас, как и в октябре, ждал микроавтобус, причем истомившийся водитель бежал к нему, не оглядываясь – не потерялись ли мы, бредущие сзади с вещами.
Зато я сразу сообразил, что забыл солнечные очки. Мама отдала мне свои, хоть я не за рулем. Ехал, смотрел в сторону моря, которое появилось лишь ближе к Алании. Небольшие поселки, пригорки в соснах, небольшие поля, пальмы, эвкалипты. Будь со мной Мангуста или Лесбия и будь они довольны – я был бы счастлив, точно.
Хочется пить, от бессонной ночи рублюсь прямо в автобусе. На другой стороне дороги порой необычная застройка новой архитектуры – или вдруг руины Сиде. Красиво, хоть порой и бедно, неухожено, как иногда было в Израиле. Вообще, все очень похоже и оттого грустно.
Появился мыс Алании, симпатичный пляж. Пальмы вдоль моря – какие-то ободранные и поломанные. Потом стали попадаться коричневые, словно обглоданные банановые плантации. Оказывается, узнал я у мамы, тут был мороз, -2 – и бананы померзли. Местные надеются, что отойдут, если корни живы. Это как в Крыму с инжиром.
За прошедшие полгода в комплексе многое изменилось. Причем работы продолжаются даже ночью, как выяснилось. Но люди уже живут, может быть, человек пятнадцать во всех трех корпусах.
И если полгода назад мы поднимались к квартирке на техническом лифте, то теперь на легковом, стеклянном, как в «Европарке». Я бы для жизни такое не выбрал: квартиру в многоквартирным доме, но мама устала от жизни загородом, в доме, который требует серьезного внимания. Еще и с землей. Тут же все просто и куча развлечений. Хотя пока почти нет людей.
В квартире, которую хочется назвать «номер», появилась мебель, о чем я очень пожалел! Теперь это и правда дешевый номер, набитый дешевой мебелью. Поэтому сразу сделал перестановку. Но это не сильно помогло. При этом в квартире холодно – и мне никак не удается наладить кондиционер на тепло.
Тем не менее, вырубился под пледом на час или два, или, скорее, подремал. Мама стала звать договариваться о машине. Аренда дико дорогая, 30 евро за день! В Греции я арендовал за 14-ть... Оформление договора заняло 10 минут в специальном офисе в том же комплексе – и вот я уже с ключами от нового белого «Reno Clio», муза истории, что приятно. Заодно девушка Лиза из русских менеджеров комплекса помогла разобраться с кондиционером. И устроить wi-fi, за 20 евро на неделю, что, конечно, грабеж!
После чего мы поехали в Аланию в «Метро», где мама захотела купить разных вещей для дома. Навигатор, с которым я так трахался перед поездкой, задействовав даже Рому, хоть и работает, но без точного адреса все это не имеет смысла. Да и искать оказалось плевое дело.
«Метро» – это такой упрощенный вариант «Леруа-Мерлен», но с продуктами. Скорее, он ближе к севастопольскому «Муссону». В доме почти ничего нет, поэтому покупать приходится все. Любимое занятие мамы. Хорошо, что у нее мало денег.
Мама зовет отметить приезд в ресторане, но я против. Притом что ресторан есть даже в комплексе – и я могу пить. Но я все равно против... Остановились на набережной и сошли к морю, этому бледно-голубому морю, совершенно не похожему на Черное... И да – другой запах у моря, другие цветущие растения и травы...
...Мангуста досталась мне слишком легко – понимаю я здесь в Турции, стоя на берегу Средиземного моря. Мокрый вечерний песок в ракушках и камнях. И как близко от мест моего счастья! Как я сумел все упустить?!
Пустой грязный пляж, но все равно, очень хорошо. Такой приятный воздух.
Мама стала готовить дома – и тут выяснилось, что не работает электрическая плита. Все же удалось вызвать местного электрика, который говорил только по-турецки. Он снял верхнюю панель и нашел, что в вилке болтается провод.
Дома есть было гораздо приятнее, еще и под мою музыку. Интернет работает странно, к тому же комп скоро пришлось отдать маме, чтобы она могла смотреть фильм. А освоить планшет, чтобы от него была хоть какая-то польза, я не смог.
Ночью я быстро уснул – и скоро проснулся от боли в животе. Словно вернулся во время до операции. Нет, конечно, приступ не такой силы, но я долго страдал на этих унылых качелях: то немного отпустит, то снова вставит.

Утром солнце в не совсем прозрачном небе. И нет ясности с «топу», оформлением собственности, ради которого мы сюда ехали: то ли будет, то ли нет. Поэтому никуда не едем.
Скоро выяснилось, что сделки сегодня не будет, и мама зовет опять в «Метро», ей надо еще столько купить! Так я и думал – для чего я еду заграницу: ходить по магазинам. Мы едем по привычному уже маршруту, покупаем еще больше, чем накануне. Я – некоторое количество инструмента, выбор которого тут просто жалкий. Заодно купил самые дешевые колонки. Еще купил несколько карт и альбом по южной Турции.
Погода пасмурная, но довольно теплая, +18. Снова сошли к морю: мама хочет посмотреть «официальный» пляж «Азура парк». В самой «Азуре» мы посмотрели бассейн и тренажерный зал, где поговорили с «тренажершей», очень любезной молодой русской девушкой. Я побродил по залу с развлечениями, для детей, взрослых, в том числе с бильярдом, столами пинг-понга, боулингом. На улице есть корт и еще не работающий «аквапарк» (типа). Несколько работающих магазинов. В том числе продуктовый. В общем – докучная роскошь! И как мне все это не надо!..
Во время обеда я, наконец, нашел применение планшету: он давал музыку (в нем обнаружился отличный плейер) – через новые колонки. После обеда, в сгущающихся сумерках, я пошел в горы. Прошел мимо городского кладбища, первая часть – христианская, вторая – мусульманская. Орут совершенно крымские лягушки и даже, вроде, слышно цикад. Иду между померших банановых плантаций: они тоже напоминают кладбище, грустное коричневое, с проблесками живого зеленого.
Скоро кончился асфальт, началась каменистая «грунтовка». И я дошел до ее конца, где нашел медитирующую турецкую пару на мопеде. Они уехали, а я остался один на красивой площадке с недораскопанным фундаментом какой-то средневековой, может быть, постройки. Отсюда хороший вид на Махмутлар, долину между ним и Аланией, горы, море, берег, весь застроенный курортными комплексами, в которых не светится ни одно окно. В нашем тоже горят пять окон, зато хорошая уличная подсветка. Хороши тут и садики, и оформление стен террас – живыми растениями, растущими из специальных био-горшков. В живом оформлении турки проявляют много вкуса. В то время как архитектура – не самое сильное их место.
И все же хорошо. Будь я тут не один, а с Лесбией или Мангустой – пошли бы они со меной ночью в горы, были бы так же довольны, как я? Сомневаюсь. Но одному мне все равно как-то все не мило. И я вспомнил свои вечерние прогулки в окрестностях Бат-Шломо. Я тоже ходил один, но меня ждала Мангуста – и это все меняло. Ценил ли я тогда это: ни черта! Еще и мучился: вспоминал Лесбию, думал о дилемме выбора: Израиль или Крым, сравнивал, решал что-то. А все само решилось... И совсем не так.
Вернулся – мама смотрит по огромной плазме турецкий канал. Главное, чтобы была картинка. Я рад, что она всем довольна. Залез в интернет и нашел письмо от Мангусты, где она рекламировала фильм на английском «Анна Каренина». Только это, потому что болит голова.
Оказывается, сценарист фильма – Том Стоппард. (Стоппард написал очень удачную «пьесу» на русскую тему: «Берег утопии», про Герцена и его тусовку. И я понял, что он отлично чувствует «дискурс», даже не могу представить, что кто-нибудь русскоязычный мог бы написать что-то подобное, причем то и дело ловил себя на мысли, что читаю именно русского автора, а не самовар с лебедями, как можно было бы ожидать.) Удивительно удачный фильм. И именно за счет его гротескной театральности: попытайся они сделать что-то реалистическое – они бы провалились именно на деталях. Так классику и надо ставить, превращая ее отчасти в фарс, отчасти в балет, при этом подчеркивая самые ценные драматические моменты. В результате получился такой Гринуэй, но с гораздо более близким мне пафосом. На мой взгляд, это лучшая экранизация западными режиссерами русского материала, возможность чего (удачной экранизации) я вообще отрицал, настолько они никогда не ловили фишку.
Поэтому за ночь у меня получилось два письма Мангусте, до фильма и после. И уже почти привычная ночь на диване. Это не очень удобно, потому что утром мама все равно будит, как она ни старается делать все тихо. И этим квартирка напоминает квартирку Мангусты в Бат-Шламо. И площадью, и планировкой. Парочке здесь было бы удобно, но паре изолированных людей – не очень. Ничего, как только я ни ночевал, например, в Одессе. Да и у Мангусты на полу, когда рано утром через меня ходила Даша.
В общем, у меня появилось новое прошлое, уже не связанное с Лесбией, о потере которого я сожалею. Его надо было иметь, увидеть нового себя в совсем новых условиях, в том числе одиночества. Это такие тренажеры жизни.

Встал в 8 утра, чтобы оформить «топу», то есть право на собственность, ради которого мы сюда и приехали. Мама хочет, чтобы я был совладельцем квартирки. И я должен присутствовать лично. В 9 встретились со старшим менеджером Женей (это женщина), подождали еще одного покупателя Диму, который появился с женой и маленькой дочкой – и поехали на машине Жени в город. Жена и дочка Димы вышли, а мы поехали делать фото в местную фото-мастерскую. Дима – довольно веселый человек с сединой в легкой бороде, около 40-ка. Покупает квартиру по ипотеке, деньги берет в местном банке. Пока ждали фото – я зашел в соседний магазин инструментов и купил дрель за 100 лир (2000 р.). Хозяин, немолодой турок, сказал, что его жена из Запорожья, но тем не менее, говорили в основном по-английски.
А еще говорил с Женей по дороге в Аланию. Она замужем за турком, выучила турецкий. Сын, двух лет, говорит в основном по-турецки, смотрит турецкие мультфильмы – значит, потеряет язык, – безапелляционно заявил я. К тому же у них турецкая няня. Еще я спросил ее про местные дороги, ментов, штрафы, правила езды. Оказывается, знаков и правил тут нет, кто успел, тот и съел. Уровень промилле 0, но останавливают в основном за скорость. Пока, впрочем, я не видел никого, кто мог бы остановить. «На месте» вопросы, как правило, не решаются. Дороги в Турции хорошие, но в центральной части еще лежит снег (информация на случай, если бы я туда поехал, например в Стамбул).
Она привезла нас в местное управление недвижимости. Пока ждали своей очереди – пили чай и кофе во дворе, в символическом кафе, среди нормальных турок, которые тоже ждали очереди. Обслуживала молодая турчанка, довольно симпатичная, с низким тяжелым тазом и осиновой талией. Когда-то мне внушали, что это грузинский женский тип строения. Говорили об особенностях оформления сделки: например, должен присутствовать переводчик, ибо документы лишь на турецком. Женя, как «заинтересованная сторона», переводчиком быть не может. Теперь мы ждем переводчика. Это оказался средних лет мужчина с легкой бородой. Сперва он работал с Димой. С ним же работала дама из банка и хозяин земли, на которой располагается «Азура парк». Договор какой-то странный, с карандашными пометками, словно черновик, но это, по словам переводчика, нормально. И ставить подпись надо прямо на фото хозяина земли. Необычно.
Оттуда мы поехали в банк, что дает ссуду Диме, якобы «на одну минуту», которая растянулась на час. За это время мы с мамой очень подробно изучили все заведения на главной улице города, рядом с банком (банк местный, но уже купленный Сбербанком). Я успел купить полу-кроссовки-полу-тапочки за 100 лир (вместо 130, как мне хотели продать сперва, «чистая кожа!»: тут всегда надо торговаться). А мама познакомилась с женщиной Леной, хозяйкой туристической фирмы. Она в Турции уже 16 лет, открыла свою фирму на главной улице Алании, которую назвала без затей «У Лены». Рассказала про туры, признала, что аренда машины за 30 евро в Турции – не очень дорого. Ей между 40 и 50, стриженная, крашенная под рыжую. Тоже наверняка была или есть замужем за турком.
Прохладно, ветер, пасмурно. Сели на улице за столик и заказали чай с пахлавой. Тут и появились Женя с Димой. По дороге в Махмутлар начался дождь.
Мы с мамой быстро собрались и поехали в Сиде («гранат» на анатолийском диалекте), который находится где-то на полпути между Аланией и Анталией. Город еще догреческий. Греки здесь поселились в VII в. до н.э. В 334 г. до н.э. они без боя сдались Александру Македонскому. В 129 г. до. н.э. Сиде вошел в состав римской империи. Чуть позже здесь отдыхала и купалась Клеопатра. В 67 г. город, на тот момент уже база киликийских пиратов, был снова взят римлянами. Потом он был резиденцией епископа Восточной Памфилии, а в VII в. запустел из-за набегов арабов. Его театр римских времен вмещал 15 или по другому источнику 20 тыс. зрителей...
Это первое большой вояж по Турции на колесах, еще и под дождем. Присматриваюсь, привыкаю к особенностям езды, знакам, правилам. Ментов нет – и все ездят очень вольно, даже на красный. Левый поворот из правого ряда – тут норма. Как и в Греции, сперва еду медленно, аккуратно, к тому же без карты.
Кстати о картах: в Сиде я въехал сразу за Манавгатом. Это симпатичный маленький городок, но, тем не менее, я в нем потерялся. Пришлось включить навигатор – и он указал мне приблизительный путь. Точнее – выдал карту местности – и я сам сообразил, куда ехать.
А потом появился Нимфеум – и я понял, что попал, куда нужно... Нимфеум – изящный беломраморный римский ордер на фоне темно-серой грубой блочной стены, расчлененной нишами-экседрами. Рядом – крепостная стена. Все машины едут дальше, но я решил, что нам надо начать отсюда. И мы, под дождем и ветром, прошли весь город, точнее пустошь на его месте, с колоннами и руинами стен – до агоры, похожих на Нимфеум мокрых серых руин, и до неприветливого моря, на котором мощный шторм.
От него мы пошли к театру. Он неплохо сохранился, хотя, конечно, не как Аспендос. Его особенность в том, что построен он не по греческому образцу, когда театр опирается на холм, а по римскому, на ровном месте, когда уклон трибун достигается с помощью сводчатых конструкций, словно Колизей.
Мы попали в него за 20 лир на двоих. Тут никого нет, кроме нас с мамой. Шторм, ветер, холод, хлещущие струи дождя. А я фанатически лажу по мокрым камням, как в прошлом году в Белгород-Днестровском, и снимаю... Промок до нитки, и едва не погубил автопарат (он почти перестал снимать).
Мама хочет в машину, но я тащу ее к храму Аполлона, через туристическую часть города, под все тем же ужасным дождем. У берега ветер выворачивает зонт, но зато перед нами, прям на берегу моря, пять великолепных бело-желтых канилированных коринфских колонн – в сторону садящегося в море солнца.
Скажите, что я не архитектор в душе, когда мне все это так важно! Рядом руины храма Афины, чуть дальше – цепочка экседр. И мы тут снова одни – благодаря погоде...
Мы насквозь мокрые, я хочу в дабл – и предложил куда-нибудь зайти. Мама выбирает кафе «Барон» на берегу, очень убогое место. И пока я посещал дабл – заказывает по бокалу вина, мне пиццу, себе креветок. Невысокий лысоватый официант в черной куртке очень любезен, знает по-русски, приносит маме плед. Потом обоим чай – причем откуда-то из соседнего заведения. Оттуда же скоро появляется бутылка вина в ведерке со льдом (очень по погоде!). Я чувствую, что меня хотят развести, и это обойдется папаше Дорсету в кругленькую сумму, но стесняюсь встревать. Креветки оказались двумя огромными монстрами, якобы прямо из моря, с картошкой и блюдом салата, которые мы не заказывали. Я пью лишь очень немного из огромного бокала, хотя услужливый официант уверяет, что ничего не будет, немного вина за рулем – это нормально.
– Понятно, проблемы-то будут у меня, не у него, – комментирую я.
И снова прошу чай. Так что пьет в основном мама, уверенная, что иначе простудится. Потом она просит турецкий кофе, а я – счет. Что ж, я ожидал, что он будет большой, но он превзошел все: 390 лир! Вино стоило 150 лир, 160 лир стоили креветки (по 1600 р. каждая). Ни разу за предыдущие два дня мы не тратили столько в наших мощных походах по «Метро». Это почти 8 тысяч рублей, чуть ли не 200 евро. Отдали последнее, а остатки вина я забрал с собой (специально сохранил пробку).
Зато дождь стих. Но едва 13 градусов и ветер. Желания ехать в Анталию нет никакого (а я это планировал). Прошли через городские ворота, поснимал мощные руины рядом с театром – и поехали домой.
Около «Азуры» появилось солнце, зато дождь снова льет, как из ведра. И радуга – одним концом упирающаяся прямо в наш дом. Остановился и стал снимать. Огромные апельсины валяются прямо на дороге, сорванные ветром, словно в декабре в Израиле мандарины.
Допил бутылку «элитного» вина, действительно очень вкусного. Залез в интернет – и тут письмо от Мангусты.
Она рада, что мне понравился фильм («Анна Каренина»). Хочет фото моего путешествия и квартиры. Спрашивает, не могу ли я найти работу архитектора в Турции? Мол, за меня было бы куда спокойнее, чем в России... Что это значит? Она за меня беспокоится?
Но ответ я получу не скоро, так как проблемы с головой продолжаются, и она обещает ответить не раньше, чем через неделю или десять дней. (Почему мне достаются такие странные возлюбленные?) Однако накатал ей большой ответ про Турцию, например, про турок: они вообще оказались мирными и ненапряжными. Никакого фанатизма и понтов. Провинциально, но человечно. Хотя какой-то особой душевной тонкости тут ждать не надо. Они даже не могут понять, когда я по московской привычке уступаю пешеходам дорогу (и сигналят мне в спину)...
В ЖЖ, в ФБ молчу – а ей пишу. Очень хочется с кем-нибудь поговорить глубоко.
А ночью смотрел «Человека, которого не было» Коэнов, с Макдормонд – эстетский, черно-белый фильм, который уже когда-то видел, но забыл. И лег почти по-московски, в пять.

С утра солнце, сильный ветер, отдельные облака. Моя цель – Перге, в двадцати км от Анталии. Якобы был основан сразу после Троянской войны. Во все том же 334 г. до н.э. он столь же мудро и без боя сдался Александру Македонскому, а в 188 г. до н.э. все так же мирно вошел в состав Римской империи. Бывал в нем апостол Павел – в свою первую миссионерскую экспедицию в 53 г. В VII в. город аналогичным образом опустел из-за арабских набегов (жители переселились в лучше защищенную Анталию)...
Еду быстрее и спокойнее: уже и трасса знакома, и дождя нет. От трассы до Перге – пара километров. Остановился между римским театром и стадионом. Театр закрыт на ремонт – без всяких признаков его. Стадион открыт и бесплатен. Он относительно неплохо сохранился, вмещал 12 тыс. зрителей и был крупнейшим в Малой Азии (234х34 м). Уклон трибун снова осуществлялся за счет хитрых сводчатых конструкций.
Некоторые места стадиона (он же ипподром) сильно разрушены, некоторые почти в идеальном состоянии. С верха трибун увидел сам город – и впечатлился его размерами и грандиозностью руин. Я не ожидал.
Вплоть до 1922 г., как пишет Д. Крылов (в путеводителе, который купила мама в Москве), руины Перге находились в прекрасном состоянии, но потом здесь стали добывать камень для соседней турецкой деревни… Тем не менее по количеству прилично сохранившихся руин он и теперь едва ли уступает знаменитой греческой Олимпии.
Прошли к нему через проход под трибунами (все они в рабочем состоянии). Вход в город стоит 15 лир, в дополнение купил альбом про город.
Сам город лежит за изрядно высокой римской стеной, вход через римские ворота. За ними довольно скоро стоят сильно руинированные ворота эллинистической эпохи (III в. до н.э.).
А сбоку от ворот – крупнейшие в Памфилии римские бани (II в.), почти действующие. В них и в самом деле утрачены лишь перекрытия, и сквозь проломы пола прекрасно виден гипокауст: римская система обогрева помещений, когда теплый воздух проходит под полом от находящихся вне дома печей. Эту систему позаимствовали турки для своих турецких бань, дав им имя «хаммам» (или дали арабы, а турки сохранили). Все это я рассказываю маме, как гид.
А рядом бессмысленно шествует стайка молодых турок, четыре юноши, две девушки, одна довольно симпатичная, да и другая ничего, только нижняя часть тяжела. Постоянный смех, глупые фото, как принято.
Справа от ворот тянется очень красивая колоннада – по периметру вокруг агоры, в центре которой цокольная часть круглого храма богини удачи Тихе. Сохранился один угол, перекрытый балками антаблемента. К колоннаде примыкают подсобные помещения с сохранившимися портиками. 
Колоннады разной степени сохранности сопровождают вдоль главной улицы города, посередине которой идут остатки террасированного водовода (канала). Кончается улица Нимфеумом с уцелевшей лежащей мраморной скульптурой богини реки Кестро (без головы), около которого находился источник. Сверху нимфеума – отличный вид на перспективу улицы.
Над городом на вершине столовой горы когда-то был Акрополь (следов не видно). От главной улицы отходит боковая, еще целиком не раскопанная. Мама дошла лишь до стены за аркой. По улице можно дойти до руин палестры, а, чуть выше – до вовсе не раскопанных еще новых римских бань (надо думать – «северных», если первые звались «южные»). По дороге приходится шагать через полузасыпанные землей колонны. Огромная руина была той же системы, что и уже осмотренная – однако густо заросла каким-то вьющимся растением, отчего стены выглядели очень привлекательно, словно на романтических картинах XVIII века. Подобрал и опустил в рюкзак два обломка нулевой ценности – ибо таких тут тысячи. Ночью здесь ничего не стоит упереть колонну или капитель, столько их валяется на земле.
На обратном пути к нам пристал местный черный археолог и стал настойчиво предлагать мне древние монеты. Причем первые были явно копиями. Но потом, увидев «знатока», он достал «настоящую». Зеленоватая бронза с полустертым изображением и надписями. Я спросил: сколько? 250 лир. Отказался. Он стал добиваться, сколько я готов заплатить? 50. Нет-нет, хотя бы 200! Я отказался, но он не отступал, снизив до 150, потом до 100. Но я был неумолим. И он, вроде, отстал, но вдруг опять возник – и стал уговаривать на 70. Нет, 50 – и только. И он согласился. Я не был заинтересован в покупке, поэтому мог ставить какие угодно жесткие условия. 50 лир, на самом деле – это 1000 р., не так уж и мало за зеленую монетку. Притом что в этих нерытых местах их можно найти тысячи.
В этот момент в пустой город и поперли туристы. Видел даже волосатого. В магазе при входе купил две открытки с античной танцовщицей, найденной тут, а на площади я спровоцировал маму купить каменную голову бородатого человека, хеттско-вавилоно-ассирийской внешности. Может быть, и архаически греческой. А к ней в компанию – удивительную каменную лягушку.
Мама устала, но мне все мало – и я иду к закрытому (на «реконструкцию») театру. Театр, на склоне холма, хорошо сохранился, вмещал 12-14 тыс. зрителей (42 ряда). Он огорожен забором, но меня это не остановило. Обошел забор, отделяющий его от дороги, и по высокой кустистой траве, колючей и скрывающей ямы, пошел, среди брошенных античных камней, к основной ограде, сетке на столбах. Вдоль нее поднялся в гору и нашел проделанную кем-то дыру, через которую и прошел. Нет таких театров, которые не покорит русский турист!
Стены театра отлично сохранились. Но входы в него заделаны железными решетками. Поснимал сквозь них, забрался по камням на основную стену, на уровне сохранившихся арок, и  стал снимать отсюда. Сцена полуразрушена, но все равно театр очень красив, очередной мой театр. Я их словно коллекционирую.
Мама просит ехать домой, но я настаиваю, что надо хотя бы мельком взглянуть на Анталию, ее древнюю часть, ворота Адриана. Находясь так близко от нее – глупо было бы не посмотреть на ее старый город. Она предлагает поехать завтра, но я уверен, что все надо делать сразу.
Для удобства я настроил навигатор – и он благополучно завез меня черте куда, на другую сторону города, на улицу Ататюрка, но не ту, что была мне нужна. В магазине сантехники выясняю правильный путь и снова настраиваю навигатор, но не на улицу Ататюрка (Ататюрка в Турции как у нас Ленина), а на маленькую улицу недалеко от ворот Адриана. И навигатор привез нас в самый центр, тут сомнений нет, ибо проехать практически нельзя. Поэтому я запарковался, причем очень хитро – в каком-то дворе, принадлежавшем какой-то официальной организации и перегороженном забором и воротами. Зато очень близко от известной антальской Башни с часами, красным минаретом мечети Йивли, руинами старых ворот, более новой мечетью.
Мама уже раздражена и требует, чтобы я скорее нашел свои ворота Адриана. И при этом спорит со мной насчет правильности направления. Но я же ориентируюсь, как журавль, летящий в ночи. Просто я не хочу спешить. Я радуюсь людям, толпе, шуму, запахам из кафе и молодым девушкам, многие из которых на удивление симпатичны, чего не ожидал от турчанок. Видел и несколько местных волосатых.
Улица, по которой мы идем, в середине засажена высоченными пальмами, словно мы где-то в тропиках. Спокойный, теплый, солнечный вечер. А мама все ругает меня, что я отказался ехать завтра, когда можно было бы походить по городу без спешки.
Наконец, мы дошли до ворот императора Адриана, построенных в честь его посещения города в 130 г., зажатых между двух башен, римской и сельджукской. Ворота даже лучше, чем на фото, ибо мне только тут стало ясно, что они сохранились абсолютно идеально. Даже кессонированный свод не пострадал.
От ворот начинается вымощенная мрамором, как в московском метро, улица старого города. Улицы, как положено, узки, дома – с характерными турецкими балкончиками-эркерами (позаимствованными крымскими татарами), почти упирающимися друг в друга, – как правило хорошо отремонтированы и приспособлены для туристской жизни. Во многих – сувенирные лавки, рестораны в красивых двориках, с деревьями и даже бассейнами. В лавках продаются местные ковры очень хорошей работы. Жаль, у нас нет денег.
У руин римских терм стоит старинная мечеть со срезанным минаретом, Кесик. В конце концов, улица выводит на обрыв антальской гавани, к римской башне II в. с местным названием Хидырлык: мощный цилиндр на кубическом основании. Глубоко внизу море, скальные обрывы, красивые горы в темнеющем небе. Но мама уже не в себе, поэтому спешно веду ее к машине.
Да, это главный прикол – из лабиринта улочек точно выйти к машине, хитро запаркованной в маленьком дворе недалеко Башни с часами. Мама уверена, что я не найду машину, но я нахожу ее легко – а заодно остатки римских стен, тут и там вкрапленных в кривые улицы старого города, который и сам по себе по-восточному живописен. Да, хорошо бы погулять здесь подольше...
Ребята во дворе, где я запарковался – успели закрыть ворота, едва мы стали выезжать. Но они же их и открыли, по нашему требованию. Я настроил навигатор на обратный путь – и он повел нас по ужасным ночным улицам, каким-то техническим проездам, по которым я сам никогда бы не поехал. А потом вывел на ремонтирующуюся улицу, по которой надо ехать в пробке 4,6 км. Она перешла в длинный бульвар Аспендес – а он в нужную нам трассу.
 Не скажу, что я не устал, и что 160 км ночной дороги – это лучшее, о чем я мечтаю. Главное – не задремать. Если сперва я ехал в плотном потоке, то потом он разрядился – и я несусь 130-140, почти не встречая скоростных соперников. Ехал почти два часа и приехал бы быстрее, если бы не сплошные светофоры Алании. В Махмутларе доблестно работавший навигатор стал глючить, предлагая ехать совсем не тем путем, к которому мы привыкли и который был, очевидно, самым прямым.
Дома мама очень быстро сделала обед, ибо мы до 9 местного и 11 московского времени ничего не ели. Украсил каменной головой, лягушкой и археологическими камнями из Перге полки ужасного шкафа – и стало чуть-чуть лучше. Лег с дневником писать о Сиде. А о Перге уже не было сил.
 
После двух дней гонок я устал, да и интересных доступных объектов больше нет, поэтому сегодня решил никуда не ехать. По предложению мамы пошел с утра в бассейн, где я был в полном одиночестве, не считая девушки из фитнеса за стеклянной стеной. Бассейн – узкий и длинный, не очень глубокий. Неплохое качество дизайна, включающего плитку, дерево, синее стекло. Время ничем не ограничено, но и желания маньячить, как в Назарьево, нет. Поплавал, полежал на соломенной кушетке, овеваемый теплым воздухом, снова поплавал, снова полежал. Тут можно заснуть.
Юная девушка из фитнеса провела мне экскурсию по банно-оздоровительным помещениями «Азуры». Турецкий банщик-массажист обругал русскую баню, еще, впрочем, не работающую: мол, это мазохизм – хлестать себя вениками! И пользы, якобы, никакой. И стал рекламировать платные услуги, включающие очистку кожи, грязевые маски, массаж и прочее. Показал турецкую баню, то есть «хаммам». Такие я видел в Ханском дворце в Бахчисарае и в Евпатории.
Я предпочел сауну, очень удачную, с запахом эвкалипта в горячем воздухе. Жаль, нет бассейна поблизости. Омылся в хаммаме. Первый раз я хоть как-то приобщился к турецким баням. При этом из скромности оставался в плавках. После омовения посидел в местной «парной», которая была слишком мягкая на мой вкус – и снова ушел в сауну, где мне нравится гораздо больше. Вернувшись в турецкую баню окатиться – нашел там турка, лежащего на центральном каменном столе с подогревом. Подогрев очень легкий, но приятный. Собственно, это и есть цимес турецких бань, как я накануне объяснял маме: тепло идет снизу, через камни. Поэтому они совсем не жаркие, с русской баней нет сравнения. А ей русская баня не нравится.
После душа в раздевалке я пошел общаться с молодым турецким заведующим игровым залом. Он показал мне боулинг, 10 лир в час, бильярд, 15 лир, пинг-понг. Он хорошо говорит по-русски, спросил меня: откуда я? Из Москвы? А конкретно? Сам он с Чистых прудов! Вот ведь!
Европезированные турки – милейшие люди. Русские по сравнению с ними кажутся жлобами или снобами с воровскими представлениями о чести. Отсюда сплошные понты, хамство и тотальное недовольство. Возможно, турки не имеют богатого (блатного) бэкграунда, что так прет из всякого русского, но зато со средним турком легко, а с не очень интеллигентным русским – как правило тошно.
Потом мы катались с мамой по городу и магазинам, гуляли, покупали сувениры, сидели у моря. И я не мог перестать грустить. Ничего меня не радует. Путешествие в 50 лет с мамой – в этом есть какое-то извращение. Пусть она очень мила, услужлива и на все согласна.
Как странно сложилась моя жизнь.

Турецкую крепость Мамур, на окраине города Анамур, я нашел сам – на карте южной Турции. У Крылова о ней ни слова. Все же моими главными точками интереса были как всегда античные города, руин которых в Турции – что грязи.
Но на фото крепость выглядит очень эффектно и совершенно сохранившейся. Не столь важна была крепость, сколько какая-то цель по новой дороге, ибо ездить в сторону Анталии мне надоело. Хотелось увидеть берег и Турцию с другой стороны от нас.
Сперва шоссе было такое же, а в большой (по виду) деревне Газипаша оно стало даже трехрядным... И пальмы посередине. Но почти тут же шоссе исчезло, превратившись в узкий серпантин, разительно напоминающий тот, что идет от Алушты к Судаку. Да и виды, горы – очень похожи. Я, как и Рома, очень люблю серпантины, тут можно показать все мастерство вождения. Но я ехал медленно, дорога была неизвестная, я не спешил, то и дело останавливаясь, чтобы снять вид. Поэтому ехали больше двух часов – 120 или 130 км.
  Кстати, арендованная машинка, «Reno Clio», местной сборки, – весьма мне понравилась: резвая, устойчивая, неутомительная.
В Анамуре я спросил на заправке про крепость по-английски. Заправщики ничего не знали, и английского тоже. Но когда я показал заправщику фото на карте, он убедительно махнул рукой вперед и сказал «Кале». Ах, да, татарское «Кале», как я забыл!
Скоро мы увидели указатель на какое-то «Келе», я решил, что тут имеет место фонетическая трансформация, и свернул. Но это оказался просто небольшой понтовый приморский поселок.
В нем мне махнули рукой дальше вдоль берега, в сторону горы.
Крепость Момур лежит прямо на трассе, в конце долины, в самом узком месте между морем и дорогой. Она была возведена на месте античной, «подобно прочим анатолийским крепостям», как сказано на табло пояснений. Ее римский вариант был построен в IV столетии, в начале XIV в. ее захватил Махмут Бей (сельджук, надо думать) – и значительно ее перестроил. После чего она получила имя «Мамур» – «процветающая». Ее площадь – 20 000 кв.м, имеет 39 башен. Крепость ремонтировалась в XV и XVI столетиях – и в таком виде дошла до наших дней.
Два часа мы бродили по трем ее частям. Я долго лазил по стенам и башням и все снимал, снимал. Такая каменная игрушка, мечта детства. И стоит хорошо,  прямо на берегу, защищая начинающуюся здесь долину. Сразу на запад за крепостью – широкий песчаный пляж и эвкалиптовое лукоморье.
Это самая южная точка турецкого средиземноморья, и в какой-то книжке или путеводителе было сказано, что с нее виден Кипр. Кипр не был виден. Были видны красивые острые горы и банановые теплицы в долине.
Еще в крепости есть средневековая мечеть, сложенная из блоков с рядами плинфы. В какой-то момент с минарета стал орать звукозаписанный муэдзин. Мечеть при этом закрыта, а мама уже хотела было войти. Видел и цветущую среди стен мимозу.
Пока я лазил по стенам, она набрала камней, как я в Перге, но простых, которые почему-то ей понравились.
Ходить по старинным лестницам и стенам требовало определенной смелости. У нас такой аттракцион просто запретили бы. А здесь приветливый смотритель не только не запрещает лазить, но и сам предложил мне по-английски забраться на главную башню и снять самый красивый вид на крепость.
Пока я лазил по главной башне – мама исчезла. Оказывается, ее пригласили в кассовый домик, угостили чаем и показали альбом с фото, которые делали посетители. Очень много фото с черепахами, что живут в крепостном рву. Несколько фотографий весьма экзотичны, например, как черепаха рожает яйцо. Или фото варана. Я тоже видел его, но не успел снять: он забился в щель между крепостными камнями, был виден лишь хвост.
Мне было предложено расписаться в книге отзывов. Сперва я просмотрел ее и не нашел ни одной записи на русском языке, при этом нашел две на польском. Последняя запись на английском языке гласила, что ее автор не пожалел, что ехал к крепости три часа. Я согласился с товарищем, что и высказал в своей первой в данной книге русскоязычной записи.
Меня тоже угостили чаем, пока я листал альбом.
И снова гонка по серпантину. Тут я был в своей епархии, не оставив ни одному турку никакого шанса меня обогнать. Дорогу я знал, фотографировать не останавливался, зато испытывал азарт показать крымский класс. Вспомнил, что говорил Коту в Греции, а теперь маме: что там, где серпантин и плохие дороги, – самые красивые места. Он тоже боялся моего вождения, как теперь мама. Как Лесбия и Данила на Тенерифе.
Не доехал, долетел за час сорок. Повесил крючки для полотенец – и пошел гулять.
Купил сигареты и выкурил первую в парке Махмутлара, в полном одиночестве. Очень крепкие для меня, даже слегка цапануло. Пуст не только парк, но и весь городок.
Пока гулял, сделал великое открытие: цветущие апельсиновые деревья пахнут так же, как сирень. То есть – их задумали как одно растение, только одно оказалось на юге, а другое… В общем, догадал его черт не там родиться. Однако выходит, что апельсин и цветет и плодоносит сразу, – очень странно. И опять услышал цикад: да, они уже поют. Не думаю, что всю зиму, когда здесь был минус и погибли все бананы...
Дошел до «Джибеджи», комплекса, в котором мы жили осенью. Как-то он не попадался, словно исчез. Нет, стоит, кафе прикрыто прозрачными пленочными щитами, за ними сидят люди.
Назад я шел от города в гору чуть более 20 минут. Подъем очень щадящий, во всяком случае, ночью и без жары.

Этот день был весьма скучным: очередная поездка в «Метро», очередная полная тележка вещей, включая гладильную доску. Но маме мало: заставила остановиться у модного мебельного магазина, где мы купили ковер на каменный пол – за 400 лир. Она очень довольна.
В Махмутларе я припарковался на берегу, напротив «Джибеджи». Мы сошли на пляж, где в море по пояс плескался турок. Он оказался сотрудником местного пляжного кафе, принес нам три матраса на три лежака, которые нагло заняла мама, предложил чай. Я не мог уступить турку и для самоутверждения искупался в хорошо просоленном, но бледно нарисованном Средиземном море, если мое моржевание можно назвать этим громким словом. 15 градусов, не больше (чтоб никто не обольщался). Вспомнил этот рассол. А ведь думал, что обойдусь. Первое купание в году, хорошее начало.
Сел на лежак, надел куртку и выкурил сигаретку. И тут на лежаке меня укусила оса, а маму – веселый местный щенок гиеновой раскраски. Он просто хватал ее руку зубами и дохватался...
Дома я повесил настенные часы, которые быстро перестали работать. Сварил рис.
И уже пора ехать. Сдал ключи от машины и саму помытую машину, даже с бензином. На ней я накатал примерно 700 км вдоль берега, на самом деле охватив лишь чуть больше 300 км побережья, с возвращением к месту ночлега. Сотрудник фирмы, что мне ее выдал, был очень доволен.
Вечерняя, а потом ночная поездка в Анталию. Дорога стала совершенно знакомая: автоматически определяю, где мы едем, что сейчас появится. Проехали поворот на Сиде и поворот на Перге.
Выехали мы под тучей и ветром, но в Анталии тихо. Долго-долго таможенники тормошили мой рюкзак. Я боялся, что найдут монету из Перге, которую я хитро спрятал в кошелек, среди других русских монет. Не нашли. Видимо, искали что-то другое. Зато отобрали недопитое вино и сок.
И вот опять самолет. Такая дежурная пытка, плата за удовольствие, как беременность.
С полполета я стал смотреть кино. Жаль, пропустил Крым – ибо сижу у окна, и нет облаков. Всюду снег и огоньки поселков, напоминающие загадочные фигуры. Как странен мир с высоты!

***

Нанятый мамой «бомбила», тот же, что и отвозил нас в аэропорт, ждал нас во Внуково, как и было задумано. Я чувствую, что от него пахнет алкоголем. Вот ведь – ничего не боится! По дороге он говорил о зиме, продолжающейся в конце марта, мощнейшем снегопадом, завалившим Москву и область.
Я вспомнил Киев, где еще хуже, объявлен выходной в понедельник, чтобы очистить улицы. Машины почти скрылись под снегом, люди катаются на лыжах и сноубордах на Андреевском спуске! (Я видел фото ЖЖ-френда.) Завалило и Берлин, и Уэльс (вместе с его овцами).
Да, тут зима в полном разгаре, мороз -15. И то, что я увидел у дома – несколько обескуражило. Хорошо, что Боря прокопал дорожку до ворот и от ворот до дома.

Сегодня при хорошем солнце и -1 я три часа разгребал снег, который выпал за время моего отсутствия на сяку с третью, то есть на сорок сантиметров, в некоторых местах и больше. Даже машина не выехала бы, да и ворота не открыть. Я швырял его в сугробы на высоту своего роста и выше. Сугроб напротив гаража достиг высоты забора. Необходимость швырять так высоко – самое утомительное. Такая у нас весна.
А на дороге за воротами – бутылки, коробки и прочий мусор с самозаведшейся помойки. Я не могу представить себе такого в Турции. Собрали с мамой в пакет. А люди ходят мимо, как ни в чем не бывало.
Кидаю снег и размышляю о себе. Чем я не доволен? Философ должен быть одиноким, это для него лучшее состояние. Для поэта, художника, может быть, нет, но для философа – точно! А не им ли я мнил себя прежде всего? Не эта ли генеральная установка была сделана мной в 17-18 лет? Жить совершенно иначе, чем живут все люди, жить более правильно, свободно, не ловиться в их ловушки, не исповедовать их взглядов, не разделять их ценности! Они – жертвы, не они владеют ситуацией, а ситуация ими. Они ищут себе иллюзорные объекты стремления, потому что не знают подлинных, потому что им скучно с собой, потому что они не способны соединить причину со следствием. Потому что они не способны быть ответственными, жить, как взрослые люди.
Я тоже попадал в ловушки, я тоже проявлял слабость и делал ошибки. Ошибка – есть следствие слабости, желания словить немного удовольствия и проскочить по самому легкому варианту, получить больше, чем дал.
Лишь теперь, когда я один – я в праве жить так, как я хочу. У меня есть сильная ответственность в виде Вани – и все. Но это даже хорошо: я могу что-то дать другому человеку. Ни у кого нет права что-то требовать от меня, выполнения каких-то обещаний, например. Мне грустно, что я не могу обнять другого человека, поласкать, поцеловать в губы и глаза, говорить с ним о глубоких вещах – но, но, но... Женщина будет убивать во мне философа и сбивать с моего пути (если б только знать, что это такое?).
Я очень долго жил не своей жизнью – и это тоже было важно. Я не спал, как Даса, я не пережил все во сне: я прошел этот путь в реальности. Притом с лучшей из женщин. Нет, это не майя, это важная часть моей жизни, огромный материал и подлинность. Не мечты, не литература. Это я сам в разных ситуациях, в которых я проверял себя на верность тем или иным догматам.
Я не мог победить на этом поле, если я изначально не считал его своим. Это был компромисс и попытка узнать чужое. Желание жить с большей безопасностью и комфортом. Ибо с другим не так холодно, как одному. И еще надо найти этого другого, который захотел бы мучиться с тобой рядом. Ибо совместная жизнь – не шутка.
На самом деле, все очень просто: этого идеального другого нет, совместная жизнь тяжка вообще и в частности, мне она не подходит, потому что будет отвлекать от главного и любимого, что в ответ вызовет раздражение. Все это я тысячи раз проходил, бессмысленно начинать снова.
...Я уже писал это, даже, может быть, много раз: с собой договориться можно (хотя и трудно), с другим – невозможно. Можно совпасть на время в общих интересах... Хотя совпасть с собой тоже удается на время, поэтому одни и те же «истины» я повторяю себе много раз, а потом словно забываю. То есть помню, но они уже не действуют, не объясняют, не утешают.
Все словно зависит от выброса того или иного гормона. Выскочил он почему-то, например, потому что потребовалось героическое усилие – и ты чувствуешь себя бодро, уверено, все тебе ясно и все хорошо. А не требуется подвиг – и ты тоскуешь, лежа в ванне, как маленький. Поэтому состояние покоя оказывается состоянием тоски: не появляются стимулирующие гормоны, мышление работает вхолостую, без какого-либо качественного скачка. Это – тупик.
Увы, в тупике можно жить долго, просто боясь что-то совершить и менять. И иногда я вижу себя этим боящимся, сидящим в тупике. А иногда – мудрым философом, живущим, как надо.
Где правда?

Вчера был в Москве – и снова не видел Кота, который, как и накануне, пошел на курсы. И мне все не удается передать ему подарки. Зато получил деньги за два месяца, поговорил с Тамарой о Ване. Она призывает отдать его в спорт, мол, спорт очень хорошо организует. Но уже поздно, да и невозможно.
По дороге к метро позвонил Алле Потаповой, выловившей меня в Турции. Она предложила встретиться после ее работы. И я поехал в «Библио-Глобус», где купил томище Ялома и «Любовь во время чумы» Маркеса.
На углу Кузнецкого и Рождественки сидел человек и отлично играл на пиле. Кстати, часть Рождественки сделали пешеходной.
Мы встретились около «Джаганата». Когда-то я привел сюда Мангусту – после показа ей Мархи. Алла заказала латте, а я... ну, конечно, мате! Его мне подали в калебасе с трубкой и чайником. Калебас оказался треснувшим и тек. И мне выдали другой, с новой заваркой.
Я рассказывал о Турции, Алла – о своей работе, постоянных авралах. А еще о своих курсах мануальной терапии или остеопатии. Авторитетно заявила, что головная боль легко лечится массажем шейного участка позвоночника и основания черепа. Мол, кровь застаивается в голове – и отсюда боль. Сам мозг не болит, болят какие-то там связки или перегородки (?). Но у тех, кто принимает много лекарств, сосуды теряют эластичность – и снять головную боль массажем становится проблемой.
Это актуальная тема, ибо обе «моих» женщины страдали ужасной головной болью. Хорошо было бы попробовать, насколько это действенно? Помню, Мангуста в Крыму активно искала массажиста, и именно для шеи, но так и не нашла.
Говорили и о свободе, доступной отнюдь не всем. Алла уверяет, что созрела изменить свою жизнь, совершить что-то авантюрное, например, нанять массажный кабинет.
Она предложила пойти в гости к ее знакомым, Вите и Марине, бывшей девушке Холодильника, которую я отлично знаю. Витя Р. – художник и дизайнер. Общаясь с ним по телефону, Алла заявила, что приведет к ним «удивительного человека». Чего только о себе ни услышишь.
Жили они в конце Каретного ряда, куда мы пошли пешком – с заходом во двор дома, где в 88-ом я снимался в кино. Он все еще стоит и все так же заброшен.
Двор похож на питерский. Дом – дореволюционный, подъезд – страшно понтовый, но лишь на уровне первого и второго этажа. На четвертом, где живут Витя и Марина – он совершенно обычный. Но квартира у них совсем не обычная: это такое единое пространство, разделенное перегородками из толстых, вертикально стоящих досок, покрашенных под бук. Доски стоят с просветом. Оказывается – это основа старых перегородок. Пол – в совершенно дачной половой доске, потолок в вагонке. Посередине главной комнаты – что-то типа подиума, заваленного материалом для необычных светильников, что делает Витя. Длинная двойная кровать, разделенная самодельным столиком, причем часть кровати может превращаться в вертикальную или наклонную спинку, удобство чего я потом оценил.
Марина стала блондинкой, еще больше похудела. Стала заниматься ювелиркой. Молчалива и спокойна, как и прежде. Витя – невысокий человек с еврейской фамилий, с сединой, забавной внешностью, чуть-чуть напоминающей Васю Флоренского. Очень активный и общительный. Сразу предложил покурить продукт – через длиннющую пластиковую трубку эксклюзивного образца, зажигающуюся специальным пистолетом. Продукт был гидропоникой – и немедленно вставил. Отчего вечер превратился еще в более специфический. Марина курила электронную сигарету. «Не так вредно», – сказала она, зато курила без остановки.
С Мариной я говорил о Речном Вокзале, где у нее однокомнатная квартира, в которой они делают ремонт под сдачу. Близкая тема. Оба они активно подыскивают массажный стол-лежак для Аллы, компактный и переносной. Витя советует Алле ехать в Таиланд и заняться массажем там.
– В Тулу со своим самоваром! – стебусь я.
Но он очень любит и пропагандирует Таиланд, как лучшее место для жизни. Он даже снял с друзьями какой-то рекламный фильм.
А потом он вдруг заговорил о Коле, сыне Аллы, – и стал его ругать, да так мрачно и сурово, что я понял, что Аллу и Витю что-то связывает. Потом из слов Вити о том, как он надеялся, что Коля что-то от него унаследует (в смысле характера, мировоззрения), и что он разочарован, что этого не произошло, – я понял, что они жили вместе. Оказывается, жили всего год, а потом просто общались. Странные надежды: я жил с Данилой вместе 20 лет, причем с его младенческого возраста – и то не надеялся на это. И совершенно справедливо: он почти ничего не взял – или совсем ничего. Коля же взял, по его словам, лишь одну вещь: видеть во всем негатив. И этим ужасно разозлил Витю.
Он не мог соскочить с этой темы, хотя Алла настойчиво просила его об этом. Даже перешла в свое, уже знакомое, агрессивное состояние, когда с ней лучше не спорить. Поведение Коли ей самой не нравится, его компания, образ жизни, как он общается с ребенком, но все равно у нее к нему особое отношение, и ей неприятно, что его ругают. Притом что ругает даже не отец – да и – разве нет другой темы?
Тема, наконец, нашлась: процесс оплодотворения – по материалам просмотренного Витей фильма, где этот процесс был изображен как безжалостная война, в которой солдаты-сперматозоиды гибнут миллионами, и лишь одному в лучшем случае удается достичь цели, яйцеклетки, которая все равно его убьет. Для женского организма и яйцеклетка, и сперматозоиды являются враждебными сущностями, от которых она (женщина) якобы защищается... И теперь свой сексуальный контакт он воспринимает очень трагически, будто он отправляет на смерть миллионы живых существ!
– Так и потенцию можно потерять! – заметил я. И тут же стал возражать: не надо воспринимать сперматозоиды как живых существ. Это не так. У них нет личности и даже полличности. Притом что соревнование сперматозоидов реально существует – и побеждает сильнейший и быстрейший.
Алла удивилась, что сперматозоид, от которого она произошла, был такой шустрый, ибо она очень ленива и пассивна. Я стал угорать: она вообразила, что у сперматозоида тот же характер, что у нее, точнее, ей передался его характер. Тогда как он просто носитель информации, дискеты с зашифрованным кодом. Она же уверена, что генетический код влияет на него. Да нет же, как содержание письма не влияет на почтальона. Образ понравился Вите.
Но он не отступил от своей идеи войны в процессе зачатия. На самом деле, нарисованная им картина напоминает инициацию или даже Тибетскую книгу мертвых, критский Лабиринт, наконец. В общем, прохождение героем фольклорных преград – чтобы завладеть царевной.
В какой-то момент он удалился в соседний отсек к компу – и вдруг стал кричать в голос, вообразив, что стер очень важную ему информацию, которую невозможно восстановить. Я предложил Алле тихонько уйти, но она посчитала это невежливым. Она пошла выяснять, что случилось – и тут спокойная Марина нашла способ все восстановить. Вопрос был решен, и мы вернулись к чаю и разговорам.
Теперь говорили, естественно, о глобальной гибели информации, например, из-за исчезновения электричества. И способах сохранения и восстановления данных. Я предложил создать стелы на манер египетских обелисков – с закодированным знанием, с помощью которого можно за неделю пройти курс от первобытного человека до Эйнштейна. Витя предпочел кристалл, освещаемый солнцем, создающий на стене пирамид трехмерную графику – с так же закодированными культурными кодами. Я предположил, что древние так уже сделали, да кристалл упал и разбился – и вся задумка пошла прахом...
Так бы и болтали, да мне надо бежать на электричку. Простились очень тепло. Я словно вспомнил прежнюю жизнь, неглубокою, но веселую.
Как обычно после травы потерял способность ориентироваться, так что к метро меня вела Алла. Сказал Алле, что Витя напоминает типичного планокура, и все его телеги до удивления знакомы: такие же я слышал и от Холодильника, и от Юры Балашова, и от Ануфриева...
С поцелуем простились на Пушкинской. В начале первого она позвонила и проверила – не опоздал ли я? Совсем как ОК, это трогательно.
А дома меня ждет письмо от Мангусты – и даже ее рисунок. Она нарисовала себя – и очень хорошо. У нее определенно есть талант, что я всегда и говорил. Голова ее стала лучше, но не совсем. Хочет устроиться на курсы помощи детям-аутистам в Иерусалиме, но на это нужны деньги, в том числе на дорогу.
Я написал про теорию Аллы насчет головной боли и посоветовал, коли она так тянется к медицине (ее предки-медики все-таки дают себя знать), – заняться массажем. Руки у нее сильные. И большая востребованность, не то что у художника. Одновременно коллега мог бы делать ей массаж шеи...
Потом вывесил фото Сиде в ФБ и поболтал со Стивеном. А план товарища Жукова все еще слегка тащит.

Вчера за бильярдом подумал, что я люблю людей сильных и гордых. Но не в ницшевском смысле. Что же я сам веду себя непонятно как, точнее ощущаю себя таким слабым и беспомощным? И словно выпрашиваю милости у тех, кто придет и приголубит?
Понятно, что «слабость велика, а сила ничтожна», но как это надо понимать? Все мы слабы. Слабость велика не тогда, когда ведет себя слабо, а тогда, когда вопреки себе порождает силу. Именно слабость нуждается в силе. И когда она не прячется за чужую силу, а копит в себе вызов – это великая слабость. Именно эта слабость, благодаря упрямству и опыту слабости – становится настоящей силой.
Именно так начинается творчество. Потому что слабости, чтобы стать сильной, надо творить добавочные возможности, придумывать оружие и компенсировать себя с помощью фантазии и воли.
Хватит ощущать себя раздавленным – это не украшает. Быть сильным – очень сложно, и это достойная задача для свободного человека.

Кот избрал верный способ избавиться от меня: теперь каждый раз, когда я звоню, он едва не кричит – как я не вовремя позвонил, как он занят и не может со мной говорить! Занят же он – игрой. И оторваться никак не может. Это тогда, когда он вообще берет трубку. Последнее время он вовсе не берет – и мне приходится звонить Лесбии.
Сегодня я просто «бросил трубку». А ведь хотел приехать к нему – подарить подарки из Турции.
Убирал очередной снег, не очень много, но очень устал! Немного общался с Мангустой. Основная тема – ее рисунок. Я учу ее заочно. И несколько боковых тем. Впрочем, ни на какие боковые и даже центральные темы она не отвечает – если они слишком серьезны. У нее опять мигрень, она в поисках новой работы – и ей не до серьезных разговоров, во всяком случае, со мной. Но общение вполне дружеское.
Читал дневник 07 года: несколько отличных картин! Надо чаще в них, дневники, заглядывать, это порой интересно, как роман.

Ну, вот, прошло и 1 апреля, сбор племен. Сбор был слабый, не в пример прошлым годам. Пришли лишь пережившие зиму и неиспугавшиеся первого в году дождя. Иначе говоря – столпотворения не было. Самым геройским подвигом было дойти от анархо-метро до памятника монархо-писателю по бульвару, превратившемуся в кривой каток. Пьяным лучше не соваться.
Когда я появился у памятника около пяти – здесь было человек 50. Увидел Алхимика, а потом Эйсу, с которой обнялся и заговорил о Крыме, куда она хочет попасть летом.
Тут неожиданно появился Синоптик с палкой. Он зримо воплощал загадку Сфинкса, а при встрече ронял палку, чтобы обняться – и какой-нибудь пионер или пионерка кидались, чтобы ее поднять. Ну, или ее поднимал кто-то из нас. По количеству ударов железной палки о гранитные плиты можно было судить о плотности встреч. К его глухоте прибавилась авария. Не везет человеку! Хочет поехать «умирать» в Краснодар.
Возник Макс Соболев, без палки (!), бодрый – и красивая, вся в фиолетовом Аня Баркас. Подошел Пудель, стал жаловаться, что устал от работы. Хочет скопить денег и летом приехать ко мне. Этого же хочет и Бриз с герлой. И Макс – но в Жаворонки. Конечно, нашел Нильса с Машей. Подошел Саша Иванов, Лида, жена Скорпиона, Саша Художник. Сольми с сиреневыми волосами махал, как обычно, белым знаменем с красным сердцем.
Столкнулся с Аней, экс-женой Юры Голландского из Севастополя. Она бросила Юру, бросила Севастополь и нашла нового молодого человека, тоже волосатого.
Дождь и холод искушали героев, но все равно не могли победить их закалки и многолетней преданности идее. Женщины как обычно удивлялись, как хорошо и молодо я выгляжу, а я как обычно отвечаю, что пью кровь девственниц, ожидая очевидного вопроса: где ты таких берешь? Но ни разу не дождался.
Подошли Мафи с Аллой, Оля Серая, которая рассказала об умирающей кошке и Вере. Чуть-чуть пообщался с Йоко. Пожилые дети цветов говорили о здоровье. Его осталось мало, и оно неожиданно превратилось в ценность. Поэтому почти никто не пил, в отличие от более молодых, необстрелянных.
Кстати, Пудель рассказал, что Слава Копылов лежит на Каширке с опухолью позвоночника. Все один к одному. А Макс Соболев рассказал историю про знакомого попа, «святую личность», с которым познакомился в ночи после аварии. И вот недавно он разбился насмерть на машине.
– Я хочу понять, почему таких забирают, а такое говно, как я – живет?! Должен быть в этом какой-то смысл?..
Помокли – и втроем с Мафи и Аллой решили пойти к метро в кафе. Чтобы не подвергать себя экстриму – пошли не по бульвару, а по тротуару. Алла похвасталась, что арендовала-таки кабинет и провела первый сеанс. Даже заработала деньги. А первым ее пациентом был Мафи. Бесплатным, естественно.
В кафе к нам присоединились Макс и Аня. Я рассказывал о мусульманстве, причине запрета на вино. Мафи и Макс обсуждали какой-то коммерческий проект, нашли время!
Втроем мы вернулись на Гоголя. Людей стало больше. Поговорил с Настей Минской, приехавшей стопом! Она угостила меня чаем. Архип Ахмелеев, певец-гитарист, хотел предложить мне какие-то тексты для публикации. Увидел Олю Джа в инвалидном кресле, которое толкали ее сын и его друг. В компании Хоббита, еще одного высоко чувака и детей – покурил ее продукт, совсем не стесняясь. Заговорили о возрасте. И мы с Хоббитом оказались одногодками, хотя Оля Джа думала, что я всех тут старше... А я вспомнил, как подвозил одного из ее детей после концерта Умки в «Форпосте» – «забытого» там Шамилем... Помог поднять кресло на подиум памятника.
Думал увидеть Лесбию, но ее не было. Очень странно. Еще помок – и втроем пошли в японское кафе у метро, где взяли чай и два постных блюда на троих для пробы. Одно типа дранников, другое – блинов с овощной начинкой. Жаль, у них не было ничего крепкого: весь день я отказывался от всякого алкоголя...
В кафе мы сидели не меньше часа, пили чай за успех Аллы, ненапряжно болтали, например, о детях, о невозможности для некоторых из них понять математику. Да что там математику – даже определять время по механическим часам (Ваня)!..
Я сказал о часах – и тут вспомнил о времени и электричке – и заторопился. Алла предложила вписать на ночь, но я отказался. Успел на предпоследнюю. Ночью она снова проверила: добрался ли? И я рассказал, что самым героическим было дойти от платформы до дома  – через лужи и лед.
Пока ел – посмотрел «Часы» по Каннингему, любимому писателю Мангусты, с Николь Кидман и Мерил Стрип. Посвящается Вирджинии Вульв. Сделан сильно, хотя режиссер наполнил его гомосексуальными намеками.
В почте ждало письмо от ОК, полное милых слов. Она пишет все грамотнее, старается. В отличие от Мангусты, которая сама напоминает мне Вирджинию Вульф из фильма – с ее головными болями, голосами, характером. Но у Мангусты, вроде, нет тяги к самоубийству. С этой стороны мне больше вспоминается Лесбия. О да, Лесбия, возможно, еще больше похожа на Вирджинию Вульф. Только она нашла для себя игры на компе – и так забывается. Муж Вирджинии был писатель-еврей, невероятно терпеливый и заботливый. И она ему так отплатила!

Два дня делал сводный пипл-бук для ФБ. Сегодня вывесил с комментариями. И перекрестный пост в ЖЖ. Драл из пипл-буков не всегда своих, но в основном. Вообще-то, вывешенное – лишь жалкая часть архива, но в данном случае я исходил или из личного участия в событиях или знания людей, чьи фото я вывесил, как бы демонстрируя эпоху (и себя в ней). Мои друзья уже завалили ФБ альбомами и фото, ибо волосатые очень любили фотографироваться, была у них такая слабость. Да и было, что фотографировать, ибо они точно были красивее окружающего фона. Можно сказать, лишь они одни его и украшали. И снимали друг друга как какие-нибудь архитектурные достопримечательности. Ни одна стройка коммунизма не была так задокументирована, как волосатые задокументировали свой поход. Если бы с текстами у них было так же хорошо. Ленивы, ленивы!
В общем, подчинился законам ФБ (не слово, а визуальность) – и внес посильный вклад в увековеченье эпохи. Чтобы все знали, какие мы были красивые.
И тут комменты и лайки как посыпались! И новые друзья. Прокомментировала и Мангуста. Но не Лесбия, которой в пипл-буке так много!
Давно не выходила в сеть? Единственный ее лайк был на рисунок Спу.
Теперь готовлю Париж 89-го. Все должно быть показано.
И при этом весь день плохо себя чувствую, даже спорт пропустил, лишь немного погулял. Думал, заболел, но, вроде, нет. Может быть, сердце сбоит?

Известно, мы не ценим счастья, которое у нас есть. Пока были отношения с Мангустой, я не ценил их. Теперь не ценю их отсутствия. Вообще отсутствие отношений.
То есть, отношения с Мангустой я, конечно, ценил, но не в полную силу. Теперь хочется найти новые отношения, но при этом сохранить возможность жить своей жизнью, валяться в постели, не трепать нервы. А ведь это невозможно.
Странно, ниоткуда появившуюся Мангусту я готов пустить в свою жизнь, а людей, которых я знаю гораздо дольше – нет. У Мангусты есть какое-то сходство с Лесбией – в сильном и требовательном характере. В том, что ее трудно просчитать.
В общем, мне еще хочется немного завоеваний. Но на моем острове для этого нет места.

Вчера на мой остров прибыла Алла Потапова. Сделали глинтвейн из привезенной ею пачки и бутылки вина, которую купила мама. Сперва мы говорили втроем с мамой, потом смотрели турецкие фото с компа – и рекламный фильм про «Азуру».
Гуляли с ней по поселку и спорили о православии, порой очень шумно. Она все еще считает, что ей оно принесло пользу. Я не верю в пользу, православие делает человека лицемером – и только. Может быть, в начальный период он и делает все искренне – но это долго нет длится. И вся суть христианства базируется на воображаемых, абсолютно недоказуемых вещах. Вспомнил свою любимую воображаемую табуретку из чистых алмазов, на которую человек, тем не менее, вряд ли сядет, предпочтя ей корявинькую, но настоящую. И все делают так, даже попы. Что христианство, изначально ориентировалось только на смерть, на иное царство, на скорый конец этого мира. Отсюда и сверхтребования, невыносимые при длительном использовании. И когда выясняется, что конец не наступает, а завоеванное хочется сохранить, начинается лицемерие. Ну и т.д.
Потом едва не до 7 утра болтали вдвоем в моей комнате.
Алла объясняет суть остеопатии. Что все проблемы – от зажимов, что части тела «не дышат». Я вспомнил, как несколько раз под травой вдруг с пугающей ясностью чувствовал, что я зажат, прежде всего психически, но и физически тоже, как я всегда вооружен, начеку, в боевой готовности, напряжен, сдавлен своей броней, как я не могу расслабиться. Она считает, что проблемы от физики, я – от психики.
Говорили с ней и про секс, как она была поражена (в 12 лет) не только тем, как это происходит (это она уже знала), а тем, что все это делают, и ее родители, и вот все эти люди с такими серьезными лицами. Это же возмутительно!
Я вспомнил, как примерно десятилетний Ваня на даче на Воре был просвещен друзьями, как появляются дети. И обратился к Лесбии: «Значит, и ты это делала?!» Подумал и добавил: «Два раза!»
И напомнил, что они с этими лицами и на толчок ходят. Разве ее это удивляет. К тому же, как выясняется, не все с серьезными лицами это делают, бывают большие перерывы. Она подтвердила: да, у нее тоже бывает.
Она рассказала об ее первом муже, втором, с которым она не была расписана, романе с Тони Европейским, тогда индейце в красивой кожанке, другом Руслана. Он открыл ей мир хиппи, травы и магического сознания. Она призналась в своей новой любви второму «мужу», на этом их отношения кончились. При этом она не знала, что у Тони есть жена и ребенок: влюбилась с первого взгляда!
Говорили о психологии и любви, что за нее выдают, как действует механизм влюбленности. Она показала мне свой ЖЖ и ЖЖ своего второго мужа, с которым поддерживает отношения. Это противоречит утверждению Лесбии, что женщина, заведя нового возлюбленного, сразу забывает всех прежних. В отличие от мужчины. Алла из этого сделала вывод, что у нее мужской ум и характер. Но у Лесбии ум и характер тоже не особо женские. Ум уж точно. А я, напротив, допускаю и знаю за собой, что из-за обиды на возлюбленную, нанесшей страшную рану, я ее обязательно возненавижу и выжгу напалмом все, что нас связывало... Хотя по прошествии времени я успокоился. Вот и с Лесбией я совсем успокоился, посчу ее фото, как ни в чем не бывало.
Алла права насчет своего «мужского» ума: она умна, у нее сильный характер, с ней интересно говорить. Есть в ней и гордость. И она очень хорошо ко мне относится. Но, слава Богу, ничего не говорит, лишь бросает намеки. А я демонстрирую желание остаться свободным, ругаю молодые влюбленности за неопытность, когда люди садятся в великолепный скоростной автомобиль, умеют на нем разогнаться, летят, наслаждаясь видом и скоростью, но не умеют ни управлять, ни тормозить. Опытность появляется к 50 годам, когда рулить-то уже нечем.
Я хвалю любовь вообще, как удивительно счастливый опыт, когда жизнь звенит и заполнена разноцветным светом. Но надо понимать, что это просто выброс эндорфинов, что это не навсегда, что отношения либо лопнут, либо превратятся в обыденность. При этом я несколько раз вспоминал брак с Лесбией, его хорошие и плохие стороны, причины его продолжительности и его краха. Я уже могу говорить об этом без боли, будто о кино, в котором мы когда-то снимались...

С трудом проснулся в два. Около четырех поехали в бассейн. Первый раз я везу сюда другого человека. Алле бассейн очень понравился, но она быстро устала. Она думала, что плавала не сорок минут, а полтора часа.
Поговорили о феномене времени:
– Ощущение бОльшего времени связано с количеством усилий относительно обычного уровня, – сказал я.
Народу немного, все действительно хорошо. Потом еще погуляли по территории санатория, спустились к озеру.
Мама за это время уехала с ночевкой к Киселевой – с явным намерением оставить нас вдвоем, чтобы у нас что-то произошло. Но это невозможно.
Поели – и поехали на акцию Фонда Сатурналий в «МосХаос» на Баумана 11, куда меня пригласила Маша Львова, одна из участниц мероприятия.
Поехали на машине, чтобы не думать о времени и электричках. Доехали довольно быстро по мокрой нечеткой дороге. Давно я не был в центре. Ехал по тому же маршруту, по которому я столько лет ездил из Жаворонок на Потаповский. Это место все еще во мне, насмерть.
Место этот фонд выбрал достойное: промзона, даже вход найти не легко. А вокруг страшные складские корпуса, военизированная проходная, сразу за которой – «Музей советских игровых автоматов». Этот неожиданный и странный музей в подобном месте хорошо подготавливает сознание к тому, что будет дальше. А дальше – мрачная заводская территория и темный проезд-проход с огромной лужей, через которую кинуты что-то вроде мостков. Никаких опознавательных знаков, словно идешь на тайную сходку подпольщиков. Да не войдет непосвященный!
Конспирация соблюдалась и дальше: темный входной полуподвал, темная лестница и почти темные и неотапливаемые помещения самого МосХаоса, новой местной художественной площадки. Название отлично передает суть: ничего, кроме хаоса тут нет – объектов, помещений, света (в те моменты, когда он все же появляется). Собственно, это эстетика Винзавода или Газгольдера, но еще более утрированная. Голые стены, хрупкие конструкции перекрытий, трясущиеся под ногами, печки-буржуйки в двух отапливаемых помещениях в разных концах огромного ангара, склада или экс-цеха. В обоих музыка. Между этими точками тепла на двух этажах произвольно разбросаны загадочные объекты современных художников, доступ к которым иногда искусственно затрудняется импровизированными оградами из деревянной тары и веревок. Тара – вообще главный инструмент оформления. Света или нет совсем или он резко бьет в глаза. В особо темных местах публика ходит со свечами. Какие-то произведения я смог разглядеть, лишь освещая их фонариком. Другие сами светятся на разные цвета. В общем, устроители превзошли даже освещение Эрмитажа. И натуральный уличный холод! Поэтому центральный объект третьего этажа сделан из живого снега.
Нашел работу Маши Львовой: «Танец», смесь Матисса и Малявина. Картина из пяти частей, висящих в несколько рядов, и с определенной точки они должны восприниматься как нечто единое (как загодя объяснила мне задумку Маша – и как я объяснил Алле и случайной девушке). Но не воспринимаются.
Встретил парня с 1 апреля, который вспомнил, что «имел честь возлежать на моем достархане». Удивился, что я тут.
На третьем этаже есть неплохая деревянная скульптура типа ангела, инсталляция снеговиков и псевдоснежная кинокамера в центре (из монтажной пены). Еще несколько объектов с лампочками и нитями.
Вдруг увидел Фули. Босиком на этом холоде и бетоне. Он работает истопником при печах. Печи стоят в двух огромных, условно изолированных, помещениях в двух разных концах ангара – в них музыка и чай. В одном помещении просто что-то электронное, в другом, где расположен, как я понял, штаб Фонда Сатурналий, новой художественной тусовки, звучит пронзительный женский вокал певицы Азизы: «лучший голос Чехии», как назвал ее Юра Балашов (через час ее сменила Лена Кауфман) – в сопровождении «Оркестра неизвестных инструментов», в числе которых Гермес Зайготт (за пультом), Юра Моно (на электрокларнете), трубач из «Бригады С», гитарист, басист... Из известных «неизвестных» инструментов наличествует лишь сукозвук Юры Балашова. Оформлено помещение своеобразно, как все тут: в дальнем конце большая печь-конвектор (вариант буржуйки) с грудой дров, большой самодельный деревянный стол, лавки, в середине огромная лежанка со светящимся шаром, в другой половине играет группа. По неоштукатуренным кирпичным стенам висят картинки. Свет прихотливо меняется, народ сидит, лежит и снует. У стола знающие пароль могут получить китайский чай. Тут же откровенно курят траву.
Само собой, время от времени натыкаешься на знакомых и почти родственников. Народу очень много, главный тип публики – молодые тусовщики. Некоторые украдкой пьют, хоть это тут не приветствуется. Музыка, публика, свобода, оформление пространства, налет самодеятельности и подпольщины – все это напомнило мне калифорнийские эйсид-тесты. Без эйсида. Тут можно стать «хай» и так.
Увидел Данилу и Галю, они поздоровались кивками. Нашел Машу Львову, с которой поговорил о выставке и о музыке. Был найден и Сережа Ануфриев в тибетской шапочке с чапаевскими усами (с которыми, в добавление к лысой голове, он стал напоминать Гурджиева). Попалась и Оля Бекова, которая делала объект из свечей...
Я долго слушаю, гляжу на девушек, многие из которых в полутьме кажутся очень симпатичными. Мне тут хорошо, особенно когда, вслед за Машей Львовой, подсел к столу и стал пить горячий чай. А за спиной была печь. Труба, уходящая в наскоро сделанную кровлю с деревянной обрешеткой – была ужасно пожароопасна, но тут никто не обращал внимания на такие пустяки.
Я сидел, смотрел на красивых девушек и радовался, что у меня нет отношений ни с одной, и я не стремлюсь к ним. Имея связь с женщиной, я слишком завишу от ее настроения, увлечений, капризов, немощи. Завишу от желаний, которые она порождает. То есть мое положение совсем не плохо. Но не плохо и обратное. И любовь в свой начальный период великолепна! Случится – отлично, нет – ничего страшного.
Алла тусуется одна, нашла несколько знакомых, исчезла, появилась – и вдруг объявила, что здесь Лесбия. Это меня удивило, я думал, что Лесбия совсем уже никуда не выбирается.
Я не знал, увижу ее или нет, хотя почему-то хотел увидеть, хотя бы для того, чтобы поговорить о Коте. И Алла привела ее – и ткнула в меня пальцем.
Мы поздоровались. Через некоторое время я подошел к ним с чаем, спросил, как жизнь, почему она не была на 1 апреля? И она, видимо в очередной раз, со вздохом, стала объяснять: работа, надо гулять с собаками, пока Ваня на курсах, дождь...
Я попросил ее выйти из помещения, чтобы лучше друг друга слышать – и стал говорить о Ване, как он реагирует на мои звонки. Она ничего этого не знала. Она уверена, что он ничего против меня не имеет, что он просто играет. Я и так знаю, что он просто играет – это больше всего меня и тревожит. И мы долго рассуждаем, что можно и надо сделать с ним, компом (я предложил забрать комп до лета). Она согласилась, но, тем не менее, он прочел много Шекспира, я могу проверить. Но я не могу – мне уже несколько раз не удалось доехать до них, со мной просто не говорят. А я всего лишь хотел привезти подарки.
Она выглядит хорошо – и говорили мы хорошо, при полном понимании. Не хотелось расставаться, странно...
Потом еще послушал музыку, попил с Аллой чай, поучаствовал в зажигании объекта Оли, поговорил с Юрой... Помещение выбил сын Кобзона Кирилл. Юра рассказал об их грандиозных планах, огромном ремонте, мастерских, биеннале. Пригласил в свою мастерскую. Я снимал симпатичных девушек со свечами, тут ходит много таких, словно в храме. В довершение посмотрел на рисунки Пепперштейна – и мы пошли к машине. Полпервого – навстречу нам идет огромная толпа молодежи. Живая музыка кончилась, но веселье продолжается.
Всего за 40 минут мы долетели до Жаворонок – по паршивой дороге с двумя авариями: пол-Минки в ремонте, ничего не видно, шоссе петляет...
Под виски, чай и Кампари посмотрели по моему предложению «Невеста была в черном» Трюффо. Черный юмор, проложивший дорогу Тарантино. Поговорили о кино, которое Алла неплохо знает – и я предложил пойти «дормир». Впрочем, сел за комп, смотрел ЖЖ и ФБ. Два дня спустя Лесбия все же лайкнула мой хип-альбом. Какой успех!

После процедуры остеопатии мы поехали с Аллой на концентр Федорова и Волкова в ЦДХ. Концерт был объявлен презентацией нового альбома. Сперва на этот концерт звала меня Алла, но вчера она вдруг потеряла задор и больше склонялась остаться в Жаворонках и продолжить упражнения. Я видел Федорова и Волкова на компе – и не был сильно впечатлен. Слышал и записи, и интерес к ним был тоже умеренный. Но музыкантов лучше слушать вживую, к тому же все же какая-то культурная жизнь в моей ссылке.
И я сподвиг ее поехать, причем на машине, потому что на электричке (после курса остеопатии) мы уже не успевали. Хорошо, что мне не удалось дозвониться до касс ЦДХ и узнать: а) цену билетов, б) что их нет.
Уже у ЦДХ выяснилось, что наплыв публики невероятный, и билеты от 2 тысяч и выше, но их нет, есть с рук за 3,5. Для проформы зашли в кассу – и там нам вдруг предложили билеты «без мест» всего за тысячу. Оригинально и прогрессивно.
Людей без мест в зал не пускают, пока люди с местами не займут их. Без места был и Коля Александров, с которым я встретился в толпе, пожали руки. Он прошел по своему журналистскому удостоверению.
Пока ждал – ходил по павильонам всяких микро-галерей и смотрел шедевры советской живописи 50-60-х: полоскание белья в пруду, раненный комиссар, занятие спортом, отдых в Парке культуры и отдыха (советский вариант «Завтрака на траве»), то есть массово, культурно, здорОво и без стриптиза.
После третьего звонка запустили и нас. Кажется, что людей «без мест» не меньше, чем людей «с местами».
Сперва мы с Аллой расположились на ступеньках, потом я предложил сесть на два свободных места. И мы отлично устроились, не хуже тех, кто платил всю сумму.
Леонид Федоров пел в манере «АукцЫона», играл на акустической гитаре с примочками. Владимир Волков, с кудрями, в белой рубашке, соответственно играл на контрабасе и рояле, шестиструнной виолончели, какой-то архаической «скрипке» – но это больше для понтов. Федоров, играющий на гитаре боем в дворовой манере и поющий с надсадом и непонятно – это такой рафинированный панк. Элегантный Волков – это такой рафинированный джаз и авангард. Странное сочетание и составляет весь цимес. Я не большой любитель «АукцЫона», но тут мне понравилось все, а кое-что даже весьма: крепко, страстно, профессионально, в меру необычно.
Я был один из немногих, слушавших их вживую в первый раз. Многие узнавали песни по первым нотам и хлопали. Половина вещей, как я понял, были старые и не с «нового альбома».
В конце концерта вышел Коврига и объявил, что в честь двадцатилетие «Отделения Выход» в Москве состоится такой как бы фестиваль, который начнется вот-вот, а закончится в начале июня – с участием Умки, «АукцЫона», Федора Чистякова, Пети Мамонова и пр. То есть,  если погоды и не будет и вообще ничего не будет, в этом городе будет, чем заняться.
А на улице тем временем мокрый снег. А Аллочка хочет продолжать – и зовет к Вите или Юре Балашову, у которых всегда есть трава. Или хотя бы в кафе. Но я все отвергаю – и мы несемся в Жаворонки в море воды, в темноте.
В Жаворонках снег покрыл асфальт белым покрывалом. И пока я ставил авто, Алла делала узоры подошвами сапог.
Мама была на д/р Тани – и быстро ушла. Мы поели, посмотрели клипы с Аллой в ВК – и фильм «Лабиринт фавна» Гильемо дель Торо, по ее предложению. Так себе, детский сад. Напомнило советское детское кино 60-х.
Я прочел небольшую лекцию по поводу мифологии и сказок – и Алла назвала меня смесью Ивана Царевича и Серого Волка (за мою клокастую бороду). Это лучше, чем Иисус и Иуда, как когда-то назвала меня Света Борисова.
В разговоре о кино вспомнили Джармуша и «Предел контроля», который ей очень нравится. Смеялась весь фильм, особенно когда «он» поедал бумажки шифровок или заданий, составлявших единственную еду героя. Я предположил, что бумажки были, как положено, пропитаны LSD, и тогда все приключения героя, в том числе совершенно невозможные – просто психоделическое путешествие.
– А причем тут предел контроля? – спросила она.
– Я вижу, ты не читала Тома Вулфа, его «Электопрохладительный эйсид-тест», иначе знала бы, что контроль было едва ли не главным словом во время LSD-трипов кизиевской тусовки «Мерри Пренкстерс».
То есть я сходу расшифровал фильм.
А потом болтали наверху под музыку, что ставила Алла из своего журнала. Она ругает женскую грудь, бесполезный и неудобный предмет, а я вспомнил слова Артема Троицкого в разговоре с Борисом Моисеевым много лет назад по ящику, почему он предпочитает женщин: потому что у них есть спереди такие мягкие штучки... Штучки ее развеселили.
На этот раз долгих разговоров не было. И я уже один сидел в сети и отвечал Мангусте, написавшей мне, что Даша участвовала в первой в ее жизни пацифисткой акции у стен тюрьмы №6, где томится молодой отказник от военной службы. Ее туда пригласили друзья с детьми. Мангуста предложила ее поздравить, что я и сделал.
Еще она собирается возобновить «монументальную жизнь» в Зихроне (то есть продолжить заниматься мозаикой) – не найдя приемлемых перспектив с аутистами. Чему тайно рада. И я тоже. Спросила насчет моего снега. Думала, наверное, что шутит.
Лег в семь, как обычно.

Встал в два, в четвертом Алла провела со мной новый сеанс, причем наставила, что я должен лечь на бильярдном столе, но для меня это святотатство. Я поделился с ней тем, что вычитал вчера в сети про остеопатию в женском сообществе «Ева»: там ее усиленно хвалили, при этом одна дама написала, что неопытный остеопат может принести много вреда. Алла возразила, что от остеопата вреда быть не может, даже от неопытного. И хвалила мое физическое состояние. Что ж, это одно из моих достижений. Моя физическая форма много лучше, чем была до операции.
В седьмом мы пошли на станцию – и она уехала в Москву. Каникулы Бонифация закончились.

Сильный и оригинальный дух – самое важное в человеке. «Дух» есть условное обозначение глубины личности, удельного объема «я». Как он формируется, откуда берется, за что дается – загадка. Но именно духом один человек отличается от другого. И даже одаренность (и опыт, как правильно заметил студент в «Фаусте») не заменят духа, его «бездн» или их отсутствия.
Лишь из этих глубин рождается новое. В том темном колодце изначального страдания всего мыслящего бытия.

Был сегодня у Вани, вручил подарки: куртку, что подарила мне мама, но я решил передарить Ване, турецкий рахат-лукум, монету из Перге, провезенную сквозь таможню, и лягушку из Перге – для Лесбии.
Кот прямо от порога объявил, что Леша напился и может приехать, и он боится, что возникнет скандал. Что Лесбия просила его прогнать Лешу вон, если он приедет пьяный, и поэтому Кот предложил мне уехать побыстрее.
– Я знаю Лешу сто лет, и его не боюсь, – ответил я.
– Пьяный он может устроить провокацию, – заявил Кот.
– Я знаю, ничего, я найду, что ему ответить...
Странно, как точно он описал поведение Леши. Я лишь удивился, что Леша снова стал пить. По словам Кота, он уехал в воскресенье нормальным, поехал к приятелю и там напился, не ночевал, звонил пьяный...
И ведь это не первый раз, если верить рассказам Светы, как он, пьяный, избил ее. Я не стал рассказывать этот случай Коту: с моей стороны это выглядело бы некрасиво, словно я хочу посеять в Коте презрение к нему.
На этом тема Леши кончилась – и мы заговорили о новом увлечении Кота – RAF’ом: это он прочел статью Саши Тарасова. Он опять объявил, что хочет постричься – и я, как всегда, стал отговаривать: длинные волосы были у арабов «священным знаком свободы». И что Мухаммед сперва носил длинные волосы, как все арабы, но принес их в жертву Аллаху, как самое ценное, как свою свободу, потому что «ислам» значит покорность – Богу.
Он рассказал, что хотел бы снять вторую часть «Мертвых душ», сочинив ее сперва, причем в ней было бы несколько вариантов судьбы Чичикова.
– Может быть, тебе заняться кино? – предложил я.
И стал рассказывать про хорошие фильмы, которые посмотрел: «Выпускник», 67 года, с Дастином Хоффманом и песнями Саймона и Гарфанкеля, знаменитой «Миссис Робинсон» в частности, оказывается – героиней этого фильма. И «Бульвар Сансет».
Проверил дневник и заставил заполнить его за три недели. Поговорил с ним об его ужасной учебе и старательно внушал напрячься на оставшиеся полтора месяца, чтобы не пересдавать летом, чтобы у нас не было проблем со школой. Даже предложил забрать комп, чтобы у него не было соблазна. Сравнил его зависимость от компа и игр с зависимостью Леши от алкоголя. В декабре без компа он резко поднял успеваемость. И Кот неожиданно признал, что, может быть, это имеет смысл.
И я уехал. Пробыл всего чуть больше часа, Лешу не встретил. И, ни к кому не заезжая, поехал в Жаворонки, писать.

Бильярдом можно проверить многое: настроение, собранность, уверенность. То очень плохо, то, как сегодня, тридцатью ударами я забил пятнадцать шаров. Кажется, никогда так быстро я не заканчивал партию, словно какой-то дух помогал мне. И залетало то, что не могло и не должно было залететь, сверху, сбоку и не в ту лузу.
Всякая игра отражает играющего, особенно если он не дилетант в ней. Как и каждый концерт музыканта. Поэтому так не похожи ни партии, ни концерты.

Сегодня по моей просьбе Алла купила билеты на «АукцЫон». Совсем недавно я сожалел, что никогда не был на их концерте, даже вспоминал, как хвалила их концерт Ира Нестеренко в конце 93-го или в начале 94-го.
И меня зафрендила Рада из «Терновника». Кстати, всего несколько дней назад после концерта Федорова и Волкова мне сунули флаер с приглашением на фестиваль, где она должна была выступать в числе прочих (неизвестных мне) групп. Естественно, не пошел.
Вечером позвонил Коту и пригласил его на «АукцЫон». Он ничего о нем не слышал и обещал подумать.

***

Философская позиция очень хрупка, в отличие от стихийно-жизненной. Если ты вступаешь в отношения с человеком, у которого превалирует позиция стихийно-жизненная – он тебя переиграет. Как тяжелая планета – он притянет тебя в орбиту своих интересов, земных, насущных, «настоящих». Рутина существования, банальность и повторения будут раздражать тебя, но в том и заключается сладость стихийности, что она кажется естественной, понятной, минимально конфликтной. Она ослабляет твои мускулы, выпрямляет желания и мысли и просветляет взгляды – до полного их исчезновения. Да и зачем они нужны, если ты понял, как надо жить, научился жить и, в целом, у тебя все нормально? Ну, да, выросло пузо, плешь и со здоровьем нехорошо, зато есть другие радости и плотно заполненное бытие. Былой тоске и сомнениям некуда вклиниться. Главное – грести не задумываясь, на полном автоматизме. И ведь ты не ноешь, ни от кого не зависишь, как прежде, ты сам создал свое место, ты даже можешь оказать помощь менее удачливым. Ты – победитель.
Другой вопрос: можешь ли ты узнать себя, наложив себя теперешнего на свой образ в юности? Где тот человек, куда он исчез? Почему тот был так красив, а этот – так безобразен? В нашем портрете отражается наша жизнь. Но мы не можем спрятать его в шкафу или в запертой комнате. Чаша разбита, вино вытекло, но так даже легче: не надо бояться расплескать, уронить. Ты победитель, потому что вышел из запертой комнаты, и тебе все равно: любят тебя или не любят, восхищаются или нет. Насрать! Победителю по большому счету уже на все насрать, потому что он больше ни о чем не переживает. Чего переживать о банальности, в которую превратилась твоя жизнь, или об этом уроде, в которого превратился ты сам? Пьеса почти или совсем сыграна. И об этом тоже нечего переживать: стихийность о тебе позаботится, как она заботится о каждом. 

***

Желание разрушать себя – это юношеское желание: здоровья еще много, а жизнь кажется несносной. Ее надо подсократить и нейтрализовать с помощью разных убийственных, но приятных практик.
Юность уходит, уходит здоровье, облик, ранимость – а привычки остаются. И люди по-прежнему культивируют разрушение, как единственный ответ.
Поддерживать сложную форму жизни тяжело. Лучше всего человеку удается простое, то есть самоубийство. Человек делает для него все возможное, и лишь крепость природы (породы), которую он никак не может приписать к своим достижениям, порой спасает его.
Человек суть самоубийца, которому легче убивать себя, чем сохранять и улучшать.

Про женщину: ставить себя в зависимость от существа, пусть красивого, но слабого и во всем противоположного тебе, с другим опытом, привычками, жизненными целями – это архиглупость.
Конечно, можно сослаться на принцип дополнительности, когда одна часть пары компенсирует недостатки другой и поддерживает в трудную минуту. Но эта вторая половина порождает больше проблем, чем ты имел бы без нее. А недостатки надо учиться компенсировать самому. Автономность – хорошая вещь, хотя я не за изоляцию, как у Японии или Китая. Жить своей жизнью, объединив себя с кем-то – невозможно. Надо лишь не бояться ее и видеть в ней смысл.
Приближая другого человека – ты отрываешь дорогу скандалу. А это унизительно, это невыносимо! Я объелся этой пищи и больше не хочу. Я и с Мангустой так резко порвал отношения, что мы попали в скандал, хотя и виртуальный. Но даже и такой скандал разбудил всю мою идиосинкразию.
Или, например, попасть в ситуацию 94-го года? Я до сих пор вспоминаю его с ужасом. Это хуже больницы. Даже 04-й с ним не сравнится, хотя тоже был «великий» год.
Некоторые и правда бывают так обожжены браком, что избегают любых повторений. Еще раз увидеть, как женщина превращается в дракона, в змею – нет, хватит, больше не надо!
В общем, пусть моя жизнь в чем-то пуста, неполнозвучна, зато в ней нет скандалов.

***

Жизнь – двоякий процесс: она разрушает иллюзии юности и выбивает почву из-под ног. Но из этих же руин и надгробных камней она возводит новую стену: умения жить на скудном пайке реальности. И так восстанавливает равновесие. Главное – чтобы второе успело появиться до полного разрушения и смерти первого, нашего детского «я», которое в ужасе от крушения его игрушечного мира может панически шагнуть с подходящей крыши.
По виду безжалостная, жизнь, как танцующий бог, разрушает и строит, сметает ложное и слабое, вставляя уцелевшее в новую постройку. В лучшем варианте уцелевшее само становится архитектором этой постройки. Принудительную и случайную форму, позаимствованную из детства, задрапированную покрывалами иллюзий, адаптированных под нашу слабость и невежество, она переделывает в крепость, в бункер, в быстрокрылый самолет. Тут все зависит от упорства и одаренности архитектора. Покалеченный от падений с лесов, но, тем не менее, живой, теперь он может позволить себе творить из реальности, крепкой, шершавой, непредсказуемой, причем творить на свой лад, а не лад реальности или ее худших подмастерьев, отражающих «дух времени». Творить из своих нервов и прошлого, создавая новую землю под ногами, среди хляби, в чаду всего разрушенного – в убежденности, что новое будет лучше старого. И пусть нет прежних помощников, зато его собственное мастерство выше.
Надо только не бояться строить – until the end, как поется в одной песне.

***

Побывал на «АукцЫоне». А до этого встретился со Стивеном, а до этого был в клубе «Гоголь», чтобы купить билет для Кота. Но касса открывалась лишь в семь. Со Столешникова по Петровке, по Кузнецкому мосту, как к себе домой. Специально посмотрел памятник Воровскому на Лубянке, о котором вчера читал в ЖЖ. Очень экспрессивный и занятный. Нелепая, корявая поза, отлично передающая движение, выразительная рука, микеланджеловская голова...
Стивен предложил встретиться и выбрать место. И я выбрал «Му-Му» на Мясницкой. Когда-то я был здесь с Лесбией. И до «Гоголя» недалеко.
Очередь сперва отпугнула Стивена, но он взял себя в руки. В очереди мы говорили о рок-музыке (в связи с концертом), о концертах «Rolling Stones» и Боба Диллана. И Стивен удивился, что у нас так любят английский рок, не понимая, о чем поют группы... Я сказал, что для нас это был священный язык, а священный язык должен быть непонятным.
Мы нашли хорошее место у окна. И имели хорошие разговоры: сперва о Турции, где он тоже был (как и почти везде). Он достал книгу, которую читал: «Язычники и христиане, бурный век» («Pagan and Christianity, Age of Anxiety»), которую ужасно хвалил, цитировал, дал мне посмотреть. Поэтому говорили о христианстве, аллегорическом толковании Библии, мистике и древних культах, отголоски которых наполняют историческую религию, по сей день ставя ее адептов в тупик, для чего и нужны «аллегорические толкования». Иногда мелькал «калипсол». Стивену было интересно: имел ли Ницше трипы под чем-нибудь или вообще мистический опыт? Я предположил – нет. Единственная его «мистическая идея» – это теория «Вечного возвращения».
Еще он захотел знать, что я читаю, и я показал ему «Проект революции в Нью-Йорке» Роб-Грийе. Он слабо знал, кто это, пришлось мне кое-как объяснить, а заодно пересказать непересказываемый сюжет. По-английски это было совсем сложно.
Беседовали почти два часа – и я побежал в «Гоголь». Тут уже очередь. Билеты лишь за 1500. Купил и пошел встречаться с Котом у Кузнецкого моста. Фалафельная закрылась, зато живут несколько шаурм, рядом с одной из которых – точка сбора бомжей. С одной стороны бомжи и какая-то дикая молодежь, с другой – иностранцы и седой человек белоснежном пальто, белых штанах, белой ковбойской шляпе и с белой бородой. Пронзает глаз.
И сколько все же красивых барышень в Москве, меня всегда это удивляло. Надеюсь, что они хотя бы глупы. Да и как иначе, если они удовлетворяются такими уродами, как московские мужчины! Не всегда, конечно.
Я ждал Ваню 20 минут! Даже позвонил Лесби. И заставил Аллу ждать у клуба. Он стал оправдываться, что Лесбия пришивала ему пуговицу. 20 минут?! По дороге Кот хвастается, что заделался в школе фотографом, и директор доверил ему свой фотоаппарат. И он ужасно устал.
Мы опоздали минут на 10 – и еще 20 ждали, пока стали пускать. У входа был обнаружен Тиша (сын Леши DVD) с барышней – и Кот примкнул к нему. Впрочем на концерте он стоял все время рядом со мной и Аллой. Мы же встали около бара, на невысокой, но широкой ступеньке, позволявшей хоть что-то видеть.
Народу – страх! Душно, жарко. Мы с Аллой взяли по кофе, Кот хотел пива, но удовлетворился кока-колой. И удивился, что я не пью. Зато остальные пили очень много, особенно парень в красной майке по имени Леша, который сперва громко болтал с приятелем, потом стал кадрить Аллу, пытался спаивать ее, потом падал на всех. Это слегка портило впечатление.
Но несмотря ни на что – концерт был отменный. Это был настоящий клубный рок, когда тесно, душно, ничего не видно, плохо слышно – но все зашибись! Нет, слышно было неплохо, если бы не мешали некоторые не в меру пьяные личности рядом. Но это специфика концертов в подобных местах. Композиции были длинные, многочастные, словно в сонате. Налицо была «конфликтность» переплетающихся тем, никогда не доходящих до какофонии, счастливо разрешающихся в мощной коде с участием всех инструментов, а их было аж восемь, не считая обязательного Гаркуши со стиляжным чубом и в белом пиджаке с блесками. Это такой талисман группы, ее странная часть. Танцевал он немного, да и места на сцене не было. Чуть-чуть подпевал, свистел на свистульке, тряс маракасами.
Особенно понравилась духовая секция, делавшая хороший фьюжн и главный драйв. Был тут и Волков с контрабасом, уже не знаю как поместившийся на маленькой сцене. Сугубой концентрацией звука и тонко гармонизированного хаоса в маленьком помещении – от группы шел настоящий магический заряд, обнаживший подлинную квази-религиозную природу рок-н-ролла (если все это можно назвать рок-н-роллом): решение драмы жизни через экстаз!
Мне была интересна реакция Кота. Он явно никогда не был на таких концертах, ну, кроме умкинских, когда-то давно. Он оценил музыку, но частично, решил, что «они не так играют» и сами портят свои композиции. Прикол!
В конце концерта Гаркуша объявил, что завтра «АукцЫон» «улетает в Израиловку» и призвал желающих лететь с ними.
На выходе столкнулся с Филиппом Кусакиным, слегка поговорили. Я ждал, что он, как обычно, заговорит о Леше Борисове, но он молчал (может быть, щадя мои чувства). Опять встретились с Тишей и девушкой. Он пишет диплом о взаимоотношении Англии и Шотландии в XVII в. Ого! Надеюсь, использует материалы на языке. Они искали вписку на ночь – и Кот щедро вписал их в Текстильщики, предварительно позвонив Лесбии. И стал просить у меня деньги, но я не дал – ибо знаю на что. И помчался к метро, чтобы успеть на электричку. И Алла со мной – до метро. Я предложил ей опробовать остеопатию на Коте, который жаловался, что у него болит спина.
Болит-то болит, но энергии не занимать. Потом оказалось, что он с Тишей и девушкой сел в машину Насти Шуруповой – и они все поехали в Текстильщики. И приехали лишь к часу. Мальчик начинает взрослую жизнь. А не хотел идти.

Работаю с текстом о событиях лета 04-го, все пытаюсь сделать из этого роман, вроде «BV». И, естественно, вспоминаю. Например, какое удовольствие мне доставляло торжество над соблазном. Но для этого его надо было подпустить поближе, дать ему расцвести в полную силу. Тогда и победа над ним увесистее. Для этого я ходил по краю, а по мнению Лесбии – за краем. И все же я не сделал того, что на моем месте сделал бы любой.
В случае с Мангустой все было по-другому, проще. Не было соблазна, то есть это был совсем не тот соблазн. В нем не было ничего запретного. А ведь соблазн питается именно запретностью, если не целиком состоит из нее.
Если в случае с ОК у меня действовало правило: если нельзя, но очень хочется, то нельзя (тем более), то с Мангустой все было можно с самого начала. Поэтому все было так светло и легко. В эротическом желании не было ничего рокового и темного. Я никого не обманывал, ни у кого ничего не похищал. В этой связи не было даже тени неправды, возможности чьего-то упрека. Разве только Перца, по старой памяти, но у него тогда уже была своя возлюбленная, Натсла из Иерусалима.
Мне не надо было бороться с собой, скорее, наоборот, мне надо было доказывать себе, что мне это интересно, приятно. А ведь это было далеко не всегда. Я великолепно умею бороться с сексуальным импульсом, сразу загоняя его в беспросветную глубь, поэтому сигналы в основном шли от Мангусты. Именно она, как правило, была инициатором постельных приключений. Мне же сперва требовалось снять внутренний запрет на секс. Чужая инициатива удовлетворяла и моей гордости и моей осмотрительности: это не я соблазняю, следовательно, мне нельзя будет предъявить претензий, что, мол, мне давали то, что я так просил! Я не просил. И не ко мне снисходили. Поэтому я никому ничего не должен. (Не люблю быть должником.) Да и страсти во мне ослабли, это самое либидо.
В случае с Мангустой владение собой выражалось в прерванном акте. Мы же ни разу не пользовались предохранительными средствами, настолько я был уверен в себе и ответственен. Я даже в самый сладчайший момент не терял голову. Мангуста ужасно боялась, но при этом доверяла мне, «опытному трахальщику». То есть мы не оступились даже на сексе, на котором было оступиться легче всего. Мы оступились вообще не понятно на чем. С моей стороны – на гордости. С ее – ? Ее любовь вдруг стала гаснуть без всяких видимых причин. Может быть, тут тоже была гордость, ущемленное самолюбие, уязвленность, питающаяся из какого-то непонятного источника. Мне уже не узнать.
Как и то, что когда-то хотела сказать мне Лесбия про свои грехи.
Такая вот она, любовь.

***

Соблазн питается из запретного, если не состоит из него целиком. Что значит запретное, скажем, в применении к любви: когда двое не свободны. Или один из двоих.
Нас окружают запреты, мы сами активно создаем их, пытаясь укрыться от самих себя. Человек – существо несчастное. То, что все животные делают свободно, человеку все это запрещено. А ведь человек – точно такое же животное, просто с надстройкой из рефлексии и рефлексов. Мы не можем предавать людей, на которых рассчитываем, как на главную свою защиту. Или которые рассчитывают на нашу (когда мы сами породили в них это заблуждение). Мы не свободны в любви и страсти, при этом постоянно искушаемся ими. И они могут быть как факторами обновления, так и причинами необратимой катастрофы.
Обычно эротическому желанию присуще что-то темное и роковое: ах, что мы натворили, что же теперь будет?! Страсть была сильнее нас, мы были подожжены ее огнем, поддались коварному шепоту «врага», сидящего в нашем бессознательном. В нас говорили обиды и затаенные, нереализованные желания. Поэтому мы нарушили границы, которые нельзя было нарушать. Потому что за границами стоит не закон (насрать на него!), а живые люди.
Что в такой ситуации делать (а кто в нее не попадал?)? На мой взгляд: пользоваться лучшим правилом: если нельзя, но очень хочется, то нельзя! (Хотя надо точно распознавать, что является источником «нельзя»: мораль или трусость, – вдруг станет хуже?) Мы учим детей бороться со своими желаниями, значит, тем более должны уметь делать это сами. Тут надо заметить, что торжество над соблазном бывает слаще, чем удовольствие самого соблазна. Сирена показала красоту ада и чарующие пространства свободы, а потом предложила тебе выбирать: согласен ты на все это или нет? Она поет нежным голосом и манит, а ты стоишь, улыбаешься и не ведешься, – какой кайф! Только надо подпустить соблазн поближе, дать ему распуститься в полную силу, чтобы рассмотреть его со всех сторон. Тогда и победа над ним – увесистее. Для этого мы и ходим по краю, а, по мнению некоторых, глядящих со стороны, – за краем.
Однако бывают ситуации совсем другие, когда люди свободны (случайно или принципиально), и в их сближении, сколько ни ищи, не найдешь ничего запретного (если искать будет, конечно, не религиозный ортодокс). Когда с самого начало все можно, никто никого не обманывает, ничего ни у кого не крадет. Ничего не требует и сам не обещает. Если ты не чувствуешь за собой никакой вины, настоящей или будущей, тогда и сакраментальный момент наступает светло и легко, с юмором и литературными реминисценциями (у литераторов. И с железнодорожными у железнодорожников.).
Теперь мне ясно, что и любовь и даже секс могут обходиться без страсти, ломания рук и трагедии, хотя это звучит парадоксально и едва не жалко. Но это не так. Можно подумать, что лишь по страсти, то есть с затуманенными мозгами мы можем любить другого человека и стремиться к близости с ним. А в здравом уме – никогда! Нет, вот когда ты и в здравом уме стремишься к человеку, ничего не воображая, глядя на него сквозь мутное стекло своего либидо и тоски, – вот тогда это самая большая любовь и есть.

***

Я не бездельничаю, я пытаюсь достичь мудрости, вывести свой мозг и тело на новый уровень, как бы глупо это ни звучало. Сделать свое «я» более зрелым, строгим, лучше владеющим эмоциями и настроением. Раньше с этим было очень плохо: я был раб настроений. И я успокаивал себя, что мои срывы имеют оправдание в обстоятельствах жизни, ненормальных условиях – и в том, что у меня еще есть время исправиться и все исправить, и достичь того, чего я хочу.
Теперь и условия другие, то есть нет прежних оправданий, и времени больше нет. Мне не на что надеяться: надо делать все прямо сейчас – или перестать морочить себя, что я что-то осуществляю и осуществлю. Но самое главное, в любом случае, это воспитание духа, если даже ничего другого не осуществлю. Все другие победы без взрослого духа – совершенно пустая и бесполезная вещь, даже слава.

Моя болезнь, мое теперешнее состояние началось не 3 и не 4 года назад, а началось в 94-ом, когда я усомнился в себе и в своей правде. Когда я после такого – не смог уйти от Лесбии или отпустить ее. Мой позвоночник был сломан – и я навсегда утратил веру в себя.
То, что мне, хоть и с мучениями, но без трагедий удавалось делать в 80-е, то есть расставаться с Лесбией, оказалось невозможно в 94-ом. За это время мы как-то переплелись друг с другом, даже жилье наше переплелось. Но, главное, к тому времени я утратил хипповые идеалы. Я больше не хотел быть идеальной личностью, я хотел быть успешным творцом. О, нет, я сохранил все принципы – и они сильно мешали мне в карьере. И все же пафос моей жизни изменился, он стал более земным, «человечным» и поэтому уязвимым. Меня погубил реализм.
А в ходе краха 94-го произошла вообще переоценка всех ценностей. Если прежний пафос мне не помог в самый критический момент – значит, он мало чего стоит. Пафос творчества, впрочем, тоже не помог. Лишь моментами мне помогало искусство, какой-нибудь фильм или книга. Но в целом здание моего «я» было сокрушено.
Почти 4 года я пытаюсь обнаружить новый пафос, то есть смысл жизни, возродить энтузиазм и веру в себя. Но теперь фундамент должен быть гораздо серьезнее, целиком незаимствованный. То есть мне надо создать нового себя, гораздо более прочного и самостоятельного, чем когда-либо. Психологически свободного.
Увы, процесс выковывания нового себя оказался таким длительным. Но мне кажется, что все же не бесполезным.

Сегодня вдруг проявилась Мангуста, после десяти дней молчания, но как: посоветовала мне фильм Бертолуччи. Все.
Зато ОК стала хвалить меня за смелость и принципиальность. Возможно, так на нее повлиял мой пост про соблазн.
Мангуста далека, холодна и непонятна. Мне кажется, что если я и увижусь с ней – я буду разочарован. Когда-то ее любовь ко мне и моим текстам убедили меня, что мы похожи и можем хорошо проводить время вместе. Что она ценна для меня как интересный человек. Опыт живого общения был противоречивым, а все, что было потом и вовсе посеяли сомнения насчет того образа Мангусты, который я создал.
Образ стал тускнеть осенью 11-го года – и странно совпал с разрывом. Она словно перестала стараться быть интересной мне. И мне тоже не было смысла гореть в письмах впустую. Гореть оба стали лишь в взаимных разоблачениях. Каждый хотел казаться хозяином положения, не отступающим от своих принципов ни на шаг. Мы мастерски разрушили остатки зависимости друг от друга.
 И я не хотел бы вновь этой зависимости, этих ее фраз с упреком в холодности, что, о’кей, она понимает, что нельзя держать в переписке планку первых писем... И в этом был виноват я.
Нет, я не хочу больше обвинений. Всегда можно найти какой-нибудь повод. Почему-то я думал, что у нас с ней этого не будет, хотя первый напал на нее, еще в больнице. Неужели я тем самым породил последующий сценарий? Жаль, если так.
Еще про Мангусту: моя любовь к ней возникла в ответ на ее любовь ко мне, ее писем, ее психологической поддержки – и удивительной встречи в Израиле. Но уже давно нет писем, а если есть – они редки, коротки и абстрактно-дружелюбны. Даже постов у нее нет. И при этом есть воспоминание о нашей ужасной ссоре. Я был в ярости, потом успокоился, потом стал сожалеть, потом стал мечтать (о возвращении отношений). Так прекрасны были некоторые моменты, когда мне, кажется, никогда не было лучше (не про секс).
Естественно, так уже не будет ни при каком раскладе, даже самом удачном. Но даже и так. Если б в половину, в треть...
Реально стоит надеяться, что все чувства естественно усохнут – и в самом недалеком будущем. И это единственный выход.

***

Мы называем свое состояние – трагедией свободы и долга, красоты и морали. Но настоящей красоты не существует, есть лишь что-то, что сочинило наше воображение в соавторстве с нашим либидо. Даже если человек совершенно красив (чего не бывает), значит он глуп или у него дурной характер, или у него совершенно другие жизненные цели. Выбирая человека потому, что он якобы уникально ценный – мы обязательно разочаруемся.
Выбирать или подписывать документ кровью надо, зная наперед все недостатки кандидата, все то, что нас разочаровывает в нем и может разочаровать. Зная наперед все мины и подводные камни этого решения. Все соблазны, которые могут превратить нас в предателей. Предатель – вот страшное слово! Поэтому стоит подумать: не честнее ли остаться одному? То есть не принимать на себя долг, который ты не в силах нести? Впрочем, об этом стоит задумываться лишь тогда, когда ты в силах нести свою свободу. Потому что человек, как правило, не может нести ни то, ни другое. Вся его мораль рыхла, как весенний снег, все его взгляды – пустые и громкие слова в хорошую или плохую минуту. Весь он – ситуативен, ненадежен и безответственен. И тот, которого ты «выбираешь» – тоже. Поэтому выбирая – ты выбираешь муку и должен знать это. Ты идешь не на праздник, а на жертву: ты будешь связан долгом, а тебя будут предавать. А если сам предашь – тебя никогда не простят. Вот это и есть трагедия: собственно, нет ни одного пути, по которому человек мог бы двигаться легко и свободно, испытывая безопасность и уверенность. И не совершая ошибок.
А ведь мы обречены на ошибки, как первоклассники в диктантах. Но, как говорил Диоген: «Когда-то я и в постель мочился, а теперь не мочусь». Умение сократить число ошибок приходит как с годами, так и с изменением жизненных обстоятельств. Ибо при некоторых обстоятельствах, к возникновению которых мы тоже, конечно, приложили руку, мы словно вынуждены совершать ошибки, которые есть форма нашего (незрелого) бунта… И я не знаю, что лучше: ошибочный бунт или безвольное смирение. Хотя безвольное смирение не задается таким вопросом: оно не бунтует. А не смирный по природе все равно кончит бунтом, пусть с ясным или смутным осознанием его ошибочности или бесполезности.
Ergo: трагедия – это мы сами, живущие убого, безалаберно и бунтующие, как слепцы. А красота, мораль, свобода – далекие недостижимые цели, морочащие нас и часто заставляющие быть еще хуже. И все же наличие трагедии есть свидетельство того, что мы живые, чувствующие и конечные. Камень не знает трагедии. И мне кажется, что лучше быть живым с трагедией, чем камнем без нее. Тем более, что второй вариант от нас никуда не уйдет.

***

Создание текста похоже на создание стола из необструганных досок: сперва делается конструкция, а потом стругаешь ее рубанком, шлифуешь шлиф-машиной. В случае стола это относится в основном к верхней части – к столешнице. А в тексте – ко всему объему: раз за разом, от начала до конца, с исправлениями, замазыванием и новой шлифовкой. Текст должен звенеть и поражать. Это вполне искусственная, но и искусная конструкция. Гораздо более искусная, чем реальная жизнь.

Сегодня Мангуста прислала, наконец, относительно большое письмо. И сперва я вычитал из него, что у нее есть реальный мужчина, поездки к подругам, театры-концерты, но плохо лишь с работой. У меня оборвалось сердце. Все, решил я: срочно выбрось ее из сердца! У нее, на самом деле, все хорошо, поэтому она и молчит. Зачем писать: у нее медовый месяц или год. Хотя наличие «реального мужчины», видимо, не принесло ей денег. Так бывает.
Перечитав, понял, что все наоборот: она жалуется, что ее жизнь ненаполнена, 95% жизни проходит мимо – без реального мужчины, поездок к подругам, театров-концертов. Но такова настоящая капиталистическая жизнь, пишет она, надо постоянно думать о заработке, и тут, в Израиле, нет ничего, что могло бы самортизировать проблему, чего, якобы, полно в Европе и Америке. Поэтому женщины ее возраста и выбирают семью, следование национальным праздникам и посещение родственников. Темп жизни подчинен необходимости заработка – для эпатажных выходок не остается места.
А она хочет, пусть редко, но фейерверка.
И я хвалю ее за это. Ее позиция заслуживает уважения, в том числе и тем, что редка. Она настоящая нонконформистка. И что, в конце концов, есть «реальная жизнь»? Может быть, и фиг с ней? Так ли она ценна – эта «реальная жизнь»? Не лучше ли хотеть «нереальной»?
Кстати, многие мои знакомые женщины много лет, по сути, живут так же: Кравченко, Маша Львова, Алла Потапова. Теперь вот и ОК. В известной степени Лесбия. Впрочем – и с «поездками к подружкам», и с «театрами-выставками». Нет, в этом они себе не отказывают, но им и ехать ближе.
Не скажу, что «яркий и сильный» человек так и должен жить, но у него явно есть предрасположенность к такой  жизни. Самые яркие рыбки всегда одиночки, как писал Лоренц. А стайные рыбки – блеклы.
«По поводу мокрого снега»: он еще покрывает всю землю (17 апреля), хотя появились первые прогалины. При этом сегодня было +19, но слишком его много, кажется, что он и к маю не растает.
Ее письмо меня порадовало. Во-первых, оно было умное, хорошо написанное. Во-вторых, я вдруг разглядел в нем какой-то возможный сюжет. При этом я не приглашаю ее к себе и не прошусь к ней. Не хочу ее спугнуть. Я знаю, насколько бесполезны подобные приглашения от человека, к которому ничего не испытываешь. Получить намек на это мне было бы слишком обидно.

Вопрос психологического комфорта – это вопрос ценностей. Ценности – словно выступы на скале, на которых мы висим (перед тем, как упасть). Они притягивают нас к бытию. Они согревают нас и отвлекают – от созерцания окружающей бессмысленности.
Ценности – это некие несомненные вещи, задающие планку, дающие ориентир, обещающие наслаждение. Плохо жить без них...
Многие из них были сокрушены в 94-ом. Потом их количество лишь уменьшалось, за исключением Крыма. Крым на долгое время стал суперценностью. Но и это в прошлом. Потом стал ценностью Израиль и Мангуста в нем. Но и это рухнуло.
И даже нонконформизм перестал волновать. Я живу без всяких сильных ценностей. И это серьезная проблема. Кот? Ну, конечно, он великая ценность. И великая проблема. И великая моя беспомощность.

Сделал сегодня за раз два культурных дела: сходил на вечер ELE в библиотеку «Чехова», по приглашению Стивена – и на Федора Чистякова в «Гоголе».
У Стивена выступал все тот же David Wansbrough, на котором я уже однажды был, когда он рассказывал о Йейтсе. У него очень хороший язык и тема была любопытная: «Красота и трагедия» (я даже использовал название для своего поста). Но он совсем не так понимает красоту, как я. Да и трагедию. Впрочем, во-первых, я не всегда все понимал, к сожалению, а, во-вторых, мне пришлось уйти, не дослушав – на концерт. В любом случае, смысл мне показался очень популярным – с демонстрацией журнала «Vogue» и «Play Boy». Но какие-то отдельные мысли были интересны.
Присутствовал, кстати, Николай Дроздов.
У клуба меня уже ждали Алла и Ваня. Алла познакомила с длинным молодым человеком с ее работы. Больше получаса мы сидели в малом баре и пили пиво, в том числе Кот, которому я купил кока-колу, а Алла стала делиться. И вдвоем воспитывали его. Он оправдывался во вчерашней ссоре с Лесбией, из-за которой она даже позвонила мне («чтобы я услышал, как он со мной разговаривает!»). Мол, перед этим она поругалась с Лешей, который опять напился, – и выместила гнев на него. Он мастер уверток: ведь и правда такое могло быть.
Еще мы обсуждали с ним тему армейских сборов: он не хочет ехать и ищет, как бы отмазаться. Я предложил честно заявить свой пацифизм. Но против этого и он, и Лесбия. Он надеется добыть справку. Или Леша даст ему бумагу о вызове в суд в качестве свидетеля. Ход в стиле Леши. Неожиданным было для меня то, что Кот едет со мной в Жаворонки – и прогуливает субботу.
Наконец, начался концерт. Народа неожиданно немного, не то что на «АукцЫоне», даже столы не убрали. У Чистякова сильно поредели волосы, а так он не изменился. Зато теперь у него своя команда, «F4band». В честь двадцатилетия «Отделения выход» группа играла старый репертуар «Ноля». Коту повезло! Да и всем, конечно. Начался концерт с «Северного буги», перешедшего по традиции в «Имя», кончающееся гениальным проигрышем, на который я реагирую, как некоторые на «Белого кролика».
Были и пронзительные «Трамваи» с Альбинони, и «Улица Ленина». А «Человек и кошка» пел не Чистяков, а зал, в то время, как автор кропил его (зал) минеральной водой. Была исполнена и очень редкая вещь «Ведь ты любишь буги-вуги» Науменко на мотив «Варшавянки». Все, как всегда у Чистякова, падало, сметалось, ломалось и преподносилось очень неформально, в лучших традициях изначального рока. А мы все вышли из него, как из «Шинели» Гоголя, хотим мы этого или не хотим. Тут-то и проступает скрытый смысл названия клуба. А я все понять не мог!
Я словно попал на концерт реанимированного «Ноля». Я не фанат русского рока, но любовь ко многим песням «Ноля» разделяю со всем прогрессивным человечеством.
Кот, наконец, доволен, благодарит за концерт. Хотя сожалеет, что не была исполнена «Иду, курю».
Концерт очень затянулся – и на предпоследнюю электричку нам пришлось почти бежать.
Очень теплый, практически летний день, больше 20. Снег стремительно тает, люди ходят по-летнему одетые, в том числе и Кот. Да и я. И Старику с рыбкой в Жаворонках возвратили голову. Чудо!
Скверно лишь, что Кот столько курит. И хвастается своими алкогольными подвигами. Если ему верить, то прошлым летом у него был четырехдневный алкогольный марафон в Москве, пока Лесбия была на даче. Но ему не понравилось. И еще он хочет постричься у Гали, нашей соседки. И очень зря, он неплохо сейчас выглядит.

Я могу различить в себе две главные структуры: ту, что я выстроил до 20 лет. И ту, что образовалась за время брака. Притом что вторая структура сильно менялась во времени: пока я был хиппи, потом до 94-го (богемный период), после 94-го, включая рождение Кота, после 2004-го наконец. Даже появление Крыма, словно любовницы, оставило глубокий след. И все это было опрокинуто в 09-10-ом.
К моменту встречи с Мангустой я, с одной стороны, был победитель в истории с болезнью, с другой – человек после серьезной жизненной катастрофы. Не думаю, впрочем, что я вел себя, как инвалид.
От прежней жизни я приобрел юмор и умение вести светские беседы. От болезни – желание радоваться всякой поблажке судьбы. Но эта новая конструкция была лишь проектом, а не реальностью. Фантомом, созданным усилием моей воли. Могла ли Мангуста это заметить?
За прошедшее время что-то изменилось. Я более-менее укрепился в новом стиле жизни и не хочу ничего другого. Меня пугает перспектива быть кому-то должным, кроме Кота. Я хочу остаться в своем тихом мире. Хотя если бы рядом был другой тихий и спокойный, при этом умный и приятный – это было бы идеально.

***

Дух – самое лакомое в человеке, крепкое, валящее с ног вино в хрупком сосуде, открывающее смыслы и дали. Дух есть условное обозначение масштаба личности, удельного объема «я». Он есть гармоническая разработка конфликтующих тем жизни: культуры, восприятия, желаний и давления обстоятельств.
Как он формируется, откуда берется, за что дается – этого никто не знает. Но именно духом отличается один человек от другого. И даже одаренность и опыт (как правильно заметил студент из «Фауста») не заменят духа, его «бездн» или их отсутствие. И даже обстоятельства рождения не будут для него непреодолимы: как ползучее растение он цепляется за стену, за серый бетон, и тянется к самоосуществлению. И если не гибнет по дороге, то вполне в духе Ницше, становится сильнее.
Лишь из полифонических глубин духа рождается новое – из темного колодца изначальных страданий мыслящей твари, застигнутой существованием и ищущей ответа.

***

Утром Кот постригся у Гали, причем мама сама остановила его от еще более короткой стрижки. Он не хочет быть, как мы, – объясняет он, – его не интересуют наши ценности...
Я и сам сегодня отчетливо ощутил отсутствие всякого духовного родства между нами. Раньше я приписывал это возрасту, но теперь он уже не ребенок, и какие-то формы духа должны уже в нем определиться. Определилось же: постоянное вранье, даже в мелочах, отсутствие любого интереса к настоящей культуре, к серьезным духовным проблемам. Он хочет только развлекаться и отдыхать, это единственные его интересы. Даже не какую-нибудь сильную любовь у него нет сил. Его интересуют только симулякры жизни, потому что они легко доступны.
С трудом заставил его прочесть статью про Федора Чистякова, которым Кот так интересовался вчера. Статью мне скинул ЖЖ-френд в ответ на мой пост о концерте. Но Коту уже неинтересно, ему интересна компьютерная анимация с музыкой.
Он захотел, чтобы я поучил его водить машину, я согласился, но он вдруг отказался. Я предложил ему погулять со мной – и он опять отказался. Поиграть на бильярде – тоже. Почитать... «Я устал».  Посмотреть фильм, которое я предложил из списка, и он выбрал «Психо» Хичкока: но – слишком много разговоров, слишком мало крови и расчлененки. Никаких вырезаемых крупным планом глаз... Он, конечно, дразнит меня, но, тем не менее, ему и правда не интересно. Он посмотрел полчаса и ушел спать: он, мол, хочет, пораньше встать и уехать домой. На мою просьбы остаться подольше – отказ. Мол, мы и так много видимся, хотя бОльшую часть субботы он провел с бабушкой в торговом центре на окраине Москвы, где ему покупались кроссовки. И где они, как обычно, застряли.
Ему не интересно читать, думать, сопереживать. Тем более совершенствовать себя. Я не могу узнать в нем себя, хоть в самом редуцируемом виде. Лесбия тоже постоянно кричит, что это не ее ребенок! Чей же он?
Мне кажется, надо только ужасаться тому, чем он станет. Как я хочу ошибиться!

***

Вопрос психологического комфорта – это вопрос ценностей. Ценности – словно выступы на скале, на которой мы висим (перед тем, как упасть). Они притягивают нас к бытию. Они согревают нас и отвлекают – от созерцания окружающей бессмысленности.
Ценности – это некие несомненные вещи, задающие высоту и обещающие наслаждение. Бывают ретро-ценности – напоминающие о приятных вещах в прошлом. Бывают перспективные ценности, состоящие из надежд. Бывают, наконец, культурные ценности.
Все ценности так или иначе условны, иллюзорны, за исключением ценности самой жизни, ценность которой мы часто не видим, потому что смотрим со слишком близкого расстояния.
Весь наш мир поделен клетками опыта, проверенной информации и ценностей. Он осваивается, как неизвестная земля – и ценности – как опорные замки и крепости, в которых можно укрыться от неприятеля. Мы движемся от одной крепости к другой, пока не пройдем всю степь, татарскую пустыню нашей жизни.
Плохо жить без ценностей. Жить без ценностей – словно идти без дороги: неизвестно куда, неизвестно зачем? А когда нападет неприятель – тебе негде укрыться. Или ты сходу сочинишь нечто свое, бронебойное и спасительное. Или вспомнишь какую-то забытую ценность, словно заветное слово, – и отобьешься. Ценности – магические формулы, которыми мы заклинаем мир, и наша сила, как магов и жрецов, зависит от знания наилучших формул. Мало знать хитрости, надо иметь какой-то свет, о котором допытывался Джанаки, правитель Видехи, у мудреца Яджнявалкья.
Хотя, может быть, истинно мудр человек, преодолевший все ценности. Мудр и неуязвим. Он может жить в пустоте. Но как-то ему не завидуешь. Он словно уже умер – и утратил главную ценность жизни: очаровываться эфемерным, но прекрасным.

***

Вопрос все в том же: вырастит ли из меня что-нибудь при неограниченном времени и силах? Достигну ли я высоты в том, в чем не мог прежде? Моя живопись точно стала лучше – но ведь не до уровня мастера? Может быть, стали лучше стихи, но они слишком редкие гости. И как я ни шлифую прозу – скачка нет. Я движусь по старой колее.
В общем, хвастаться мне можно лишь некоторым здоровьем, но и это может быть в любой момент отобрано. Поздно я начал. А ведь казалось, что вся жизнь впереди.

Когда я был с Мангустой, я постоянно сравнивал ее с Лесбией. Она была совсем другая, и я не готов был это принять. Я как бы готовился в любой момент прекратить отношения, воспринимая их как временные, не имеющие под собой того «идейного» базиса, что был у нас с Лесбией. То есть разрыв устраивал ту часть моего «я», которая видела всю нашу разницу, которая жестко держалась за старое и не допускала вторжения в мою драму нового человека, который, по сути, не мог на нее повлиять. Я воспринимал Мангусту как утешительницу, но не как что-то субстанционально нужное мне. 
У меня было время подумать. И я понял, что мне было очень хорошо с ней. И я освободился от парадигмы образа Лесбии. Произошло странное: Мангуста стала мне ближе, чем Лесбия. Может быть, потому, что была позже. Хотя глупо игнорировать ту информацию о ней, которую я получил на финише наших отношений.
И, тем не менее, от нее исходит очарование для меня, и я ничего не могу с этим поделать.
Другая проблема – я отказываюсь признать свой возраст. Дело не в скорой смерти и страхе ее, вовсе нет. Не так уж сильно я ее боюсь. Меня угнетает, что я перестаю быть равноправным игроком на сцене жизни. Что теперь время осуществлять себя тем, кто много моложе меня. А мой шанс давно в прошлом. Поэтому, что бы я ни делал – это все пустое.
Конечно, это бред, и, разумно рассуждая, какое мне дело до чьей-то молодости, как когда-то мне не было дело до чьей-то авторитетной старости. Всю жизнь я делал одно и то же, хоть и с разной упертостью. Я выбрал брак и заботу о детях – и это было честно. Честно было жертвовать творчеством, ибо не творчеством единым. И когда у меня появилась возможность, не теряя уважения к себе, заняться любимым, – тогда все появилось.
Ничего не изменилось: меня волнуют те же вещи. Более того, я узнал много нового. Может быть, я уже ничего не успею, а, может быть, окажется, что и на данный момент я сделал достаточно много. Большинство не сделали и десятой части этого.
Главное, я не чувствую себя подлецом, а, в худшем случае, не очень талантливым неудачником.

Из дневника 2007 года:
«No one slave & no one master» – якобы хотел бы видеть Дэвид Аллен из Gong в качестве эпитафии на своей могиле.
Я тоже ничей господин, даже по большому счету своей собаки. Но кто может сказать про себя, что он ничей раб? Хотя бы не раб обстоятельств, не раб той жизни, которая сложилась вокруг него?
В этом некого винить, кроме себя, свою слабую волю, слабые желания, слабую веру в успех, слабую веру в себя вообще. Жизнь получилась скомканная, надрывная и очень энергозатратная. Хотя когда-нибудь я, может быть, назову ее счастливой. Или кто-нибудь назовет.

Позавчера, в понедельник, солнечный и еще довольно теплый, обнаружил в Жаворонках выдающийся объект. Это была стена из красного кирпича, высотой 5-6 метров. Окружала она огромный участок, наверное, в гектар. И за стеной был виден дворец из белого камня в классицистском стиле. Я спросил у местного мужика: что это?! Оказывается, это санаторий Черкизовского мясокомбината. Стройка ведется беспрерывно много лет, стена и дворец растут, и хозяин комбината срочно воплощает то, что он увидел где-то заграницей.
Это прикол! Воплощать увиденное заграницей он воплощает, а организовать вывоз мусора из поселка он не может! Почему он не воплощает это? Не замечает ничего вне своей стены? Или ему на это плевать? Притом что любое прясло этой стены стоит больше, чем вывоз мусора из всего поселка в течение года.
И имея такого (потенциального) спонсора – поселок находится в таком удручающем состоянии: ни одного культурного объекта, ни одного спортивного.
На той же улице, кстати, где «санаторий», строится дом, чей главный фасад выходит на главную («красную») линию, в отличие от обычных дачной застройки, где на главную линию выходит забор. И неплохо смотрится, хотя по-городскому. Человек не испугался.

В воскресенье позвонила Алла и попросила поздравить Мафи с днем рождения. Мол, ему это надо, он сидит безвылазно в Красногорске в плохом настроении. Какая она заботливая! И я позвонил и организовал в ФБ сбор поздравлений. Он, разумеется, пригласил...
И вчера, пописав картину, поехал на авто на его день рождения. Ехал по навигатору, который долго не хотел показывать мне короткую дорогу. Сперва он нашел мне трассу в 60 км, но благодаря моему упорству я сократил ее до 30. Но в Красногорске он мне действительно помог.
У подъезда мафиного дома, двухэтажного «барака», построенного немцами, согласно легенде, – толпа людей. Тут и Мафи, и Алла, и Шуруп, и Архип с другом-французом – и, самое неожиданное, Федор Щелковский, которого я не видел лет 25! Он не очень изменился, лишь волос не осталось. Был тут Паша, с которым Мафи ездил по Турции и Сирии, мафина дочь с ребенком, сестра Шурупа. В доме – мафина мама. Еще женщина – театральный осветитель, как потом выяснилось, еще кто-то. Вначале все курили и слегка пили у подъезда, потом ушли за дом, где соорудили импровизированный стол перед кухонным окном.
Появился мафин сын Сеня. Федор произнес короткий тост минут на 10 – о том, как Мафи повлиял на его жизнь, в основном – познакомив с людьми, благодаря которым он первый раз оказался на Западе – и упал в супермаркете в обморок... Я вспомнил его речь на открытии выставки клоузов у нас на Автозаводской в декабре 85-го. Он не изменился: такой же тележник.
Потом я поговорил с ним. Работает он лифтером в МосОтисе, уже много лет, обслуживает кучу домов, получает полтинник в месяц, притом что в основном ничего не делает. Ездит на служебной машине. Рассказал, как ухудшалась работа в фирме, которая сперва была совсем западная по духу, пока этот дух не убили.
Люди активно пьют, не пьем только мы с Мафи. Мы пьем компот. Холод становится все сильнее, у меня мерзнут ноги. Люди утепляются и пьют еще больше. Даже сходили за новой водкой в магазин.
Шуруп рассказал, как познакомился с Мафи в 85-ом – и как тот ему не понравился, потому что, мол, отбивал у него Алису. Все стали вспоминать, как познакомились с Мафи. Федор выпил за пипл, потому что пипл – это не просто люди, это лучшие люди! И благодарил Шурупа, который вытащил его сюда. Он не тусовался много лет. И мы позвали его на 1 июня. Он ушел, а мы скоро переместились от лютого холода в дом.
Тут появился Маугли. Я думал, что он в Германии. Я расположился в комнате на напольном диване. Аллочка принесла мне сперва кофе, потом кусок торта, потом бутылку с благословенным дымом. От второй я уже отказался. Спорил с Шурупом о Мочалкиной, которую он ругает за развод пипла с ремонтом ее квартиры. А я хвалю пипл: ну, кто еще на это способен? Кого еще так можно собрать и сделать дело? А ведь это было всегда, например, во время наших переездов.
Шуруп хорошо напился – а в этом состоянии он неприятен. Как и почти любой. Он всех ругает, демонстрируя скрытые обиды, начинает вытаскивать чью-то подноготную.
Мафина мама тем временем вцепилась в Пашу, который объявил, что у него диабет – и начала демонстрировать южнокорейский прибор, который все лечит. Похоже на то, что рекламирует Тамара (севастопольская тетушка). Внучка то на всех виснет, то капризничает, пока ее не увели спать.
Прощание – самая трудная часть ритуала. Сперва люди долго собираются в доме, потом не могут долго разойтись на улице. Одновременно решается вопрос, как ехать? Есть две машины, моя и Маугли, и начало первого ночи. Я беру Аллу, двух молодых людей, знакомцев Мафи и Аллы по Радуге и Пустым Холмам, и пьяного Шурупа – и еду к м. Тушинская по Волоколамскому шоссе.  Я не выпил ни капли, но слегка покурил – и словно словил центров. То есть рулить мне не легко. По дороге Шуруп рассказывал про Гонконг, откуда только что приехал, как там ужасно, жара, влажность, небоскребы, дороговизна... Высадил их у метро почти полпервого. Шуруп капризничает, не хочет ехать на метро. Я предложил ему взять такси. Теплое прощание – и я ищу разворот, нахожу, возвращаюсь на МКАД... Ночью, под гашишем все кажется немного не очевидно. Но отличное настроение. И я очень рад, что не пил. Алкоголь, особенно в больших количествах, – унижает. И потом ужасные последствия в виде скверного самочувствия и настроения. Другое дело – трава!
Ночью, пока ел (ибо у Мафи почти не ел), посмотрел первую часть «Бен-Гура». Не очень искусная сказка для не очень взрослых людей. Римляне – это нацисты, евреи – американцы, свободный народ, в среде которого, совершенно по прописям, рождается Спаситель. Наивность невозможная.
Этой же ночью Мангуста прислала письмо, которое начала с того, что лучшим событием дня была моя «Игуана» с утра, стихотворение, которое она очень любит. Заодно перечитала и повесть. Хочет, чтобы меня, наконец, издали, чтобы «лишний раз в комп не глядеть» – ибо у нее снова головная боль, но не от меня, а от переговоров с «согалерейщиками»...
Ответил ей большим письмом. После таких писем я словно оживаю, мне опять начинает казаться, что что-то между нами возможно, и любовь – не навсегда потеряна для меня.

***

Однажды Данила разбился на скутере, и в больнице ему стали являться всякие глюки – в стиле Грофа. Ну, типа, что он по второму разу проходит всю эволюцию ребенка в утробе матери, четыре перинатальные стадии одну за другой. И в последней стадии, когда пора вырываться на свободу, то есть рождаться на свет, он, как положено, утыкается, как в преграду, в некую дверь. Он бьется в нее, бьется, открывает – а за ней… ночной клуб.
Во как чувака затусовало!

***

Из дневника 2007 года:
«Сон всегда реалистичен, даже когда ты в нем летаешь. Он не знает фантастики, ибо во сне нет ментального зазора между автором сна и его главным действующим лицом, куда могла бы вклиниться фантазия. Ты не играешь в нем, как в пьесе, потому что воспринимаешь все всерьез, как настоящую жизнь, единственную, уязвимую и важную. Самое фантастическое в нем – кажется правдой окружающей тебя реальности. Потому что то, что есть – то и реально. Как «реально» то, что мы видим за окном. А разве оно по-своему не фантастично, если взглянуть непредвзятым взглядом, например, взглядом ребенка? Скажем, разделение на полы, небо над головой, смена времен года, смерть?..»

***

Стал перечитывать «Матильду», которую захотела получить и перечитать Мангуста – и потонул в правке. Давно я хотел это сделать, но все не решался. Далась она мне страшным усилием, писалась много лет – и это видно. Худшие места – то, что было написано в начале 80-х. Зато то, что было написано в 2000-е – читается легко и даже не без удовольствия. Перечесть после большого перерыва очень полезно: видны все минусы.
От главы «Дятел» я просто пришел в ужас. Типичный образчик плохого хиппового творчества, вроде «Сва»: шаблоны, неправдоподобие.
Стал резко переписывать. И радоваться, что это нигде не опубликовано, кроме ЖЖ. Пять лет понадобилось, чтобы понять лажу. И так каждый раз: мечтаю опубликовать, злюсь, что не получается, а потом этому радуюсь. Хорошо быть неопубликованным: не за что краснеть.
Лучше всего читается то, где меньше всего фантазии. Хотя глава про автобус, целиком выдуманная – читается хорошо. Пока, во всяком случае – не знаю, как через пять лет (если буду жив)?
А ведь «Матильда», при относительно правдивой канве – совершенно фантазийная вещь. Я широко использовал рассказы Лесбии про ее жизнь до знакомства со мной, чуть-чуть их менял и обрабатывал. И при этом вставлял в рОман совершенно выдуманные куски и выдуманные еще, к сожалению, давно, когда я плохо владел правдоподобием.
Нет, правда, как хорошо, что ее тогда, 5 лет назад, не напечатали: я ведь сдуру послал ее в «Континент». Когда долго работаешь с большим текстом – совершенно теряешь критическое чувство. Не так там, может, все ужасно, но некоторое – ужасно точно! Даже не понимаю: как ты так мог, старик, куда смотрел?! В живописи можно отойти, посмотреть в зеркало, а тут только, отойдя на несколько лет, что-то видишь. Некоторым авторам точно не надо сразу нести сочиненное в печать: потом будет стыдно.
Радует лишь, что я исчерпал весь старый материал, и нынешние тексты получаются более органичными и «настоящими», написанными от начала и до конца «теперь».

Настоящий «универсальный человек Возрождения» (как звала меня Лесбия в период влюбленности) должен удовлетворять себя за счет самого себя. Это тем проще, что потребность в сексе со временем атрофируется.
И, однако, чем заменить глубину общения, феномен ответа на твой посыл, твою эмоцию?
Пока играл на бильярде – слушал Waits’а. И прямо тряхануло: все ожило и вспомнилось. Какое удивительное было у нас общение, никогда ни с кем такого не будет... Хотя, если вспомнить все обстоятельства, тот период жизни, который маркирует Waits, то можно снова вздрогнуть. Как же я мучился, как был несчастен! Никакая глубина общения не стоит этих дней пытки. И другой всегда способен превратить твою жизнь в ад.
Так не лучше ли «универсальный человек Возрождения»? Пусть он в чем-то обделен, но зато не испытывает этого садизма. Нет, разок его испытать надо, для лучшего понимания жизни. Но повторять вновь и вновь?!

К концу брака мы с Лесбией напоминали сиамских близнецов, которые любят разное и хотят делать разное. Но в отличие от сиамских близнецов мы могли разделиться – что мы и сделали.
Физически это было легко, но отнюдь не психически. К концу брака я реально думал, что мы обречены быть вместе, «пока смерть не разлучит нас». Но оказалось, что мы можем взять функцию смерти на себя, у нас еще осталась свобода и смелость. И желание какого-то иного осуществления. Во всяком случае, у меня. Ибо к концу отношений я почувствовал, что совершенно созрел для чего-то серьезного и большого, отчего надо изменить свою жизнь, сосредоточив ее, наконец, на главном, ибо времени осталось мало.
На словах Лесбия поддерживала меня, но когда дошло до дела, решила, что нам больше не по пути. Я 27 лет жил ради благополучия семьи, а когда решил заняться собой, тем, о чем всегда мечтал, найдя, как мне казалось, вариант, когда всем хорошо, Лесбия решила, что это эксперимент я буду проводить в одиночку.
Что справедливо: мой эксперимент – сам и осуществляй. И из-за ее ухода эксперимент стал глобальным. Ибо сперва я планировал лишь плотно заняться творчеством на новой площадке. Теперь мне надо было научиться ходить на своих двух ногах, потому что я совершенно разучился это делать. Меня валило любым ветром. А ветра вдруг обрушились – дай Бог!
Поэтому творческий эксперимент отступил на второй план: какое творчество, когда я задыхался! Пусть я этим же творчеством и спасался. Но по-настоящему я на нем сосредоточиться не мог: не было веры в себя, не было спокойствия, ощущения смысла всех этих усилий.
Теперь мое состояние намного лучше, но далеко от желаемого.

***

В ЖЖ, Кристалл Колд (Что-читать):
Под «давлением» Альберта Хофманна незадолго до его смерти исследования с использованием LSD были возобновлены в Швейцарии. Он сам писал об этом.
В запрете «психоделии» есть одна разумная составляющая: запрет сакрализует запрещаемое, поднимает его статус и затрудняет использование непосвященными, иначе говоря – неготовыми. Потому что психоделия – это все же «химическое просветление», оно очень соблазнительно, но не приближает к истине, тем более механически: съел марку – и все понял. LSD создает много опасных иллюзий, в добавление к тем, которые человек создает себе без него. Его можно использовать в качестве средства глубокой интроспекции, а можно в качестве крыльев для (скоротечного) полета из окна. Вообще, это средство не для слабой психики, хотя LSD вовсе не самый сильный психоделик.
60-е бесконечно изменили мир, но ползучая контрреволюция хочет отыграть все назад. Прошло столько лет, столько всего написано, снято, а ваш корреспондент называет LSD «наркотиком». Люди ничего не знают ни про LSD, ни про марихуану, но осуждают в едином порыве. Лучше мы убьемся водкой, традиционно и легально. Кто не испытывает потребности заглядывать за занавес, подозревая, что там может ждать ужас, – тот не поймет.

***

О сексуальном лицемерии и сексуальном неврозе...
Данный невроз, собственно, был у одного Фрейда, но он заразил им весь мир. Я люблю Фрейда, но когда узкий специалист делает глобальные выводы, – он превышает свои полномочия и порождает ложные влияния.
Вот и Герберт Маркузе, верный последователь Фрейда, в работе «Эрос и цивилизация» решил уложить на койку и подвергнуть психоанализу, ни много ни мало, как все современное общество (само собой больное). Суть работы – конфликт сущностей, вынесенных в заголовок, иначе говоря: торжество цивилизации над эросом, «принципа реальности» над «принципом удовольствия» – в терминологии все того же Фрейда. «Принцип удовольствия» (исходящий из структуры фрейдовского «Оно») заключается в желании биологического организма следовать своим инстинктивным желаниям, прежде всего сексуальным («либидо»). А «принцип реальности», отвечающий за выживание особи (и воплощаемый как «Я», так в большей степени «сверх-Я»), накладывает на особь и ее желание ограничения. Государство и цивилизация в интересах выживания максимального числа индивидов навязывают человеку (с помощью репрессии) труд – все время отсрочивая удовольствие, приучая человека к отказу. В этом нехитрая суть конфликта.
То есть: всю цивилизацию и государство со всеми его институтами подавления Маркузе выводит из истории борьбы «принципа реальности» с «принципом удовольствии» и попытки контроля инстинктов. (Это, конечно, интереснее, чем у Фрейда, который вывел цивилизацию из чувства вины сыновей за убийство отца.) Это не все: вся цивилизация и культура построены на энергии, отнятой у либидо, считают оба мыслителя. Но и этого мало: вслед за Фрейдом Маркузе видит в цивилизации нарастание разрушительных сил, усиление стремления к смерти или Танатоса, когда «сверх-Я», увлеченное борьбой с либидо, распространяет свою агрессию не только на «Оно», но и на «Я».
«Принцип удовольствия был ниспровергнут не только потому, что он препятствовал цивилизации, но потому что он противился цивилизации, прогресс которой увековечивает господство и изнурительный труд», – пишет Маркузе. Похоже ли это на правду? Нет. Цивилизация (как поступательный процесс) как раз освобождает человека от изнурительного труда – и в этом ее главная суть. И все-то они врут, эти знаменитые мыслители!..
Опровергать идею происхождения цивилизации из чувства вины сыновей за убийство отца я не собираюсь – это клинический бред Фрейда. Как и его Эдипов комплекс. Важнее для меня другое: понять, насколько обосновано выведение цивилизации из борьбы с либидо? И насколько удовольствие должно быть исключительно либидозным (и активизировать эрогенные зоны)?
Человек устроен довольно просто, но не по-фрейдовски. Все, что ему надо, или, точнее, что ему надо прежде всего – это безопасность («жизнь без страха»). Вот его первый и врожденный инстинкт (здесь я могу сослаться на Отто Ранка). Следом идет удовлетворение голода. И лишь когда удовлетворены эти первые «инстинкты» – человек может подумать о развлечениях, то есть репродукции. Мораль – так же следствие стремления к безопасности. В детстве родители внушают ребенку, как надо себя вести, чтобы жить «хорошо», то есть безопасно. Фрейд относит это к стадии «сверх-Я», стадии внешних внушенных запретов, ставших внутренними и автоматическими.
В действительности мы не наблюдаем ничего подобного: хоть мы и наследуем мораль, как мы наследуем язык, существуют люди, чувствительные к ней – и совершенно нечувствительные. И последних подавляющее большинство. Моральная чувствительность – это талант, и как каждый талант – редок. Ни гипноз «сверх-Я» (раскаленным утюгом), ни репрессия государства и общества не объясняют феномен морали, иначе не получилась бы парадоксальная картина, что наиболее моральные люди часто оказываются и наиболее духовно свободными.
Я бы сказал напротив: принцип удовольствия, сексуальность – это основа конформизма и социологизации. Потому что нонконформизм, бунт – неудобен и противоречит принципу удовольствия. Если, конечно, не видеть в бунте лишь подавленное стремление к промискуитету.
И тут мы, естественно, упираемся в главное: фрейдовское выведение всей энергии человека из сексуальной энергии, которая тем самым маркируется как «хорошая», «чистая», то есть первичная (ибо принадлежит, мол, инстинкту жизни) – в отличие от вторичных, «плохих», сублимированных, основанных на психическом вытеснении и ведущих к неврозу. Но ведь это и есть центр фрейдизма, и тут можно только развести руками. И у верного ученика Маркузе то и дело проскальзывают оговорки, намекающие на не полное согласие с учителем. Главное противоречие учения он видит в расхождении между теорией и терапией. Если теория признает, «что заболевание индивида коренится в заболевании его цивилизации», то терапия стремится примирить пациента с этой самой цивилизацией, научить принимать принцип реальности, заставляет его капитулировать и признать необходимость регламентации своих инстинктивных потребностей. Самого Маркузе, собственно, больше всего волнуют две вещи: господство и подавление. И когда он пишет о них свободно, не обращаясь к Фрейду, как наши советские философы обращались к Марксу, – получается наиболее интересно.
К сожалению Маркузе по-своему и марксист тоже. Поэтому ему неизбежно приходится предполагать некий заговор (горстки плохих людей против массы хороших), придумывать неких злодеев, которые что-то навязывают человеку и как-то так его одурманивают (системой образования, развлечений и пр.), чтобы он отказывался от своей свободы и не мог различить контроля и господства. Но кто эти злодеи?! Зачем им это? Конечно, все мы помним о Великом Инквизиторе, на свой лад заботящемся о несчастном человечестве. Но в этом ведь и суть: свою беспомощность (и нужду в контроле), свой упадок свободы человек выбирает абсолютно добровольно, просто как самое неконфликтное и неэнергозатратное. Не злодеи виноваты в этом выборе, а человек, которому хочется быть где-нибудь в задних рядах атакующих или атакуемых (и таким образом он, вероятно, полагает, что следует инстинкту жизни). Он хочет снять с себя вину за скудость своей жизни – и переложить на других, внешних злодеев. И социальные философы, удовлетворяя его инфантильную потребность, немедленно несут ему этого злодея на блюдечке, разделанного и под соусом.
На самом деле перед нами очередной заговор внутри Западной цивилизации против Западной цивилизации. Фиксируются проблемы и противоречия, которые возводятся в ранг неразрешимых в рамках бытования этой цивилизации. Лишь объяснения проблем даются разные. С точки зрения Маркузе современная цивилизация виновата в том, что она подавляет человека, осуществляет же она это с помощью «прибавочной репрессии» по адресу его сексуальности и принципа удовольствия вообще. Поэтому «сегодня… борьба за Эрос – это политическая борьба», – делает вывод автор.
Но даже если признать, что человеком движет стремление к удовольствиям, то его проблема вовсе не в том, что цивилизация постоянно мешает ему их получать. Человек сам не знает, чего он хочет. То, чего он добивается, тут же теряет для него ценность – и он начинает хотеть чего-то другого. Проблема человека не в запретности удовольствий, а в их недостаточности для него, или в его собственной ненасытности. И сексуальное удовольствие тут не исключение.
Значительность этого удовольствия, на мой взгляд, вообще сильно преувеличена. А желание увидеть в сексуальном инстинкте «первообраз свободы», как увидел автор, – абсурдно, потому что инстинкт и свобода несовместимы. Где есть инстинкт – там нет свободы. Поэтому сексуальность – это основа несвободы, и преодоление сексуальности расширяет пространство нашей свободы, хоть и лишает достаточно примитивных удовольствий. Что ж, за все надо платить.
И уж если изучать генезис сексуальных запретов, то надо искать его не в Сверх-Я, не в репрессии государства и цивилизации, не в убийстве отца, не в мифическом Танатосе или где-то еще. Этот генезис, на мой взгляд, весьма прост.
Некогда, в самые что ни на есть первобытные времена сексуальная область в силу своей важности и загадочности (как из ничего получается что-то) была сакрализована, секс как мощный магический инструмент жестко регламентирован, органы размножения скрывались, как самые ценные, хотя бы от сглаза. Как часто бывает – священное стало нечистым (при забвении древнего мотивировочного смысла). Все это написано у Фрэзера, Фрейд просто был не в теме. Странно, что и Маркузе тоже. На поверхностный взгляд кажется, что, по сравнению с бытованием в племени, – сексуальная жизнь в ячейке общества подвергается большей репрессии. Но давайте вспомним, что индейцы отрезали неверным женам носы (Герман  Леманн: «Девять лет среди индейцев»). Это, конечно, гуманнее, чем Нюрнбергская дева, но тоже не фонтан.
Эту сферу бесспорно надо было «расколдовать», снять с нее табуированность, что и сделали 60-е.
Однако до сих пор существует моральный запрет на публичность акта. Тут мы подходим к лицемерию: если это стыдно, то почему же все этим с таким упоением занимаются? По инстинкту? Но у нас много инстинктов, в том числе весьма агрессивных, и тот, кто с ними не справляется – подвергается вышеупомянутой репрессии. Цивилизация действительно борется с инстинктами, главный из которых – врожденный эгоизм, вполне оправданный биологически. Объединяясь с другими в интересах выживания, человек неизбежно жертвует частью своих инстинктивных и естественных «прав». Преодолеть нельзя голод, а не это.
Впрочем, сексуальный «инстинкт» действует так же, как голод: от мучительной потребности у нас мутится мозг. Зато поддавшись ему – мы на короткое время возвращаем голове свободу, а себе создаем (подчас) много долгосрочных проблем.
Однако человек не хочет бороться с этим инстинктом, просто потому, что он приятен, потому, что в качестве инструмента фиктивного бессмертия его нечем заменить. Собственно, лишь животные занимаются сексом только ради продолжения жизни, по голому инстинкту. Человеку это просто сладко и необычно. Это еще один способ ослабить стресс жизни, вроде алкоголя.
Сам по себе секс не особо разнообразен, несмотря на все камасутры, и умеренно эстетичен. В любом случае, эстетичность секса вряд ли превышает эстетическую ценность двоих, им занимающихся. В нем слишком много физиологичности и банальности, чтобы поднимать его на знамя свободы. Как мы знаем из Апулея: лучшим трахальщиком оказался осел. Но его умеренная эстетичность (секса, не осла) – еще не повод переводить секс в область запретного. «Запретность» секса бесспорно поднимает его статус, делает его таким же сакральным, как наркотики. Поэтому не надо до конца профанировать его. Когда люди будут считать, что потрахаться – это все равно, что поковырять в носу, человечество потеряет один из последних возбудителей, допингов и ценностей.
Кроме того, как все, что возбуждает, секс так же сильно и опустошает. Кайф берет зарплату за месяц вперед, лихо тратит, а потом идет собирать бутылки. Кайф – не прямой и не окольный путь, это прыжок. Приравнивать секс к обычным вещам – это все равно, что приравнивать к ним, скажем, стихи. Из секса надо сотворить момент фундаментальной близости и феноменальной открытости, и тем самым лечить, а не усугублять невроз существования. Поэтому секс надо освободить от всего постороннего и недостойного. В том числе и от своей слишком жаркой потребности в нем. И тогда уже танцевать этот танец.

Комментарий Насте:
Агрессия – это не ненависть, а механический ответ на угрозу. Любовь не столь прямая и первичная вещь, как стихийная агрессия. А так, естественно, она биологически тоже обусловлена, как торможение первичной агрессии. Скажем так: она компенсаторный механизм агрессии.
...Насчет отрицания жизни. Особь может строить свое благополучие на ограничении стихийных действий, имеющих деструктивные для нее последствия. В биологическом цикле особь имеет мало ценности – и легко идет в расход. Но человеческая особь на это не согласна. Поэтому она выводит себя из естественного и безразличного к ней процесса, в том числе и через ограничение сексуальности. Это не отрицание жизни, это отрицание стихийной жизни. И утверждение чуть более рассудочной. Заметь: я говорю про ограничение, а не отрицание сексуальности.

***

Моя спина не защищена – я чувствую это. Это не дает мне расслабиться и начать хоть иногда радоваться жизни. Я живу в постоянном диком напряжении, как домашнее животное, попавшее в лес. Мне не до красот природы.
С Лесбией было иначе, с ней я иногда расслаблялся и начинал верить жизни, беря с нее пример. Хотя чаще всего был неблагодарно капризен и до счастья никогда не доходило. В той жизни было много раздражителей и проблем, убивающих радость.
Теперь, чтобы испытывать радость, мне надо быть дико крепким и смелым. Чувствовать, что все это принадлежит мне и у меня есть это право: на эту весну, солнце, почки на деревьях.
...2 мая, а снег кое-где еще не растаял. И я все же заболел, первый раз за год или полтора. Простая простуда, типа ангины, непонятно как схваченная.
Болезнь дает ослабить жесткий распорядок жизни, можно полениться, поваляться. Как больные не ходят на работы, так и я по-своему.
А вообще не оставляет ощущение, что не живу, а просто трачу остаток жизни самым благородным образом, раз уж приходиться жить. Когда-то я учился, совершенствовал себя – чтобы потом взяться за настоящее дело. И вот, вроде, все сейчас для этого есть. Но я не обрел веры в себя, как в творца. Это самое скверное – и никто не виноват, кроме меня.

Я пытаюсь привыкнуть жить если не в постоянном отчаянии, то в состоянии, его напоминающем. Уже четыре года пытаюсь – безуспешно, словно цыганская лошадь, которую приучали не есть.
Это чувство уже не так глубоко, как раньше, но я так и не научился получать радости от моего нового положения. Только-только начал благодаря Мангусте – и все рухнуло. Но все же это было – и было незабываемым, а иначе бы не было. Может быть, я заслужил и что-нибудь новое, яркое и прекрасное. А, может быть, наоборот.
С утра 38,1 с тошнотой. И настроение соответствующее. Звонила Алла Потапова, была готова приехать и оказать помощь, но я отказался: у меня есть мама, и я не хочу выглядеть перед ней непрезентабельно. На что она ответила: «А когда ты выглядел непрезентабельно?»
Как это понимать? 

Для «Матильды»: весь секрет существования Системы заключался в наличие в ней такого сказочного персонажа, как волшебный помощник или благодарное животное. Ты приобретал его автоматически, попадая в силовое поле этого загадочного места, и сам становился им в свой черед при смене сюжета. Твой волшебный помощник открывал запертые двери, укорачивал расстояния и заклинал опасность подходящим волшебным атрибутом или заветным словом (часто звуком). Иногда волшебный помощник появлялся со стороны, в виде дальнобойщика на трассе или обычного гражданина, покоренного радикальным видом и красотой глаз таинственного агента Системы, словно потрепанного ангела, принесшего непонятную, но важную весть. (Ангелы ведь обязательно должны быть с каким-то приколом. Так хромота и одноглазость в сказке есть сигнал о том, что персонаж связан с потусторонним.)
Система имела свои ходы в сообщающиеся подполья: религиозное, диссидентское, музыкальное и пр., не исключая алкогольно-наркотическое. И все эти подполья действовали в поле Системы, на ее территории, вербуя прозелитов. Система была словно инкубатором с мальками, откуда каждый подпольный «изм» мог начерпать себе материала для экспериментов. И если некоторые идеологи контркультуры отстаивали право Системы на самостоятельное значение, то большинство адептов неформального проходило через Систему вроде как по пути к чему-то большему (как им казалось). При этом печать Системы оставалась с ними на всю жизнь, чем бы они потом ни стали (если успевали стать) и куда бы ни зашли (на свою беду) в своих духовных миграциях.

Лесбия решила уйти от меня в 94-ом, когда впервые попала в круг состоявшихся ровесников, ну или +/- состоявшихся, рвущихся состояться. А я не состоялся, я был никто.
Я и через двадцать лет никто! Писатель без книг, художник без выставок, архитектор без денег. Я могу оправдаться лишь тем, что отсутствие таланта не компенсировал отсутствием принципов.
Я пишу о Системе, которая помогала нам жить. Вероятно, существует «система», которая помогает печататься. И я в нее не вхож. Я пытался войти, но меня не пускали. Отчасти за дело: плохо еще пишу. Хотя не хуже многих их той же «системы».
Я остался частным человеком, прожившим 30 с лишним лет взрослой жизни в поисках себя и своего места. Я потерял единственного человека (кроме мамы), кто мне помогал. Я разлучен с сыном, порвал с возлюбленной... Я совершенно свободен. И совершенно отчетливо понимаю, что больше никого не найду. Я меня есть хорошие женщины-друзья, но я не хочу сделать из них возлюбленных.
Я не угодил Лесбии, я не угодил Мангусте, тем двум, что мне нравились больше всего. Мангусте как раз тогда, когда старался сиять всеми красками своего павлиньего хвоста, пощипанного, конечно, но, как мне кажется, совсем не убогого. И даже здесь я потерпел поражение!
Нет-нет, я победил в истории с болезнью, у меня был прекрасный роман. Я не распался, я сохранил здоровье, я работаю. Никто и ничто не мешает мне быть собой и делать самое любимое. Кроме проблем с вдохновением. Но ведь вдохновение – это я сам. Из всех моих проблем и порой почти отчаяния надо сделать текст. Может быть, затем они мне и были даны.

За последнее время даже мои сны стали реалистическими. И если в них я встречаюсь с Лесбией, у нас не получается не только эротика, но даже и нормальное общение. Как в жизни.
Зато я, наконец, выбрал вариант с Италией. Я все же еду с Котом. Он ничем не заслужил, но как кто-то сказал: если бы Бог судил людей по справедливости, то все были бы осуждены. Так и тут: если я буду ждать его заслуг – то вообще никуда с ним не поеду. Принял решение, успокоился, и он, вроде, рад...
Главное, у Лесбии не было претензий, и ее вполне убедил мой довод.
Кстати про христианство: вчера ночью мама позвала отмечать Пасху – и я согласился, но при условии, что мы смотрим «Jesus Christ Superstar». Кажется, она смотрела его в первый раз. Чудовищные титры, но мы-то смотрели раньше и без них. Это была наша с Лесбией традиция – так проводить Пасху. Я вспомнил, и мне взгрустнулось.
А ночью еще сорвало шланг от насоса в дом, насос залил бойлерную – и засорился, видимо, выкачав всю воду из колодца...
Пока я спал, насос пытался реанимировать Боря, но, в конце концов, подключил другой, что стоит в срубе колодца.
Я первый день погулял, на ватных ногах. Вспомнил первые прогулки после больницы.
Пасмурно, не очень тепло, одиноко. Идеальное состояние для творчества. А я изучаю культ Митры в соотношении с христианством. Благодаря этому наткнулся на любопытную книгу о тайной жизни Юнга. Из нее я узнал, что в отношении убийства быка Митрой Юнг придерживался той же идеи, что и я: это жертвоприношение самого себя, сходное с христианской Пасхой. Все закольцевалось.

Древняя практика религиозных запретов нужна затем, чтобы концентрировать мысль и действие в немногих разрешенных направлениях. Иначе она разливается во вседозволенности. То есть тут используется принцип плотины: собрать энергию потока в узком месте – чтобы он крутил какое-нибудь колесо.
Таким образом, запрет был связан с практической магией.

На момент знакомства и объединения с Лесбией я не отэкспериментировал во многих вещах, а без этих экспериментов я не мог стать взрослым, пройти инициацию. Взаимоотношения с Лесбией мне это делать не позволяли. Это стало очень серьезной проблемой. И вот я доэкспериментирую теперь.

Почти исцелился, поэтому сходил на Болотную, годовщина 6 мая прошлого года (будущий красный день календаря). Народу много, но настроение совсем другое. И день: пасмурный и холодный. При монтаже сцены погиб рабочий. Скверный знак. Из-за этого очень плохой звук, да и сцены практически нет. Кажется, что событие всех придавило: скучные тусклые речи, ничего нового, убедительного. Словно никто ни во что не верит. И людей много, но ни у кого никакой надежды. Старые слова, старые приемы. Все пустая болтовня. Ушел, не дождавшись конца.
Я был с Аллой и Мафи, но они быстро потерялись. Потом мы нашлись в «Макдональдсе» у метро, куда (к метро) валила толпа столь же разочарованных. Меня уже ждал чай. Алла показала книгу, которую читает: биография Христа Александра Меня. Я сказал, что сейчас расскажу ей все по предмету: и прочел маленькую лекцию, в которую включил последние изыскания насчет митраизма. На обратном пути стала очень болеть нога. По дороге я созвонился с Лесбией – с предложением уроков математики у Лени Костюкова. Она была неожиданно не против (а недавно кричала в голос!). Ей уже все равно, она в ярости на Кота – после моего дневного звонка: я говорил с Ларисой (классной) и узнал, что он в очередной раз прогулял школу, и меня предупредили, что по математике у него, скорее всего, будет два, и его вышибут после десятого класса со справкой. Это значит, что год пропал. И надо искать новую школу, куда его не захотят брать. И это сразу после объявления, что мы едем в Италию!
Зачем человек так делает?
Лесбия опять кричит, что знать его не хочет, я могу приезжать и жить с ним, потому что она отказывается. Я позвонил Костюкову. Он согласился на уроки, и мы договорились прямо на завтра, во вторник, за 1000 р. Он полагает, что дело можно поправить. Если бы! Новые деньги и сомнительный результат, ибо времени почти не осталось. Надежда только на чудо, но это как обычно.
Ночью отвез маму во Внуково. Улетела в Турцию до 30 мая. И ночью же после долгих мук написал и отправил письмо Мангусте. И тут же стал жалеть... Конец его: «Вот такая Италия. И все равно хочется съездить. Только одному ехать – как-то ломает. Может, тебя взять? У тебя как со временем?
Не волнуйся, я просто шучу. И обнимаю».

Сегодня мы были с Котом у Лени. Кот опоздал на 10 минут, хотя я трижды просил его. Оставил их вдвоем и ушел в «Планету путешествий», турфирму в Архангельском. Собрал всю информацию о путешествии в Италию, увидел маршрут и картину до копейки. То есть путешествие с Ваней, 8 дней. Прилет: Римини – Сан-Марино (1 день) – Рим: три дня, один можно потратить на Неаполь/Помпеи – Сиена – Флоренция (2 дня) – Венеция (2 дня) – Римини. Это обойдется мне со всеми билетами и обедами в 77 тысяч руб. минимум. Если я экономлю на одном месяце выплат Лесбии – я со страшным скрипом укладываюсь. И остаюсь на нуле – перед Крымом.
Но не в этом дело: чем он заслужил?! Это какой-то педагогический мазохизм! Поэтому накануне ночью стал писать письмо Мангусте. Перед этим прочел нашу переписку с начала года, чтобы что-то понять. Просмотрел ее журнал. Она не писала в нем с февраля. Или мне не видно, что она пишет?
В турагентстве даже уточнил: есть ли разница, что человек из Израиля? Никакой.
На обратном пути зашел в «Триколор» за подрамниками, и вот новости: нужных мне 80х60 не было. 90х70 тоже. Проблемы на деревообрабатывающей фирме, чуть ли на том самом «Кировлесе» Навального...
Тепло, даже жарко, лупит солнце. У грузинского ресторана «Кура» цветет яблоня. На Чистопрудном бульваре две девушки играют на волынках, молодой человек стучит на тамтаме...
Вернулся к Лене, застал последние 10 минут занятий. Леня спокоен, кажется, он не сильно ужаснулся. Он дал Ване задание, много объяснил в очень простых словах. Договорились еще о четырех занятиях. Выйдя из дома, Ваня заявил, что за полтора часа понял больше, чем за предыдущие четыре года. Он прямо восхищен Леней, не знаю – искренне ли?
Проходя мимо старой квартиры, я спросил его: нет ли у него ностальгии? Его первый дом, первая детская площадка... Да, есть. И он считает, что жить можно только в центре...
Расстались у подвала Маши Львовой. Он взял у меня 150 р. на «Макдональдс». Я хотел пожить с ним эти дни, пока он будет один (Лесбия уедет на дачу), но он категорически против. И обещает учиться. Почти не верю.
Маша оказалась не здесь, а в своей квартире на Колпачном, готовит обед маме, которую перевезла сюда. Я лишь поздоровался и пошел в сберкассу платить за квартиру – в свою старую, на Покровском бульваре. И простоял там 40 минут! Как невыносимо знакомо!
Посидел у Маши, поел, поговорил с ее сыном Митей (когда-то я помог написать ему теоретическую часть его диплома). Он стал крепче, такой взрослый красивый мужчина с длинными волосами, мечта гомосексуалистов. Занимается парковой архитектурой и театральными танцами. Я жаловался на Кота. Маша утешила, что у всех ее знакомых подобные проблемы. Как в анекдоте.
Она с великом. Тормознулись у «Дикси», где я купил пива и печенья к чаю. Дворами доехали/дошли до подвала. По дороге я рассказывал про Турцию. Она хочет поехать в Израиль греться.
В подвале живет Оля Бекова, потом появилась подруга Маши Лена, полная темня женщина, исполнительница романсов, и три женщины стали обсуждать клипы для ее концерта, почему-то на тему гробов.
Я случайно упомянул Юру Балашова, что говорил с ним на МосХаосе, и Маша очень обиделась: как я могу разговаривать с этим говном, которое обворовало ее? Я не ожидал, что обида столь сильна до сих пор!
Говорили о Вадике Монро и его смерти. И об истории с Африкой и Полонским. Они в нее не верят (что Африка, доверенное лицо Путина на выборах, действительно запугивал Монро, убеждая принять участие в прославлении лидера).
Поговорили о смерти Кирилла Плейера. Заодно дунул с Олей. И меня серьезно зацепило. Вышли с Машей на Покровку – и столкнулись с Никитой и Дашей.
В электричке мне позвонила Лесбия, но я был не в состоянии говорить, слишком плющило. Уменьшил звук в наушниках до фона – чтобы слышать жизнь в вагоне, так она была мне интересна. Я старался понять и удержать это состояние, видеть мир «сам по себе» – без участия моего опыта. Ту самую «вещь в себе», которую нельзя увидеть. Видел мир, как фильм, себя – актером этого фильма, и это не страшно. Но если есть пространство «кино», то должно быть пространство «не-кино». И где оно? Что это такое? «Мир Бога»?
Это мир снимающего фильм. Что это за мир – трудно вообразить. С нашей точки зрения – что-то идеальное. Таким наш мир иногда являлся в детстве.
Смотришь на себя, как на «другого», загадочного незнакомца, чье «Я» не слито с наблюдателем. «Я есть другой»...
Это состояние полной управляемости, когда ты держишься, словно на гребне волны. Но очень легко потерять равновесие – и упасть в обычное состояние, внутрь вихря.
Думаю о Мангусте и письме к ней. И я уверен, что ответное письмо меня страшно разочарует. Зачем я писал ей? И тут же подумал, что если меня можно ранить – значит, я живой! Уязвимость – свойство живого. Какое замечательное открытие! Живой, а не мертвый, каким я стремлюсь быть всегда: без эмоций, не реагирующий на боль. Неуязвимым может быть только мертвое. Ребенок наименее мертв – и наиболее уязвим. Старый человек – почти неуязвим (во всяком случае, морально). Но он не живет и не видит жизни – без толстой пленки опыта, исказившей мир, какой он есть на самом деле. Без нашего страха, наслоившегося слой за слоем, словно пыль, которой покрылся образ мира.
Мы сами не чувствуем этого живущего внутри страха, защищающего нас, как бдительный часовой, готовый к войне и боли.
Я бываю несчастлив оттого что не знаю будущего: а вдруг чуть погодя случится что-то ужасное – и все испортит?! И лишь спустя некоторое время, в конце дня или лета, ты можешь спокойно сказать: да, это был счастливый момент. Но уже поздно, он прошел... Так у меня было всегда, во всяком случае, до больницы.
Еще открылось, что за «прошлого себя», себя из прежних жизней, наделенного опытом этих жизней, себя из «откровений» или психоделических путешествий, более строгого, опытного, пережившего смерть, мы принимаем «сверх-себя», которое больше нас, которое есть всегда, которое объединяет прошлое, настоящее и будущее. Поэтому при желании оно может создать и прошлое. Ибо оно – господин и прошлого.
Хорошо, а как с будущим? А будущее ты каждый раз создаешь сам, выбираешь или сочиняешь – и тут же забываешь об этом...
Вот часть мыслей под травой.
На больной ноге дошел до дома и позвонил Лесбии. Оказывается, она хотела знать: буду ли я жить с Котом эти дни? Я сказал, что я обсуждал это с ним – и он был категорически против. Это оказалось для нее новостью. Она перезвонила после разговора с ним. Он действительно против. Тогда она требует, чтобы он ехал с ней на Ворю. Но он и этого не хочет, как и ехать ко мне. Она стала кричать, я предложил проверить: сделает он задание к четвергу, как обещал, или нет? В четверг я узнаю у Костюкова, что он сделал?
Я сумел поесть, по-прежнему фиксируя ментальные открытия, – и ушел наверх. 14 сообщений в почте, но от Мангусты никакого письма. Этого варианта я не ожидал. Может, оно и к лучшему. Поэтому просто лег на диван и продолжил трип. В нем появилась сексуальные составляющие, но я оставил их исключительно в ментальном плане, как ценные картины прошлого, того приятного, что было в моей жизни. Мало? Тем дороже.
И тут приходит письмо от Мангусты. Она исчезла, потому что занималась галереей. Она на стадии подписания договора-аренды на год. И что для поездки в Италию она считает меня идеальным спутником, и что «Италия тебе к лицу»... Но, самое главное, – поехать, тем не менее, не может, нет ни времени, ни денег – пока не наладится работа галереи. К тому же я «шучу». И уговаривает не лишать Кота Италии. Мол, детям нужна любовь и поддержка (как будто Кота лишили одного и другого – но не в коня корм!). И хвалила «Матильду». И желала здоровья.
Написал ей в ответ и про Кота, и про «Матильду», поинтересовался галереей. И в конце более детально написал про путешествие, каким оно могло бы быть. И что я готов взять на себя основные расходы и даже готов подстроиться под нее.
Когда-то в критические минуты я писал, что она отнюдь не идеальный спутник. Теперь написал, что, напротив, считаю ее идеальным. Это смотря для какого путешествия. В горы, по пересеченной местности – точно нет. А по Италии?
Я и правда давно представлял рядом с собой именно ее. Я готов был ждать. Готов и сейчас.
Два года без нее не стали для меня радостными. Но если бы мы попали вдвоем в Италию? Это было бы что-то новое, среднее место, чужое обоим. Притом что мы могли бы остаться в формате друзей, чтобы ничего не усложнять. Но мне было бы приятно быть в Италии именно с ней, именно с ней в одном номере.
Но не верится! Если вдруг получится – начнется новая жизнь.
Во всяком случае, появится шанс что-то в нас понять, разобраться с той ссорой и ее причинами. И как каждый пережил этот год, что думал про другого, что делал?
И ведь я могу узнать что-то такое, что лучше мне не знать. В подобной ситуации есть риск, который есть всегда во взаимоотношениях двоих. Или объяви, что одиночество – мой окончательный выбор, и я больше ничего не жду.
Но хочется ждать. Не хочется замуровывать себя в самом себе: я начинаю страдать авитаминозом. Мир сереет, сдувается, исчезает всякий вкус жизни.
А вдруг я узнаю что-то такое, что подтвердит, что Мангуста – именно тот человек, которого я ждал? Несмотря ни на что – и именно после нашей ужасной ссоры? Понять благодаря ей то, что без нее мы бы не поняли?
Я готов рискнуть. Что мне терять, мое постылое одиночество?

Я не проклинаю свою свободу, напротив, я ее очень ценю. Только она оказалась неработающим орудием для привлечения в мою жизнь чего-то нового. Ничего нового нет, кроме одиночества. И оно уже невыносимо. Оно всегда со мной, оно неразлучно со мной. Я знал это и когда жил с Лесбией, поэтому так и ценил наш союз, который единственный охранял меня от одиночества, моего проклятия.
Я в 94-ом не выдержал разрыва только поэтому, пожив всего месяц один. Теперь я прожил с ним почти четыре года и вкусил его по полной. Прожил с собой. Хороший опыт. Но не надо превращать его в единственный. У меня был уникальный опыт с Мангустой – с точки зрения моей жизни. Все остальное привычно для меня, это – нет. Поэтому его надо продолжать по мере сил. «Если позволит судьба».

Как я и думал: я рано радовался. Мангуста занята своей галереей, и у нее нет времени. И сил тоже. Она хотела бы приехать на неделю в Рим и спокойно походить по нему. Я согласен и на это. Обещаю щадить.
Но ответа нет.
И снова нет воды. Повторение истории: с насоса сорвало шланг, и насос выкачал всю воду. Сперва восстанавливал воду, потом с помощью взятой у Бори лестницы – возился с сорвавшимся сливом.
Чуть раньше поговорил с Лесбией, которая опять в ярости на Кота, севшего за игру вместо математики. Крики, едва не драка. И тут названивает из Турции мама, и письмо от Мангусты.
Жаркий солнечный день, первый раз в майке. Думал погулять, вместо этого целый день возился со сливом. Снял его с трехэтажной высоты, вспоминая упавшего с лестницы доктора у Маркеса. Чуть-чуть вернул форму – сливу и креплению на карнизе крыши, установил крепления, потом слив, перевесил два крепления из трех, соединил снятый карниз со старым... И полдевятого пошел за пивом. Солнце еще висит над поселком, прячась в голых деревьях. Хорошо!
Хотя настроение после письма Мангусты довольно паршивое. Вот все ее отношение ко мне: галерея ей гораздо важнее! Притом что я всего лишь хочу доставить ей удовольствие и осуществить одно из ее желаний на этот год: побывать в Италии.
Что ж, мне и правда ехать одному?

В час позвонил и напомнил Ване о занятии у Лени. Он, оказывается, совершенно забыл, что занятие в два. Через два с половиной часа я сам был у Костюкова, в конце занятия. И узнал, что Ваня практически ничего не сделал, как я и боялся. Но слушает он очень серьезно, поддакивает, словно и правда понимает.
Оставил Костюкову стихи. По дороге к метро решал с Ваней, что делать? Сам он, очевидно, задание не сделает. На дачу он ехать не хочет, ко мне тоже. Не хочет, чтобы и я к нему. Но я ставлю ему ультиматум – и он выбирает третий вариант.
Летняя жара, распустившиеся тополя, тут бы радоваться жизни, а я, как и год назад, весь на нервах.
В Текстильщиках он стал делать математику. И тут я понял всю бездну его незнания! Он может что-то решить лишь строго по аналогии, если найдет похожий пример в тетрадке. Так он с моей помощью сделал несколько примеров – и мы застряли, потому что не нашли ничего похожего. Я исписал несколько листов формулами, пытаясь что-то вспомнить. Он стал списывать у меня, желая показать Костюкову усердие. Это его главный метод: имитация, создание иллюзии, заимствованный, видимо, из компьютерных игр, главных имитаторов жизни. Но Костюкову все это не нужно! И мне тоже. Потому что цель – написать контрольную, а не показать усердие мальчика.
Я позвонил Костюкову за консультацией – и он отругал меня за помощь Коту: мол, теперь картина его знаний будет смазана, словно картина болезни. Да какое там «смазано» – если знания равны нулю! Я попытался объяснить, что являюсь толмачом при Коте, перевожу божественное слово (Костюкова) на профанный язык. Кот не может прыгнуть на ту ступень, которую предлагает ему Костюков – и я постарался дать ему промежуточную ступеньку – в меру слабых сил. Я хотя бы указываю на очевидные ошибки. Хотя просто собирался быть радом, чтобы он делал задание, а не играл в компе. Но не смог остаться в стороне, увидев ужасающую картину. А Костюков уверен, что если бы он захотел, то все бы решил, даже без знания математики. Странные надежды. В любом случае, Кот никогда не «захочет». И найти ему мотивацию – не удается, хотя все так очевидно.
Костюков предложил, чтобы он сделал соседние примеры из учебника, для исправления смазанной картины. Если не сделает, то и смысла в занятиях нет. Я передал это предложение Коту. Он на словах согласился, лишь бы снова не ехать завтра к Костюкову, чего хотел я.
А я побежал на 10-тичасовую электричку – и увидел через окно грандиозный салют на Поклонной горе. Раньше так не стреляли, достойно Миллениума. И уже в первом часу получил письмо от Мангусты. Увы, это новый разрыв.
Она сообщила, что подписала договор на аренду. Теперь у нее будет много проблем – и она не может лететь. Но этого основания оказалось недостаточно, и она сообщила, что нечаянно прочла нашу старую переписку – и она очень испортила ей настроение, она поняла, что мы как два инопланетянина, совсем по-разному смотрим на все вещи. Которые мы стали бы выяснять, если бы встретились и тем испортили бы путешествие. Поэтому «прости». «Прости» целых два.
Перед первой встречей ее тоже затрясло от страха. Но тут, думаю, другое. Предчувствие меня не обмануло: она просто ничего ко мне не испытывает. Поэтому так избирательно подошла к переписке. А она была большая и разная, в основном дружественная и порой глубокая. И с точки зрения той переписки «инопланетность» давала двоим дополнительную мотивацию ценить друг друга. Я всю жизнь был «инопланетянином» – и ценил других «инопланетян».
Но если понимать «инопланетян» в ее теперешнем смысле, то давно известно, что мужчина и женщина являются инопланетянами друг для друга. И мне теперь не понятно, что может их соединить? Только борьба против чего-то еще более чуждого. Но Мангусте пока хватает сил бороться одной.
Одного не пойму: зачем тогда она соблазнила меня? Ну, и жила бы в своем солипсистском мире, в аутической изолированности! Я не рвался к нему, я вообще о ней не думал. Зато потом старался быть похожим на то, что она вообразила. Но все было напрасно: она развлеклась новым и побыстрее вернулась к привычному. Я был для нее недолгой забавой, как я когда-то и написал. Видно, и аутистам бывает скучно. А так, в общем, они вполне самодостаточны.
Что же, я попытался что-то спасти. Я проверил: есть ли в этом направлении какая-то надежда? Все ли кончено, или произошедшее – лишь промежуточный финиш? Ведь и так бывает: проходит время – и людям открывается истина. И вот так тоже, через разрушение вновь созданных иллюзий. Теперь я опять надолго успокоюсь. И это хорошо.

Иногда мне кажется, что я веду себя, как мальчишка, не понимая значения и последствий собственных слов, не понимая, как к ним могут отнестись другие, не давая себе труда понять их чувства. Я стараюсь быть ровным, вежливым, полагая, что в этом случае не ошибусь и не принесу никому большого вреда. Но даже эта ровность может выглядеть безразличием, да, в общем, и является им. Я очень хорошо научился безразличию, чтобы людям было труднее меня ранить.
Но когда я в гневе – я вообще теряю объективность и совсем не задумываюсь о чувствах другого. Он словно не совсем живой и настоящий. Он лишь источник проблемы, досадливый объект беспокойства.
Прежде я и вовсе был глух к людям, особенно неинтересным мне. Я не хотел тратить на них силы и эмоции. Я вижу, как я изменился. Но появилась и легкость слова, которая не всегда отвечает серьезности момента. Точнее, я не хочу осознавать его серьезность.  Поэтому легко могу порвать то, что рвать не стоит, ибо это невосстановимо.
Притом что я считаю, что, в отличие от многих, серьезно отношусь к словам. Но если я не могу разрулить ситуации, значит, мои слова не точны, значит, я чего-то не улавливаю. Возможно, не хочу улавливать, ибо это обидно.
Я щажу себя – и поэтому слеп. И тем делаю себе хуже. Я отвергаю слово «навсегда», поэтому, может быть, так много ссорюсь. Я верю в обратимость каждого события, что правда восторжествует. Ибо другие ведут себя подчас действительно отвратительно.
Но если я обижаюсь – я показываю слабость. И говорю в ответ не самые правильные вещи. И не особенно забочусь об этом, потому что оскорблен и прав. А оскорбитель сразу теряет для меня всякую цену, поэтому можно не заботиться о впечатлении.
Ссора с Мангустой научила меня, что надо подождать, как с ответом, так и с эмоциями. Мы, словно дети, разрушили ценную вещь. И уже не в силах ничего изменить.

***

Читая ранних критиков христианства (у Рановича), того же Цельса, Порфирия, Юлиана («Отступника»), видишь, что их критика была почти безупречна, разумна, основательна, и к ней и теперь не так много есть, что прибавить. Они высмеивали косяки евангельского текста, разоблачали новоявленную религию как «плохо понятую» компиляцию древних сказаний, с тонким античным юмором издевались над Ветхим Заветом и даже указывали, что то, что в Ветхом Завете говорится об Израиле, «евангелист Матфей перенес на Христа»: даже это они раскопали и поняли! И, тем не менее, вся эта критика оказалась совершенно бессильной остановить торжество христианства. Почему?
Ну, во-первых, потому, что ее не читали те, кого вербовали в христианство: «Israel in 4 BC had no mass communication», – как уверяет знаменитая рок-опера. Во-вторых, полагаю, античная критика не учитывала того, что имела дело не с новой религией, а с новой идеологией, первой подобной в античном мире. Как ни прискорбно, но в истории с христианством древний мир и правда столкнулся с «классовым конфликтом», когда новая религия стала идеологией условно «угнетенных», в то время как официальный пантеон работал в интересах условно «угнетателей». И тут уже не важно было, что в учении правдоподобно, что нет, главное, что оно представляло собой хорошую фигу в кармане по отношению официозу (ситуация повторилась в позднесоветское время).
Конечно, античный мир знал идеологии, но они были либо чисто государственные, по сути сословно-ориентированные, либо достаточно частные, относящиеся к учению того или иного философа (Пифагора, Платона, Эпикура, Антисфена и т.д.). Христианство предложило массовую внегосударственную идеологию. Но, самое важное, оно предложило верить в силу, которая больше Рима, римских богов и самого государства. Которая обещала свое неизбежное торжество, словно обнажила скрытый мировой закон, как позже «обнажил» марксизм. Самое замечательное, что эта сила была равно ориентирована и на цезаря, и на раба, оба они уравнивались с точки зрения ее высокой истины. Притом что и цезарь, и государство были для нее в равной степени ложными сущностями, ибо она вместо несовершенного государства обещала совершенное, для большей убедительности – не от мира сего.
Это было время тотального гностицизма, когда фантастическое возобладало над реальным. Люди грезили наяву, опоенные мечтаниями об ином мире, который замечали повсюду, словно он и правда становился ближе («с каждым днем»). Это было самоубийственное и экстатическое настроение, заражавшее города и страны, и его нельзя было остудить ни угрозами, ни рациональными доводами, как нельзя остудить сумасшедшего или пьяного. Великий отказ от прежнего мира – это мощная сила и страшный соблазн, дающий ощущение истины, и какой революционер не испытывал его?! Человек не боится оказаться жертвой, а стремится ею стать. Ненависть мира подтверждает его правоту. Фанатик словно просит: убейте меня поскорее, before I change my mind (из того же источника)! Чем хуже вокруг – тем лучше, потому что все, что есть, – это зона падшего, все это не мое, я отвергаю это, я возвращаю билет.
«Этот жалкий земной мир не может ничего со мной сделать!» – убежден фанатик, счастливый оттого, что из простого раба, неизвестного ремесленника, пролетария или студента – превратился в героя, рыжего Кон-Бендита, попал в избранный сонм мучеников за истину! 
А вот римский идеолог не мог понять, как можно хотеть быть рабом и страдать, заслуживая фантомные ценности иного мира? «Вы и после смерти не воскреснете и здесь не живете», – с сожалением говорит Цецилий. Римский языческий идеолог не мог понять отказа христиан от общего пира, песен и танцев, венков и благодарных жертв богам, отвечающих за земной порядок. То есть он не мог понять, зачем надо отказываться от земного солнца и радости ради метафизических сказок, притом что и в метафизику христиане не внесли ничего, что бы не знали язычники. Можно сказать, что старый язычник был мужественен и легко шел на смерть, которая ничего ему не сулила, он мог совместить в одной душе радость жизни и ее трагедию, а христианин не мог, поэтому выбирал трагедию, фиксировался на зле и отсюда черпал пафос отказа.
Христианство предложило великий нигилистический проект, отрицающий все ценности римского мира. И, само собой, всю прежнюю власть и господство тоже. А если христиане и придерживались некоторых пунктов современной им морали – то потому, что были убеждены, что язычники-то их вовсе не придерживаются, если вообще знают, что это такое? «Язычники, не имеющие закона» – писал Павел. Их ложные боги ведь не могли им его сообщить. Отсюда полубессознательное мнение современного человека, что мораль началась с Библии. Тогда как Юлиан «Отступник», когда анализирует закон Моисея, удивляется: «Есть ли такой народ, который не считал бы необходимым соблюдать все эти заповеди, за исключением «не поклоняйся другим богам» и «помни день субботний»?»
Рим нес и защищал цивилизацию, но не нес свободу, нес безопасность, но не от государства, нес культуру, но лишенную дерзости отвечать на все вопросы, в том числе самые важные, касающиеся жизни и смерти. Либо эти ответы были слишком объективно-академичными, а не субъективно-радикальными, как требует воспаленный разум фанатика, убежденного, что нашел одно лекарство от всех болезней. Под римским миром не было красивого базиса фантастического,  возвышающей правды абсурда, которую может понять лишь доведенный до крайности. Красоту римской жизни могли оценить немногие образованные и состоятельные. И их число не могло быть очень велико в силу безжалостности римской политической борьбы, массово выкашивавшей тех, кто был способен защищать суровую римскую идею. Римские боги оправдывали римскую институцию, но им самим не было веры. Рим оправдывала лишь его сила и его легионы. В этом заключалась обреченность римского проекта для своего времени.
В перемешанной многонациональной империи почти не осталось носителей старых римских добродетелей. И христиане с их уравнительной концепцией казались пассионариями. Их неофитский фанатизм был прекрасным поводом для нового насилия над миром под предлогом утверждения истины. Он легитимировал захват земли язычников, разорение их имений и храмов, а государство освобождал от дорогостоящего театрального действа под именем римская религия.
Но, помимо этого, с точки зрения римской рациональности, полагаю, единобожие было более убедительной вещью, чем многобожие. В христианском учении было много несообразностей, на которые наперебой указывали античные критики, но все они меркнут по сравнению с нелепостями язычества, рождениями богов из яйца (идея мощная, очень древняя и сильно искаженная в позднем мифе). Поэтому главным доводом апологетов прежней религии было то, что старый боги вели Рим от победы к победе и помогли завоевать весь мир, в то время, как Бог-Отец иудеев и христиан вел еврейский народ лишь от рабства к рабству. Но так как б;льшая часть Римской империи пребывала в положении завоеванной, напоминание о торжестве римского оружия вряд ли было удачным аргументом.
Для чисто рационального человека любая религия полна нелепостей или состоит из них целиком. Но это не имеет никакого значения, ибо главную роль в смене религии играет политика: объявит власть, что это учение лучше, значит, так оно и будет. Никакая религия не побеждает сама по себе, за счет своей «правды», но навязывается властью в ее собственных интересах.
Империя к эпохе Константина переросла старую Римскую идею, даже столица была перенесена в другой город. Для новой транснациональной римской империи с ее германскими легионами и многоголосием богов нужна была и новая комплиментарная трансценденция, которой и стало христианство. Государство сумело обуздать волну – возглавив ее, а потом рационализировав, формализовав и убив в ней суть: поднимавший ее свободный экстаз, экстремизм требований. Возглавив волну, оно усмирило внутренние войны добрых христиан между собой, которые (войны) могли сжечь христианство изнутри лучше всяких гонений, отделило чистых от нечистых, позволило чистым с помощью административного ресурса одержать убедительную победу как над язычниками, так и над неортодоксальными собратьями. А потом развратило победителей властью и богатством. Чистая победа государства: в дураках остались как христианство, так и античность.
... Что христианство точно заимствовало из иудаизма – нетерпимость к чужим богам. Нетерпимость к чужой мысли вообще, так или иначе связанной с культом. Открытием христианства было обретение одного единственного универсального учения и источника знания на все времена, что не приходило в голову античности. Христианство установило полную и окончательную истину – и смогло убедить в этом почти весь мир.
В условиях античной цивилизации христианство было идеальным проектом, с одной стороны обеспечивающим легитимность власти (что светской, что церковной), с другой – оно с готовностью отвечало на все вопросы. Я называю его именно проектом, потому что трудно представить, что иудаизм мог бы ужиться с платонизмом иначе, как в рамках проекта. Лишь проект мог соединить такие противоречивые вещи, как строгое единобожие и дуалистическую гностику, Бога-ревнивца, и Бога-любовь. Понадобилась большая работа под подгонке одного к другому. Зато как удобно: людей попроще можно было попугать ревнивцем, людей поумнее – привлечь любовью.
Слабость проекта заключалась в том, что он не мог улучшить материальный мир, он мог лишь хорошо пообещать, дать надежду, примирить со страданием и неизбежным. Более того: политика победившего христианства породила таких идеологических монстров, как христианские монархии и даже христианские империи, существование которых находилось в кричащем противоречии с христианским учением (бедность, ненасилие и пр.). Поэтому весь христианский мир был проникнут лицемерием, которого не знала античность. Христианскому политическому проекту, совсем как потом советскому, надо было постоянно оправдываться и доказывать, чем он лучше прежнего языческого, который он уничтожил? И в честной борьбе это было практически невозможно доказать. Христианство победило, отказавших от своих базовых ценностей, оставшихся голыми декларациями. Другое дело, что требования христианства самоубийственны и невыполнимы для любой цивилизации, враждебны жизни и человеку. Ибо христианство обещает человеку, что при великом отказе от земного он получит великую поддержку со стороны небесного, – которую он не получит. Оно обещает то, чего нет, чего оно не может никак подтвердить. Все здание христианства стоит на чистом воображении.
В отличие от науки, дитя античности. Пусть наука обещала много меньше, зато иногда сдерживала обещания. И это означало ее будущую победу...

***

Вчера в гостях был Стивен. Жаркая летняя погода – и он был в шортах и майке. Удивился, что я в пиджаке. Это ради карманов – объяснил я. Зашли в «Дикси» и купили вина и сока. По дороге к дому он восхищался цветом листвы, пением соловья...
Все действительно очень весело, а, главное, удивительно пахнет. Начали цвести сады, вишня и черемуха.
Мы устроились в беседке перед домом, в тени, но и здесь было жарко. Он заговорил о родной Алабаме, где живут американские «чукчи» (из наших анекдотов: там, где у нас «чукча», в американских анекдотах – алабамец). О поиске учителей в философии, о постоянной неудовлетворенности ими. Лишь в Калифорнии были хорошие. Не удовлетворен он был и программами, похожими на советские – в том смысле, что не предполагали свободы мнений. Поэтому он так и не получил Ph. D., что равно кресту на академической карьере.
Я сказал, что нам было легче: никто и не ждал, что кто-то скажет нам истину, мы искали сами, в книгах. Все мое знание – это самообразование, кроме архитектуры. И истории искусств, конечно.
Я изложил свои новые взгляды на митраизм и христианство, про книгу Иова – и то уникальное, что в ней есть: первый пример, когда человек вызвал Бога на суд! И какой смысл вкладывали создатели в этот текст: объяснить очевидное несоответствие божественных обещаний и реальности. Ну, и анахронизм самого текста...
Я пытался определить, с чего начинается поиск истины? Полагаю – с ощущения трагедии существования, страха жизни и смерти. Для чего придумывается утешитель в виде Бога, трансцендентного «отца». Нам нужна опора и ориентир. Этот мир кажется недостаточным. Хотя единственная мистика – этот мир и есть. Жизнь – высшая трансценденция и загадка, но мы лишь в отдельные моменты может это понять.
Стивен удивлен, что я не верю в иной мир после психоделического опыта, что, мол, многие, пережившие клиническую смерть, говорят о чем-то похожем. Но я имел больничный опыт, опыт приближения к реальной смерти. И я не почувствовал ничего мистического, кроме мистики жизни. И это было подлинным озарением.
Говорили о Достоевском, Толстом, старце Амвросии из Оптиной... Я разогрел рис, нарезал салат. И мы продолжили разговоры. Потом переместились в дом, где в ход пошли «Разговоры с Гете», его последнее письмо. Стивен смеется на современной наукой и ее теориями происхождения Вселенной. Мол, ее методы убеждения не отличаются от методов убеждения религиозных проповедников. Я не согласен. Во-первых, он рассматривает лишь популярный фильм, хотя в некоторых научных фильмах имеется такой уровень знания, что я половину не понимаю. Значит, все это не так просто, как в религии.
Но я очень не доволен своим английским, это печалит меня! Было бы больше практики – все было бы иначе. К тому же темы достаточно сложны.
Я проводил его до станции. Полторы бутылки вина подействовали, почти как трава Оли Бековой: я лежал и куда-то уносился вместе со звуком. Впрочем, сумел дописать и отправить письмо Мангусте. Я попытался сделать его максимально спокойным, лишенного любого намека на обиду.
Не спал до утра – и по инерции складывал фразы по-английски.

Сегодня опять чудесная погода, и я опять гулял. Пил пиво за домом, пытался что-то делать с «Матильдой». Случайно наткнулся в ЖЖ на книгу некоего Славы Курилова, который в 74-ом прыгнул с круизного корабля и три дня плыл до Филиппин, чуть не сто километров. И доплыл! Потому что был йог. А еще он был океанологом, водолазом, штурманом...
Я прочел почти всю книгу и многое про него узнал, в том числе из Вики. В конце 80-х он женился на русской (еврейской) израильтянке и переселился из Америки в Израиль. И утонул (!) в Генесаретском озере! В этой почти луже по сравнению с теми водоемами, где он плавал.
Человек интересной судьбы, из Семипалатинска, из самой простой семьи. Сделал сам себя, получил несколько образований, двадцать лет занимался йогой и достиг самадхи. Все это он описывает, причем пишет просто, но убедительно. Много интересных мыслей. Вот кому надо было быть Ошо!
Удивительный человек, потрясающая воля и упорство! Стал из слабака спортсменом, из неумеющего плавать – отличным пловцом, из труса – смельчаком. От двух до 12 часов йоги каждый день без всяких учителей. Сам себе учитель во всем. И погиб в 60 с лишним лет на спасательной операции, хотя мог погибнуть много раз. Так человек жил.
«Меня удерживает в Израиле солнце и красивая жена», – написал Курилов другу. Хотел бы я написать подобное.
И почти никто про него не знает. Нет ни одного фильма. Я считал себя очень странным и героическим, но он много превзошел меня. Мне не хватило фанатизма. Да и здоровья мне бы не хватило. Из таких людей можно делать гвозди. Даже Гагарин теряется по сравнению с этим Куриловым. Неизвестный герой.
Я отрекламировал автора в ФБ, а Рома написал, что в начале 90-х был немного знаком с его женой, здешней, питерской. Она была прихожанка у Калаказо.
...Говорил с Костюковым о Коте. Леня доволен, видно желание и определенный прогресс. Кот действительно сделал часть примеров – вместо тех, что мы сделали вместе... Это хорошо. Но в Италию я с ним не поеду. Теперь ясно, что нет денег. И сам не поеду, не хочу один. Опять Италия пролетает.

Вчера неожиданно приехала Алла Потапова – после работы, но достаточно рано. Сперва мы пили пиво в беседке и говорили о ремонтах и сдаче квартир, Юре Балашове, у которого Алла была на днях, и других знакомых и их проблемах: Полине, Вите, теперешнем мэне Марины, бывшей герле Холодильника... И о других.
Потом пошли гулять в лес и по поселку. Говорили о загородных домах, дачах, тех или иных местах Средней полосы, которая нравится Алле, и к которой стал равнодушен я.
Дома стали делать обед, сперва при свече – ибо не было света. И говорили почти до трех ночи. В частности о любви. Алле не нравится моя формула, что все надо заслужить, в том числе и любовь. Любят, мол, не за что-то, на чем настаиваю я. Во всяком случае – я люблю так. Бывают влюбленности, когда человек действительно любит не за что-то, он любит свою влюбленность, тот образ, который он создал, и который почти никогда не имеет никакого отношения к реальному объекту. Он любит приятное состояние влюбленности, поток эндорфинов в крови. Он все время словно под кайфом.
Но когда начинается то, что можно назвать любовью к конкретному человеку, когда его узнаешь ближе, здесь бывают уже важны те или иные его свойства, красота, хороший характер, ум, веселость, надежность и т.д. На что нам вообще нужен другой, что такое любовь?..
...И если мы согласимся, что любовь – это чувство, то есть что-то преходящее, то становится очевидным, что не так трудно вызвать любовь, сколько ее сохранить. Не так трудно завоевать человека, сколько удержать его. Ведь воображаемое, что питало любовь – рассеялось. А реально хорошее – стало привычным, не вызывающим вибрации. И любовь умерла.
(Продолжение разговора я позже опишу в посте.)
Алла не понимает, почему любовь умирает, она не хочет в это верить. Она хочет, чтобы любовь была вечной...
Говорили мы и о воспитании детей и проблемах с ними. Она наехала на меня за суровость с Котом, что я говорю очень жесткие вещи, что мне надо вести себя иначе... Мне эти советы не очень нравятся, и я объясняю, что в моих словах нет агрессии, которую она услышала. Есть констатация жестких правил игры, по которым устроена наша жизнь. Или ты поднимаешься раз за разом на новую ступень, совершая насилие над собой – или ты остаешься ничем (ей это больше всего и не понравилось, точнее, мой вопрос Коту: есть у тебя какой-нибудь интерес, есть у тебя желание стать кем-то, кроме желания стать никем?). Тут мы опять упираемся в заслуги. Сколько ты вложишь себя – в процесс: таланта, упорства, столько и получишь. Или даже больше. Это как в сказке, где герой должен совершить подвиг. Совершил маленький – получил сундук с медными деньгами. Совершил побольше – сундук с серебряными, совершил огромный – сундук с золотыми и царевну в придачу... (Дальше опять в посте.)
Вот моя теория в двух словах, я говорил гораздо больше.
Еще говорили о страхе, что человек вечно носит страх опасности, беспрерывно сканирует пространство на наличие угрозы. Он боится смерти, но еще больше он боится жизни, боли, несчастья, трагедии, если не с ним, то с его близкими. Он знает, что открыт для судьбы, что с ним может произойти все, что угодно в любой момент. И на фоне всей этой боли, опасностей и несчастий смерть может показаться избавительницей. До больницы я не понимал этого, точнее, до приступа на трассе в 07-ом под Одессой.
Еще о сравнении чтения книжек в детстве и компьютерных игр. 1-е – забвение плюс информация. 2-е – забвение минус информация. Алла рассказала, что у нее был период увлечения играми: просто хотелось забыться. Я вспомнил Лесбию, ее многолетние игры на компе с 93-го, от которых меня трясло, и мне хотелось выбросить комп в окно! Мне безумно жаль все убитое ею время, то, что она, по существу, загубила себя. Алла напомнила, что она преподавала в университете, написала несколько книг. Да, но это ничто по сравнению с тем, что она могла сделать. (И это говорю я, у которого нет ни одной книги, хотя я не потратил ни одной минуты на игры.)
Рассказал ей, как я ссорюсь. Вместо того, чтобы ослабить начавшийся конфликт, я его обостряю, требуя от человека или извиниться – или исчезнуть из моей жизни. И так как люди не готовы принять этот ультиматум – они исчезают...
Разговор был интересным. Алла – умная женщина, я еще раз в этом убедился. С хорошим характером, пусть мы во многом не совпадаем...

Утром мы попрощались – и она поехала в Москву, а я продолжил спать, хотя сперва думал проводить ее. Но не было сил: заснул поздно, несмотря на все старания: все думал о Мангусте, о Коте, о поездке в Италию, о деньгах. Понял, что не надо теперь тратить деньги – когда Коту, дай Бог, предстоит поступление. 77 тысяч на двоих, 50 на одного. Лучше их сэкономить. Италия еще подождет пару лет.

История с Мангустой, возможно, повторяет историю с Ниной или Ирой Нестеренко. Когда женщина, на самом деле, мне не нужна – судьба мне ее и не дает. И поэтому я могу лишь благодарить судьбу, что она не удовлетворила мои глупые желания. А если женщина мне нужна – она мне ее даст, причем сразу, без страданий и завоеваний, как было с Лесбией.
Хотя случай с Мангустой очень походил на случай с Лесбией. Отношения развивались стремительно, без мук, осад, ломания рук. Как у людей, предназначенных друг для друга, пусть и на время.
А потом сюжет сломался. Причем я не считал Мангусту эквивалентом Лесбии. Я страшно недооценивал ее. И здесь есть своеобразная справедливость разрыва.
Все же я рассчитываю на провидение, что оно лучше меня самого обеспечит ищущего драмой любви.

По дороге к Костюкову я зашел в «Триколор» и купил подрамник 90х70 – в отсутствие 80х60. И попал на конец их с Котом занятия. Кот, как я и ожидал, «забыл» тетрадку с заданием, то есть не сделал. Тем не менее, Костюков «осторожно оптимистичен» насчет будущей контрольной.
Костюков вдруг похвалил мои стихи, причем едва я вошел, мол, они похожи и на меня, и на Георгия Иванова сразу, а он является одним из его любимых поэтов. Обещал прислать ответ на почту.
Кот спросил меня: поеду ли я в Италию или в Турцию?
– Я слишком много трачу на тебя денег, – ответил я.
Он, оказывается, думал, что мы поедем в Италию втроем с бабушкой. Ну уж нет!
По дороге к Китай-городу мы с Котом стали свидетелями, как девушка едва не попала под троллейбус: не глядя шагнула на переход и почти влетела в троллейбус, десяти сантиметров не хватило! И стоит, ошарашенная, не может прийти в себя.
– Ну, вы, девушка, рискуете! – попытался ободрить ее я.
И сказал Коту, что вот, погибни девушка, водителя бы засудили. Он не верит, мол, «все видели», плюс камеры. Я рассказал случай с Канонитом, который сбил старушку. И обычай нашего «правосудия» – все дела заканчивать обвинительным приговором.
У метро купил ему «кока-колу» – и мы распрощались. Я пошел в «Библио-глобус» – посмотреть книгу Курилова, о которой рассказал Коту. Но он не выразил особого интереса.
Книги не было, зато я созвонился с ОК – и пошел к ней в гости.
Жара, +28, едва не температурный рекорд. Вместо вечного забора у м. Тургеневская – приятный скверик в свежей траве.
Встретился с ОК у магазина «Магнолия» на Сретенке. Она купила курицу, кормить болезненного ребенка, я – пива и чипсы. Она показала волдырь на руке: тушила пожар в церкви! Я пожурил, что зря не дала сгореть! Меньше было бы этой гадости. Она удивилась моему экстремизму. А я еще положил кирпич на капот «ауди», перегородившей тротуар по дороге к ее дому.
– Все воюешь, – вздохнула она.
У подъезда встретили человека Сашу, похожего на о. Романа. Он ее сосед. Долго говорили с ним о заграничных путешествиях: Камбодже, Испании, Греции, Франции... Про каких-то их соседок. Он не перестает болтать, и мне пришлось взять инициативу продолжать путь. Причем по дороге ОК еще умудрилась поговорить по мобиле с мамой.
Мне мама тоже позвонила: это моя мука. Она звонит по мобиле или Скайпу каждый день. Зачем?
Дома ОК как всегда мечется: готовит еду, занимается с Тимошей, отвечает на звонки... Говорим урывками под пиво. О ее сегодняшней поездке на кладбище с сербским священником, о ее участии в футболе на даче у Фехнера в Абрамцево несколько дней назад, где она упала на асфальт. О личной жизни Фехнера: он нашел подругу из Калуги (я сразу вспомнил стихи Гандлевского), что обострило ситуацию с Лизой. Оказывается, Лиза думала, что Фехнер будет жить отдельно, но один. Вот все их христианство, венчанные браки... Причем Фехнер человек, очень приближенный к церкви, близкий приятель Тиши Шевкунова, которому сделал несколько иконостасов, в том числе «для Путина»...
Она рассказала, как за ней ухаживают напропалую, даже отец Пузана, в 80 с лишним лет!
– Как интересна жизнь у свободной женщины! – воскликнул я.
Я рассказал о Ване и его проблемах. Говорил о политике, которую ОК знает очень плохо, хотя перестала любить Путина. Даже она.
И тут опять позвонила ее мама, и ОК говорила с ней 15 минут на кухне. Когда кончила – мне уже пора было идти. Она объяснила: мама плохо себя чувствует – и звонит-жалуется по несколько раз в день. «Ты не обращаешь на меня внимания!» – обвиняет мама и снова звонит. А еще ей звонят подруги – и тоже жалуются: на жизнь, депрессию и прочее. Поговорят – и им легче. А она сама в результате впала в депрессию.
– Ничего, ты хорошо выглядишь, – говорю я, прощаясь.
– Да, на год младше, – ответила она, вспомнив ответ жены сербского священника: «Сколько тебе лет, ты так молодо выглядишь?» – спросила та. «Я 67-го». – «67-го? Никогда бы не подумала! Я думала, ты 68-го».
Из четырех дней три дня встреч и бесед. Что значит хорошая погода!

Закончил читать один из дневников 07 года, №46 – и пришел в ужас от того, как я жил! Лесбия мотается в больницу к Даниле, я мотаюсь на работу, делаю проекты, сужусь, поднимаю и отправляю ребенка в школу, стою в пробках на дачу, где кошу траву. В награду – редкий секс. Плюс алкоголь, плотное общение с друзьями, иногда трава. И все время проблемы с деньгами. Это притом что я получал зарплату, хотя порой нерегулярно, и параллельно делал несколько частных проектов, иногда пять за раз. И я еще пытался читать и писать, например «Матильду».
Мы постоянно брали данилиного Федю, болел Кот, лаял Спуки, все время какие-то гости, а по ночам я делаю проекты и пишу, – и утром поднимаю ребенка. Могу представить, в каком состоянии были мои нервы. И ведь это – нормальная семейная жизнь. Особенно если не было ссор.
Я долго нес этот груз – и вдруг скинул. Точнее, мне помогли скинуть. Лишили меня возможности нести дальше. А я не рад, я ищу новый груз: дайте мне еще чего-нибудь понести, у меня так здорово это получается! В отличие от творчества.
Честное слово, я сам не понимаю, как великолепно живу. Об этом же мне и Фокс говорит, с которым возобновил знакомство через ФБ – после расставания на 23 или больше года.
Оказывается, он перенес тяжелый инфаркт, чуть не умер, теперь инвалид, сидит дома, стал философом: ценит отношения больше поисков «истины». Почему-то он думал, что я уехал в Америку. Может быть, жаль, что нет. Ничего мне жизнь здесь не дала. Хотя я тоже стал философом, даже большим, чем был.

Я хотел покоя – я получил покой. Но я получил лишь внешний покой, не внутренний. Внутреннего, как ни странно, раньше было больше. Но это я теперь понимаю. Покоя, но не счастья, не удовлетворения. Мир не выстраивался так, как я хотел. Я пробовал и так, и сяк, но обоз, который я тащил, не влезал в эту узкую дверь. И не хотел влезать. Пришлось мне войти одному.
Где же я очутился? В инициационной пещере? Но почему так долго?! Что я делаю не так?
Я же сам вижу, что не поборол внутренний трепет, что не стал настоящим воином. Главное, я не чувствую правду своей жизни – от сдачи квартиры, в доме мамы. И я не уверен, что все, что я делаю, меня оправдывает.
И я смотрел на Мангусту – как на возможность нового сюжета и новой для меня деятельности. Но пока она явно далека от меня.
Понять: любит женщина или нет – очень просто. Женщина ведь не может скрывать чувства: она будет писать, звонить. И ты сразу все поймешь, даже если она ничего не объявит прямо.
Мангуста твердо молчит, зато постит фото дома своего нового возлюбленного в Бат-Шломо (может быть, пока, лишь ментального). Но я знаю, что она умеет добиваться своего, с ее-то обаянием! Хотя... я не ставлю точку. В человеке все так непостоянно. И там, где вчера стоял гроб, завтра, может быть, будет пировать любовь.

***

Все хотят вечного лета и Отца на небе. А еще все хотят вечной любви, хотят вечно любить и быть вечно любимыми. Вообще, хотят, чтобы хорошее было вечным.
Но хорошее не должно быть вечным – вечное приедается. И даже слишком длительное. Даже жизнь, бывает, надоедает. Жизнь подчиняется закону диалектики: мир сменяется войной, война сменяется новым, более глубоким и осознанным миром. Ценность устанавливается во время потери. Борьба за ценность часто составляет самую большую ценность ценности.
Не знаю насчет всего остального, но любовь – просто чувство, и как каждое чувство – конечно. Всякое чувство – это выброс тех или иных химических веществ в кровь. Но этот процесс не может быть очень длительным: кончаются вещества. То есть объект любви должен постоянно придумывать новые трюки, чтобы стимулировать в нас выработку положительных веществ. Иначе любовь исчезнет. Получается, что мы любим за что-то, что вызывает в нас выброс этих веществ.
Вот мой главный, многими не разделяемый тезис: любовь надо заслужить. Собственно, надо заслужить все: славу, здоровье, завтрак… Нет, не плясать на задних лапах, выпрашивая подачку. Ты заслуживаешь не перед кем-то, ты просто расширяешь пространство себя, словно набрасываешь на мир все более широкую сеть. Ты ловец (во ржи). Этому искусству надо учиться.
Конечно, влюбленность почти не нуждается в реальных заслугах объекта любви. Влюбленный любит саму свою любовь, тот образ, который он создал и который почти никогда не имеет отношения к реальному герою. Влюбленный любит приятное состояние влюбленности, поток эндорфинов в крови. Он все время словно под кайфом. Чего ему еще?
Другой разговор начинается, когда влюбленный или влюбленные добиваются того, чего так безрассудно хотели: существовать вместе. Тут воображение врезается в реальность, прекрасное видение вдруг исчезает, а за ним обнаруживается крошка Цахес с золотым волосом. Даже и без волоса, потому что у него, возможно, не было никакого желания ввести нас в заблуждение. Мы все придумали сами.
Предположим, однако, что сценарий протекал иначе, никто друг друга особо не обманывал, никто не впадал в излишнее воображение – просто потому, что двое подопытных жили близко, хорошо изучили друг друга, пусть и в дружеской форме. А потом эти двое решили сменить отношения на более тесные. И вот тут становятся важны реальные свойства объекта: неаранжированная красота, характер, ум, веселость, надежность и т.д. Для чего нам вообще нужен другой человек, что такое любовь?
Всякое живое существо живет, как правило, за счет поедания другого живого существа, за счет использования его биомассы. Любовью можно назвать договор о взаимном поедании (см. картину Дали): ты используешь время другого, его силы, даже слегка его тело, а взамен ты что-то отрезаешь от себя. Пока процесс взаимного поедания-жертвования доставляет удовольствие – он называется любовью. После он называется семьей. 
Можно взять за образец теорию Лоренца, что любовь – это бессознательная компенсация врожденной агрессии, механизм торможения, переноса и трансформации жестких базовых инстинктов в интересах индивидуального выживания, закрепленный в ритуалах. То есть любовь – это договор о ненападении.
Можно понять ее иначе – как желание объединиться с другим живым существом в интересах безопасности. Иными словами, любовь удовлетворяет первичной базовой потребности согласно пирамиде потребностей Маслоу, если объединить две первые ступени: физиологические потребности и потребности безопасности.
Этот человек заменяет мне всех других людей, в которых я совсем не так уверен, он является альтернативным источником знаний и информации, он оказывает поддержку и помощь. С ним приятно обниматься и утрачивать свое онтологическое одиночество, создавая андрогинный иньян. Хорошо, когда у двоих есть общий враг, важность борьбы против которого превышает все возможные несовпадения двоих на подмостках общего быта. Не обязательно это враг, это может быть общая цель, например, творчество. Две половинки арки не падают, потому что опираются друг на друга.
Но вот первичные потребности удовлетворены, и человек хочет чего-то еще, какой-нибудь особой личной реализации. И тут единство арки начинает разваливаться. Потому что потребность в самореализации – это очень индивидуальная вещь. Другой может не понять ни саму эту потребность, ни появление любого непарного интереса. И вдруг оказывается, что один любит арбуз, а другой – свиной хрящик.
А если мы согласимся, что любовь – это чувство, то есть что-то преходящее, то становится очевидным, что не так трудно вызвать любовь, сколько ее сохранить. Не так трудно завоевать человека, сколько удержать его. Ведь воображаемое, что питало любовь – рассеялось. А реально хорошее – стало привычным, не вызывающим вибрации. Нужно постоянно демонстрировать новые качества, интересные другому, которые создавали бы его комфорт, точнее увеличивали бы тот, который у него уже есть и к которому он привык.
Это не значит, что люди немедленно расходятся, едва потеряют интерес друг к другу, но их держит вместе уже не любовь, а совсем другие, более капитальные вещи: привычка, дети, долг, квартирный вопрос, боязнь рисковать, что-нибудь еще и все вместе.
Человек рождается, может быть, симпатичным, но пустым сосудом. Иногда достаточно его формы, чтобы влюбиться в него. Так любят родители детей, довольствуясь формальными вещами и мужественно игнорируя содержание сосуда. Но никто другой не будет любить нас аналогично. Люди захотят увидеть, условно говоря, наше сердце, которое мы, возможно, не успели вырастить. Их будет приводить в недоумение пустота на том месте, где что-то должно быть. Отсутствие сердца, в конце концов, – это анатомическое уродство.
В принципе «история любви» повторяет историю жизни вообще, ее основные принципы: или ты поднимаешься раз за разом на новую ступень, совершая над собой насилие (ибо каждое тело стремится сохранять покой) – или ты спускаешься вниз по реке к благополучному ничто. Желание стать никем – это преобладающее желание человека. По сути, сколько ты вложишь себя в процесс – столько и получишь. Или даже больше. Это как в сказке: если герой совершает маленький подвиг – он получает сундук с медными деньгами, подвиг побольше – сундук с серебряными, совсем большой подвиг – сундук с золотыми и принцессу в придачу.
В жизни человека раз за разом возникают развилки, как в Бардо Тодол, когда он должен сделать выбор, дать верный ответ. То есть совершить поступок. Но он должен быть готов к этому, купить для начала инструмент и инструкцию, чтобы дать самому себе шанс. Может быть, никакой развилки и не появится и все приготовления будут впустую. Ничего страшного: все твои приобретения останутся с тобой и развлекут тебя в твоем одиночестве. Но если шанс возникнет – ты будешь, как самый красивый олень в лесу, в которого захотят стрелять все охотники. И ты будешь выбирать, от чьих стрел увернуться, а чью стрелу пропустить. Или просто убежать в другой лес, если тебе и так хорошо.

***

В виртуальное время встречаться вживую почти неприлично.
Каждый сам по себе, за морями и в комнатке белой живет.
Расстояния нет, мы транслируем ужас себя постранично,
И как ангелам чужд раскрепованный архитектурный живот.

Мы кричим, как лягушки из разных колодцев, не видя друг друга,
Мы зовем приходить, хоть известно: никто не придет.
Очень темная ночь, и еще пара лет до конечного круга…
«Ты, приятель, не парься, – кричим, – этот Стикс мы прошествуем вброд».

А в реале все так ненадежно: то дети и пляски со школой,
То болезнь, то семья, то и вовсе работа. Но роль
Можно сбросить под вечер и виски, как кровью, заверстывать колой,
И сказать на весь мир: во инои стране у меня есть король!

***

Перед вчерашней «Ночью в музее» случилось две вещи, хорошая и плохая. Хорошая – мой стих про «виртуальное время» был неожиданно оценен публикой. Философ из Новосибирска даже назвал его гениальным. Было еще комплиментарное письмо Фокса.
Плохое: Кот объявил, что потерял тетрадку по математике, ту, по которой он учился у Костюкова (раньше он сказал, что забыл ее дома). Чудовищная бессмысленная ложь! Заодно он устроил истерику и обвинил Лесбию в пропаже тетрадки – и что она заставляет его «куда-то ехать» (на дачу). И сообщил, что у Данилы опасное заболевание. Лесбии не было, и я не знаю, чему верить?
Как и накануне занимался «Матильдой». И начал новую картину.
...Год назад я провел одну из ночей на улице в рамках очередного «окупая» и смотрел на красивую неустрашимую молодежь, творящую из ничего искусство революции.
Нынешняя ночь, хотя и мирная, снова вывела на улицы толпы молодежи. И даже таких стариков, как я. Поэтому я серьезно ограничил свою программу – в отличие от некоторых друзей. В общем, я побывал всего в трех местах, но мне хватило. Первым был «МосХаос» на Бауманской. Туда я поехал в одиннадцатом на машине. Нашел его проще, чем в первый раз, зато места для парковки нет совсем. И огромная толпа: оказывается – в музей советских игровых автоматов.
В «МосХаосе» народу не очень много. На втором этаже долбит сумасшедший тяжелый транс, создаваемый двумя ди-джеями. Громких звуков прорва, музыки нет. Людей тоже.
Наверху, где чайная комната, поет Азиза и танцуют две девушки. Азизе помогают Юра Балашов и два гитариста. Моно стоит за пультом с электрическими звуками. И людей постепенно прибавляется.
Я поздоровался с Ануфриевым, с Олей Бековой и ее приятелем-художником Геной, с Юрой Балашовым. Появился Хихус, какой-то замученный, уставший от Таиланда, – с высокой герлой. И о. Роман, который сказал, что давно не видел меня, но регулярно читает в Сети. Он считает, что мне давно надо издать книгу. Ну, вот, и он об этом... Выглядит он не очень хорошо, синяки под глазами.
Появилась Маша Львова, которая уже здесь была, а потом сделала тур по ночной Москве: тут ей стало душно. Это действительно так: жарко и душно.
Азизу сменила другая певица, появился Гермес, с ним трубач и саксофонист, в общем «Оркестр неизвестных инструментов» в сводном составе. Звук стал интереснее – и народ повалил в чайную.
Пришли Алла с Мафи. Они уже побывали в «Музее современного искусства» на Петровке, в музее архитектуры, в Манеже, где-то еще. Двумя лазерными фонарями мы с Аллой устроили световое шоу на потолке.
Спела и Лена Коровина (?), та полная девушка, которую я видел у Маши. Пела романсы, не так плохо.
В два ночи мы с Аллой и Мафи решили поехать куда-нибудь еще. Первый объект совсем рядом – «Зверевский центр». Пустой ночной парк в ремонте. На двери центра телефон для тех, кто хочет посетить музей в рамках «фестиваля». Мои спутники больше хотят дунуть, потому что Алла надыбала травы. Но ее некуда забить: ни у кого нет сигарет.
Алла позвонила по указанному телефону, к нам вышел стриженный, но явно контркультурный  мэн и открыл нам музей – и мы посмотрели такой веселый примитивизм. Сигарет у него тоже нет. Но на Новой Басманной мы нашли магазин 24 часа, где Мафи купил настоящий «Беломор».
Отсюда мы поехали на «Винзавод», но он уже закрылся. Зато на соседней улице все еще был открыт «Artplay», еще одна новая художественная площадка – и ходят толпы людей. Он напоминал город в городе, типа художественного гетто, со своими улицами, площадями, переходами – и, само собой, домами, в которых скрывались кафе, галереи и танцевальные залы. Вдоль улиц цвела розничная торговля, напоминающая Казюкас или Пустые Холмы. Художники-альпинисты в свете прожекторов расписывали стену дома. Соседние стены были уже расписаны. Иные стены были залиты сумасшедшей, калейдоскопически меняющейся подсветкой. Над всем «городом» гремела музыка, разбиваемая вкраплениями из альтернативных развлекательных помещений.
Много красивых девушек – и тут еще вовсю царит жизнь. Взяли кофе и обошли территорию. Алла купила какие-то необычные зажигалки (в целях иметь при себе все, что надо). Зашли в зал, где ди-джей создавал транс-музыку с абстрактным видеорядом. В холле спят уставшие люди.
Ушли в пятом ночи, полные впечатлений. И на 160 за полчаса долетели до моего дома, где продолжили веселье, уже по-нашему, по-олдовому. То есть поели и, наконец, дунули. Мафи даже выпил виски. Меня трава почти не зацепила: усталость перевесила все.
Гости делились впечатлениями дня. Я лишь пожалел, что такая карнавальная свобода царит в Москве лишь один день в году. А надо – каждый! И тогда я вполне с ней (Москвой) примирюсь.
Ушли спать почти в восемь... «Мое обычное время» – сказал я.

Я встал в третьем, скоро встали и Алла с Мафи, спавшие в одной комнате. После завтрака Мафи предложил дунуть – и мы дунули на заднем дворе его гашиша через бутылку – и меня прямо поломало. Пришлось лечь в патио на тахту.
Они сели там же в кресла. Мне было реально нехорошо – и еще досаждали массово вылетевшие комары. Мафи потребовал звука, раздобыл приемник – и скоро здесь появился звук. Но такой, что мне пришлось встать. А без него было очень тихо и хорошо. Мне уже стало лучше.
Алла жаловалась, что на работе ее лишают летнего отдыха, Мафи жаловался на отсутствие работы. Они потребовали от меня, чтобы я тоже пожаловался на что-нибудь или рассказал какую-нибудь «ужасную историю» – и я рассказал о Коте. Начался длинный разговор о Ване, детях, что делать в таких ситуациях, насколько она безнадежна? Оба удивляются, что Лесбия против, чтобы я жил или часто бывал в Текстильщиках и следил за ваниной школой.
Я упомянул болезнь Данилы, рассказал про Фокса и что с ним случилось. Мафи его знал, хотя и плохо.
Уехали они около восьми. Я думал залезть в интернет, но его нет, как и все последнее время. И с каждым днем все хуже. Сил писать картину нет, и я занялся «Матильдой».
Около двенадцати ночи я созвонился с Лесбией. Она стояла в пробке по дороге домой. Кот с ней не встретился и до нее не доехал. Про потерянную тетрадку она ничего не знает. А с Данилой действительно все серьезно: у него нашли «васкулит», болезнь сосудов, редкую и очень опасную. В начале следующей недели он ложится в больницу. Я предложил помощь в любом качестве.
(Потом посмотрел в интернете (он ненадолго возник). Болезнь странная, часто ошибочно диагностируемая. Суть ее: воспаление сосудов. Почему – неизвестно, но часто – это следствие других болезней.)
Лесбия убита, это видно по голосу. И еще Кот, который не приехал на дачу – увидеться с Данилой, может быть, последний раз до больницы. Шесть лет назад, примерно в это же время он разбился на скутере. Тогда ему повезло, относительно, конечно. Но, может быть, и теперь все обойдется, и диагноз окажется ошибочным.

Вчера позвонила Лесбия: Данилу в больницу не кладут, выписали кучу лекарств, назначили диету. Дело, очевидно, не так опасно. Поговорили с ней о Коте, который отравляет ей жизнь. Она даже не прочь отправить его на лето ко мне, чтобы он на даче не выносил мозг Даниле. Она предложила вычесть из ежемесячной суммы деньги Костюкову, но я отказался. Она повторила слова Кота, как много дали ему занятия с Костюковым. Если бы он начал заниматься раньше! А ведь я предлагал это зимой, но она кричала в голос: никакого Костюкова!
Переменил розетку на стене гаража: рабочие таджики почти сожгли старую. За ней пришлось сходить на станцию. Пользуюсь дырками между дождями.
Дожди льют каждый день, особенно по ночам – и роковым образом влияют на интернет.
После «Матильды» и картины – пил «изобретенный» в стихе напиток: виски с колой. Удачный стих начинает жить отдельно от автора и даже обратно влиять на него.
Ночью посмотрел последний фильм Балабанова, «Я тоже хочу», с Гаркушей и музыкой Федорова и «АукцЫона». Не понравился: ходульно, неубедительно, нетонко. Похоже, что у него было всего два удачных фильма, про «братьев». Совсем не великий режиссер.

Снова всю ночь дождь – и утром тоже, не хочется вставать. Я вспомнил разговор с Аллой и Мафи здесь в Жаворонках. Как, слушая Аллу, ее жалобы на жизнь, работу, я почувствовал неудобство барина, живущего слишком хорошо. Но я долго добивался этого «хорошо». Оглядываясь назад, я вижу, под каким психологическим давлением я жил, какой цепью я был привязан к семье и Лесбии. Внутренне я всегда не принимал этого. Но был очень слаб, чтобы бороться – до свободы включительно. К тому же меня устраивало спокойствие сдвоенной жизни с таким относительно надежным и разумным напарником, как Лесбия. То есть мое состояние было крайне противоречиво.
Мое недовольство работало, как червь в дереве, а не как пила. И дерево все же рухнуло. Хотя тут старались обе стороны. Я получил желанную свободу – и всю тяжесть ее, о которой, возможно, не догадывается Алла. Я получил ее почти в 50 лет, а до того жил, почти как все.
Я воспринимаю свободу как добровольную ссылку в творчество. А еще я тренирую душу. Она всегда была очень слабая, хотя ретроспективно вижу, что сильнее, чем у большинства людей. Когда ты один – не покапризничаешь. Даже слабость нельзя себе позволить – утонешь. Только жесткий контроль за настроением и любым действием. Принуждение себя работать, ибо внешних принудителей – нет. Если я пройду эту школу до конца – я стану другим человеком.
Я помню: в 94-ом я тоже на это надеялся. Хотя, разве я не стал другим человеком – относительно того, кем я был прежде? Надеялся я на это и год, и два, и три назад. Была и больница, и любовь, и новая страна. Но я не достиг желаемого. Болезнь слабости оказалась очень глубокая, хроническая. Я надеюсь, что одолею ее малыми шажками, по мере привыкания к одиночеству, по мере увеличения прошлого, связанного лишь со мной и опытом новой жизни.
Да, опять и опять: я очень поздно начал этот эксперимент. Но все же начал. Что получится – то получится.

Если во время жизни с Лесбией я мучился от отсутствия свободы, компенсируя это душевным комфортом, то теперь у меня есть свобода, но нет комфорта. Комфорт дается в компенсацию, а не сам по себе.

В новостях науки на «Эхо» объявили, что во время бега у человека и собаки вырабатываются эндоканнабиноиды, поднимающие настроение. Увы, они не вырабатываются у меня ни во время бега (на дорожке), ни вообще никак. И эндорфины тоже. Словно я истратил запас и того и другого.
Но с чего бы?..
Вот опять узнаю от классной, что Ваня прогулял школу и получил за контрольную по математике 2! А было потрачено столько сил и денег! Теперь он точно будет пересдавать математику летом. Собирался поехать с Лесбией на дачу – и опять не поехал, придумал причину остаться у компа.
С Лесбией я увиделся вчера на Константинова, где отдал ей деньги. Она подъехала на машине, и я, как идиот, был рад ее видеть. Причем радостное настроение началось еще ночью. Бред какой-то! С ней собаки, сразу с визгом накинувшиеся на меня (вот кто все еще любит меня, как мальчика с картины, получившего двойку). А говорили-то совсем ничего, в основном – об ее уходе из «Октября». Собирается делать деньги, редактируя графоманов, как она говорит. И уже согласна, чтобы я жил с Котом, а она уедет куда-нибудь, например, на дачу...
Довезла меня до метро. Отношения теплые, каждый проявляет исключительную любезность.
Зато сегодня она уже орала на меня, когда я заговорил с ней о школе – и спросил: идет Кот завтра в школу или нет, потому что ни ему, ни мне не удалось дозвониться до Ларисы Владимировны. А Лесбия хотела, чтобы он поехал на дачу. А я, значит, придумал проблему. Я дозвонился, проблему снял, – и Кот все равно не поехал, мол, было уже поздно, все поедут с работы: еще не было пяти. И в этом оба обвинили меня.
Ладно, это жалкие всплески на поверхности моей спокойной жизни. Жизнь так спокойна, пока ты один. Чугунно спокойна!

***

В 60-е, 70-е каждый искал «духовность» на свой страх и риск, где придется, кустарным способом и методом тыка, в равной степени в Достоевском и в самодельных переводах «Бхагавадгиты», эзотерика была повальным увлечением, мистика, магия, экстрасенсорика – считались совершенно доказанным фактом, впрочем, как и НЛО.
Однако начиная с 80-х претензия на «духовность» стала связываться с выбором лишь одного «истинного» пути: с кем вы, адепты потустороннего?
Почему «потустороннего»? Потому что вся «духовность» в атеистической стране напрочь корреспондировалась с верой в потустороннее. Атеистическая духовность казалась нонсенсом, катахрезой, вещью небывалой. Людей перекормили материализмом, еще и самой примитивной закваски.
«Тайная доктрина» Востока была хаотична, противоречива, всеядна, состояла из множества учений, теорий, религий, терминов, практик (и шарлатанства). И целью всего этого винегрета (помимо денег) был, как бы, «Высший Гнозис», если так можно сказать, универсальная истина в ее предвечном виде, в утверждении которой любой религии, в том числе христианству, отводилась служебная роль и приписывалась лишь часть истины. Но христианство рассматривало себя как всю истину, как последнее и совершенное учение, не нуждающееся ни в каком дополнительном гнозисе. 
Адептов было много и с той и с другой стороны, религиозная терпимость первичного пробуждения от материализма была забыта, и наступил период «религиозных войн». В христианском (православном) лагере чуждая духовность была осуждена и хлестко приравнена к сатанизму. С точки зрения последователей Востока христианство выдавало часть за целое – и так упрощало путь адепта. Только куда?
Йога, как некий фокус «восточного пути», требовала упражнений, аскезы и, вообще, особого образа жизни, несовместимого с существованием современного городского человека. Православие не требовало почти ничего. Для городского человека оно было гораздо комфортнее. Притом что люди сходили с ума в обоих лагерях, хотя у последователей эзотерики крыша, на мой взгляд, ехала круче, потому что их практика напоминала самолечение народными средствами, закамуфлированными экзотическими словами.
Христианство отличалось от местной йоги всех сортов не только «надежностью» инструментария, но и психологической сутью. Оно было индивидуалистично, утверждало диалог Бога и человека (наследие иудаизма), – с последующим «спасением» и вечной жизнью этого человека, конкретной личности. Если во всех прежних религиях на суд Бога вызывался человек, то в иудеохристианстве впервые в истории человек вызвал на суд Бога. И суд, на который человек вызвал Бога, закончился осуждением Бога – и приговором, который озвучил Ницше: «Бог умер». Но это другая история. И это – чисто западная история. На Востоке она была бы невозможна. (Впрочем, атеистические или близкие к ним направления имелись и на Востоке.)
Восточная доктрина отрицала индивидуальную жизнь, выливала личность в котел транценденции, где перемешивала ее до полного спиритуального растворения в Абсолюте. Она утверждала как иллюзорность личности, так и иллюзорность мира. Христианство считало мир злом, но, во всяком случае, не объявляло его иллюзией и «ничем». И с этой позиции христианство говорило о трагедии личности (пусть и предлагало весьма иллюзорный «ответ»), а «Тайная доктрина», «Традиция» хитро увиливала от нее, делая ее нерелевантной.
«Традиция» – это отказ от «я», что в посюстороннем, что в потустороннем мире, и, соответственно, всех его проблем, привязанностей, страхов. Но есть люди, которые не готовы отказаться от «я», даже плохонького, но их собственного – со всеми его проблемами. Поэтому люди с сильным чувством индивидуального выбирали в качестве утешения христианство, а не пеструю эзотерику Востока, притом что и Платон, и ранне-христианская гностика, и даже Гегель – все это, условно говоря, Восток и «Тайная доктрина», то есть теория служебной, неподлинной роли «я» – на фоне великой драмы с участием космических сущностей. И лишь чисто моничное, антидуальное, рациональное христианство – было настоящим учением Запада. Поэтому Запад его и выбрал. Оно же во многом создало Запад.
При этом, что интересно, христианство как доктрина – в чистом виде повторяет греческие мистерии, то есть таинство человеческой смерти и воскрешения – в преображенном виде. И в этом смысле – повторяет весь древний инициационный комплекс (путешествие в страну мертвых), освоенный человечеством задолго до появления любой мистической «Традиции».
Поэтому неудивительно, что, позаимствовав множество традиционных мифологических деталей из разных религий, вплоть до истребления младенцев (такая же жесть случилась при рождении Кришны) – христианство стало последовательно антитрадиционной религией. Своей чугунной догматикой оно убило мистику и забаррикадировало индивидуальный путь поиска «индивидуального» Бога. Оно вырвало человека из приятного трансцендентального скитания, выдернуло из анабиоза «космического прельщения», вернуло его на грешную землю, где он стал создавать технологический рай, взамен воображаемого мистического. Христианство – религия думающего, страдающего интровертного «я». «Традиция», «Тайная доктрина» – религия чувственного, интуитивного экстравертного «я», мечтающего убежать от самого себя. Выбор одного из двух путей зависит от свойств психики, среды, обстоятельств жизни, образования, наконец.
Есть и третий путь: не верить в эти оба.

***

В этот день я встал довольно поздно. Позвонил Коту и узнал, что он так и не поехал на дачу. Стал звонить Лесбии – не берет трубку. Тогда я принял решение забрать у Кота комп – пока он не закроет все двойки и хвосты. Его это, естественно, не устраивает, он грозится уехать с компом на дачу. Но меня уже не остановить: я сажусь в машину и еду к нему.
Москва забита, как в будний день. По дороге я позвонил Фехнеру и договорился о визите к нему в Абрамцево, поснимать дом, который я когда-то проектировал. (И на «презентацию» которого меня почему-то не позвали.)
Кота я, естественно, застал за компом. Велел ему собрать его. Он протестует и звонит Лесбии. Она поддерживает меня. Я предложил Коту подвезти его до дачи, так как еду по Ярославке в Абрамцево. Он сперва упирался, но все же согласился.
Мы едем по забитому городу. То и дело начинается мелкий дождь. Неожиданно я узнаю, что Лесбия порвала с Лешей и выставила его – после очередной пьянки, когда он явился после трех дней отсутствия, грязный, пьяный и побитый. Это было месяц или полтора назад. Его вещей в квартире я действительно не видел. Кот считает, что он конченный человек – и скоро умрет. Это, к сожалению, возможно. Уж если роман с Лесбией его не спас – то у него нет шансов. А я-то надеялся. Впрочем, не очень: я слишком хорошо знаю Лешу.
Еще говорили о Фехнере, православной компании, хиппи, наркотиках и наркомании, почему люди торчат и пьют?
– Не выдерживают тяжести жизни, – объяснил я.
И еще о психоделиках и «истине», которые они, якобы, открывают. Кот в нее не верит, считает иллюзией мозга. Очень разумно: именно так я думаю сам. Зато о происхождении религии он мыслит совершенно в стиле вульгарного материализма нашей юности. Поэтому провел разъяснительную беседу.
– Ну и как тебе реальность? – спросил я Кота, когда мы свернули к Красноармейску. – Ты уже, небось, забыл, что это такое?...
Он захотел купить чебуреки на станции – и там же положить деньги на телефон. Я позвонил Лесбии. Она хочет приехать за ним. Я против: или он сам дойдет, или я его довезу.
– Ты же спешишь к Фехнеру, – напомнила она.
– Ничего, успею.
Я не был здесь два года. Изменилось не так много – кроме бани. Теперь это настоящий небольшой дом. Из него вышла Лесбия и пожаловалась, что пока косила траву – была сильно покусана мошкарой. Пригласила посмотреть дом. Тут уже есть дабл, стену которого она делала сама, и электричество на втором этаже, которое тоже делала сама. Это уже полноценный этаж, уютное единое пространство, а не просто чердак, как при мне. Я похвалил.
Зато в «главном доме» внешних изменений почти нет: даже стена второго этажа осталась на прежнем месте. Что же делал Леня с напарником? Оказывается, они сделали новую стену на прежнем месте. Причем из той же вагонки. И переложили настил балкона. Пока не течет. Думаю, это не надолго.
Поздоровался с Данилой. Он лежит на земле и чинит скутер. Притом что у них с Галей новая машина, «Рено». Видел и Галю с Ильей, ныне – главных хозяев когда-то моего дома, в котором я знаю каждый гвоздь, как я сказал Коту, подъезжая. («Теперь не каждый», – ответил он.)
Лесбия предложила чай, но уже девятый час – и я поспешил к Фехнеру, застать дом засветло. Врубил навигатор – и он решил везти меня черте куда, в сторону Москвы. Совершенно бесполезная вещь! Я не поддался – и ехал сам, по памяти и с помощью расспросов.
Калитка открыта, я вошел, обснимал дом. Дом хорош – за исключением жутких подкосов под балконами – придумки строителей, у меня в проекте такой дряни, конечно, не было. Они нарушили проект, как я потом установил, и решили подстраховаться таким способом.
Рядом с главной лестницей приделан пандус. Это уже придумал Фехнер – заезжать в дом в инвалидном кресле, когда он станет стареньким.
Фехнер сидел в главном зале, сразу за главным входом, представляющим собой единую стеклянную стену, за большим столом. Предложил чай и экскурсию по дому. В зале – огромный буфет и прочая мебель из Франции, XIX века, которую он выписал сюда за 7 тысяч евро. В кухне – шкафы авторской работы, расписанные знаменитым художником Перцевым, – иллюстрируют житие хозяина дома и запечатлевают черты членов его семьи и близких друзей. Техника – карикатурно-лубочная. Но очень мило и весело. Есть в доме картина Фокиной и картина Моркови. Потрясающая резьба иконостаса, панелей дверей и проемов, карнизов на окнах. Все вырезано в мастерской Фехнера. Красивые стеклопакеты темного дерева. Диван на втором этаже, спроектированный Фехнером и выполненный работниками его мастерской.
– Тебе надо открывать мебельную фабрику, – сказал я.
Большой балкон с хорошим видом в сад, на старый дом и «японскую» сосну. Чудесный воздух.
– Болты столбов (поддерживающие консольные балки) надо подкрутить, – заметил я.
Фехнер жалуется на текущую крышу: нашел же он рабочих! Еще минус: балки главного зала. Якобы оригинальные балки-бревна стали провисать, их заменили металлическими швеллерами, а потом зашили. Получилось не очень красиво. И я пожалел, что у этого дома не было архнадзора! Я был готов, но меня не позвали.
В доме лишь Антоша и его и приятель, здоровенный по виду дядя – режутся на компах. Мы с Фехнером пили чай и говорили о проблемах с детьми. Антоша живет с ним в Абрамцево и ходит в АХПУ, где дружит с детьми Леши DVD и других друзей. Говорили о Крыме, прохождении таможни. У Лены Фокиной в этом году была проблема с вывозом картин. Про нелепые знаки на дорогах, вместо хороших дорог. О грязи в наших лесах и поселках, о соседе-немце, который заставляет местные власти это менять.
– Нам здесь не хватает немцев, как Гитлер и говорил, – пошутил я. (Фехнер сам из немцев.)
Фехнер поинтересовался: не смотрю ли я футбол? Оказывается, играют «Бавария» и «Боруссия» – и я поспешно откланялся.
За день наездил около 300 км. И лишь приехал в Жаворонки – начался очередной ливень.
Это был удачный день: дождь нигде меня не застал, я увидел два дома, пообщался с теми, с кем утром совершенно не думал общаться. Все вышло спонтанно.
А ночью снилась Лесбия, что мы обнимаемся и близки к возобновлению отношений. Вот, значит, мое тайное желание. И никуда оно, в общем, не уходило.
Она хорошо выглядит, она герой, умна, стройна. Была бы пара двух худых людей, изрезанных к тому же. Много переживших, прежде чем воссоединиться. Но я сомневаюсь, что это возможно. Надо увидеть ее ясные сигналы, как в начале 11-го года.
А как же Мангуста? А она молчит. Я сделал все, чтобы возобновить отношения, я подал кучу сигналов, в словах, картинах, стихах. Никакого результата. Так тому и быть.

***

Скажу грубую, но выстраданную вещь: совок – это национальность.
Это я насчет опроса «Левада-центра» по поводу лучшего правителя России в ХХ веке. По мнению народа, им был Брежнев! За ним идет Ленин, следом Сталин, потом Николай II. То есть, лучшими оказались правители, при которых в России не было свободы. Худшими считаются Горбачев и Ельцин, которые дали этой рабской стране свободу. Нафиг они старались, для кого?!
Этим опросом все сказано, тут уже нечего добавить.
Но я добавлю. Если Россия может быть только такой, ковыляющей от тирана к тирану – то пропади она пропадом! И если это нравится русским – то я не русский. Но не думаю, что они – русские. Они – совки. А это совсем особая национальность.
При Брежневе население спокойно жрало водку и слушало Пугачеву – и могло ничего не знать и ни о чем не париться. А по ящику мелькали мордатые вожди, над которыми было так приятно потешаться, зная, что от тебя ничего не зависит, словно солнце или дождь за окном, и что завтра будет так же, как вчера… Это и было сутью режима Брежнева: ничего никогда не изменится и не может измениться!
Любовь к Брежневу – тоска холопов по доброму времени, когда барин за них все решал, кормил, одевал, а они делали вид, что работают. И было вдоволь дешевого хлеба и еще более дешевых зрелищ. Сейчас они, конечно, забыли, как ненавидели то время, ибо у холопов – короткая память и никакой благодарности. Тогда им хотелось больше жрать и шире жить, и им не хватало того усредненного холопского пайка, который предоставлял им «советский рай». Поэтому все воровали, фарцевали, перепродавали, обзаводились знакомствами, закрытыми распределителями и номенклатурными льготами (по возможности, конечно). Более меркантильного времени, чем брежневское, – трудно себе представить. Именно тогда по советскому бездорожью ударили тотальным лицемерием и психологией лавочников: ты – мне, я – тебе. И эта психология доминирует вплоть до сегодняшнего дня.
Совок был – шанс бездарности, которой довольно было одобрять и делать предписанное, плохонько, но остальные-то в отсутствии любого стимула не делали вообще ничего. Аккуратная и верноподданная бездарность могла сделать при совке отличную карьеру. Когда еще у нее были такие возможности?
Кроме того в этой патологической любви можно различить восторг недоросля, болеющей за великий клуб, восторг раба, живущего в «великой» стране, в которой не было майонеза и женских колготок. Зато Гагарин, блин! Зато нас все боятся! Зато у меня распределитель (а у тебя – нет)! Это даже уже не комплекс раба, а пахана в зоне. Или, точнее, шестерки пахана. Зонная психология пронизала всю ткань этой страны. Отсюда этот тотальный мат, эти блатные песни, урловые привычки, этот воровской «кодекс чести», эти воровские понты, воровское хамство и воровские способы разрешения проблем.
С одной стороны страну составляли воры, которым и при социализме было неплохо, а с другой – опущенные, которые не вякали и не выпендривались, а слушали песню «Валенки». Полная социальная гармония, о которой до сих пор мечтают и те и другие. Ибо быть опущенным – и не переживать об этом, – это и есть суть совка, как национального признака.
Опущенные хотят жить материально, как на Западе, а психологически, социально – как в совке. Все иметь и ни за что не отвечать. Но так не бывает! Никакой нефтяной трубы не хватит!
Я бы назвал этих людей мазохистами, но они даже этого не заслуживают. Им просто тяжело не срать вокруг себя и относить свое говно в помойку. И им страшно потребовать этого от других – ибо они навсегда опущены!
При совке народ изнасиловали и опустили, весь, поголовно, от детей до стариков. Но при Брежневе стало не стыдно быть опущенным – поэтому он лучший! И если время Брежнева для населения идеал – оно будет его строить. «Строить» в том смысле, что не мешать паханам возвращать страну в совок. Для этого надо просто делать то, что и всегда делают опущенные: молчать в свою вонючую тряпочку.
 
***

Три дня подряд мне снится Лесбия и каждый раз в «интимой обстановке». В первую ночь мы просто обнимались, во вторую мы уже очутились в одной постели, в которой, правда, оказался кто-то третий, похожий на Березовского (!), а в третью, вчера, она в постели (без третьего) ласкала меня и едва не вызвала эякуляцию. Это не удивительно: у меня не было ее уже много месяцев.
Причем я уверен, она заинтересована во мне не больше, чем Мангуста. У меня был шанс услужить ей: поменять смеситель в ванной, но она умудрилась сделать это сама, как сказал Ваня. Во дает! Не могу даже представить другую такую женщину.
Столько лет она муштровала меня – что я до сих пор, как медведь у Ю. Казакова, выделываю номера, даже вырвавшись на свободу. То есть тоскую и ищу обременения.
И одновременно хочу мужественно принять бытие. Для чего пошел сегодня в абсолютно мокрый лес, где ужасно изгваздался.
Из Крыма звонила Яна, сказала, что у них все нормально, и у Гриши в зоне все нормально. И они меня ждут. Звонила Алла – насчет завтрашнего театра. Рассказала, что сходила в Анатомический театр и полна впечатлений. Могу представить.
Дни стереотипны: письмена за компом, в основном «Матильда» – и картинка. Последняя почти готова. Но как долго я ее делаю! А «Матильду» еще дольше – и конца не видно. Но мне надо, наконец, сделать что-то стоящее, чтобы уважать себя.

С «Сатириконом» вышла полная лажа. Кот в виде исключения не опоздал, даже пришел раньше меня – а потом мы 40 минут ждали Аллу в конце станции «Марьина роща», как мы договаривались, как мне казалось. Хотя я всегда договариваюсь в центре зала, а тут почему-то поддался на ее предложение. И был очень удивлен, что ее нет, потому что знаю, что она не опаздывает. А самое худшее – что не брал телефон, ни мой, ни Кота, ни в метро, ни наверху, у самого театра, ибо туда я поднялся тоже. Но ее не было и там. Точнее, там-то она и была и ждала нас, но не увидела. И мы ее. И поехали в Жаворонки. И тут звонок от нее. И мы помчались назад, хотя Кот устроил мне истерику: он вообще не хочет в театр, он поддался на уговоры мамы, а ему самому, после того, как я забрал компьютер, весь мир не мил, он ничего не хочет! И выносил мне мозг до самого театра.
Здесь мы и правда нашли Аллу, но мы опоздали на полчаса – и внутрь уже не пускали. На страже стояла большая женщина-администратор. Она может пустить лишь на второе отделение, через час с лишним. И длиться оно будет всего сорок минут. Алла уговаривает остаться, но Кот ни в какую! Исчезает, возвращается, демонстрирует, в какой он ярости...
Можно, конечно, было отправить его домой и остаться, но, во-первых, я не фанат театра, а во-вторых, это нарушило бы все планы о Жаворонках и математике, а это важнее всего. К тому же – это же я виноват, что мы так неудачно договорились.
И поэтому мы едем в Жаворонки. Но теперь я почти в ярости и предупредил Кота, что если он собирается выносить мне мозг насчет того, как он обломан – то лучше ему вернуться домой! Я предупредил, что компа в Жаворонках он не увидит ни своего, ни бабушкиного, что если он не перестанет маньячить, я вообще лишу его компа!
На Беговой вписались в странную электричку – с мягкими сидениями, кондиционером, которая практически экспресс. Но делает остановку в Жаворонках. Никогда не ездил на такой. В это время, в начале восьмого, электрички всегда забиты, а в этой нашлось два места. Которые я уступил женщине с двумя детьми. Заставил Кота встать – и он снова в ярости – и убежал в тамбур. Пришел оттуда через некоторое время – сообщать, что контроллеры требуют дополнительные деньги за билет. Я пошел с ним. Оказывается, за экспресс и услуги контроллера  с каждого из нас еще 130 р.
Дома сделал макароны и греческий салат. Кот отказался есть со мной и ушел в патио есть под ящик. Он, мол, устал от математики и хочет отдохнуть. А потом мне изрядного труда стоило посадить его за нее. Договорился с Костюковым на два часа на субботу. Это 1 июня, и это конечно – очень удобно! Повторяется ситуация прошлого года. Я-то надеялся, что хоть в этом году обойдется без геморроя. Хватит прошлого, когда он «сдавал» ГИА, и будущего, когда ему надо будет сдавать ЕГЭ. Но нет, Кот и теперь сумел создать проблему.
Позанимался и захотел комп, но я отказал. Он лег смотреть «Спартак», новый блокбастер. А потом опять захотел есть. Он ненасытен. Я сделал яичницу. Ели ее под «Ванильное небо», которое поставил я. И поехали во Внуково встречать маму.
И угодили в дикую пробку из фур на бетонке между Минкой и Киевским шоссе. Это в полтретьего ночи! Я, уверенный, что долетим за полчаса, не оставил запаса времени. Пришлось разворачиваться, чтобы ехать по Минке до Кольцевой, потом по ней до Киевки, и по ней до Внуково. Это дикий крюк, но иного выбора нет. И мы точно опоздаем.
Тут я увидел, что машина впереди, развернувшаяся вместе со мной, свернула на боковую дорогу в какой-то поселок. Я решил рвануть за ней, несмотря на протесты Кота. Он уверен, что мы заблудимся. Мы действительно ехали Бог знает где, по совершенно неизвестным дорогам, ночным поселкам и даже дачным товариществам – и вдруг выехали на широкую трассу. Ура!  Только это была не Киевка. Это было Боровское шоссе (как потом выяснилось), абсолютно неизвестное мне. И с него был совершенно неизвестный съезд во Внуково, но не в аэропорт, а городок, где не было нормальных указателей на аэропорт. Хорошо, что я снова пристроился за машиной, вновь каким-то чутьем определив, что она едет туда же, куда и мы.
И тут я разглядел аэропорт между домов и деревьев. Зато ждали маму совсем мало.
Она загорела и очень рада, что ее встречает Кот. Этот ужасный Кот, который всем недоволен и уверен, что его всегда всего лишают, – того, что есть у всех... Завистливый и неблагодарный человек, чье детство было одно из самых счастливых, какое можно вообразить.
Лишенному были подарены джинсы. Ему же досталась майка, которую отверг я. Мы с мамой выпили виски, он – вина, хотя тоже рвался пить виски и все стращал меня, что сопьется, потому что в детстве ему не давали пить. Ему важно показать, какой он взрослый и как круто умеет пить!
Мама делится восторгами от отдыха.

Сегодня с утра Кот упилил с ней по магазинам, что он любит больше всего, так что путешествие заняло почти пять часов. Это вместо того, чтобы делать математику! Потом мама рассказала, как это произошло: он убедил ее, что ему нужны наушники, так как прежние Лесбия, якобы, уронила, и они испортились, и купить их можно только в «Европарке». Моя мама предложила купить их в другом месте, но он заявил, что все остальное – китайское дерьмо, и лишь там – настоящие. Приехав в «Европарк», они, естественно, сразу пошли есть. После чего мама напомнила ему о наушниках. И тогда он заявил, что «пошутил», просто ему очень хотелось здесь поесть. И мама расценила это как своеобразную честность, ведь мог бы и не признаться – и пойти покупать наушники. Но зачем он приплел Лесбию? Точно так же он свалил на нее исчезновение тетради по математике, хоть и с оговоркой, мол, не уверен.
Если бы хоть какие-нибудь убеждения и интересы! Вместо этого он ругается, что мы заставили его носить длинные волосы, и теперь он их ненавидит, потому что его дразнили в школе. И обещает воспользоваться приездом в Жаворонки, чтобы опять постричься. Это перед 1 июня. Притом что и стричь нечего. Но ему охота ткнуть в мое слабое место. А заодно показать, какой он теперь самостоятельный и распоряжается своей жизнью и видом.
Бога ради, пусть выпендривается. Моя сверхзадача – помочь ему сдать математику и только.
– Какова длинна окружности? – спросила мама Ваню.
– 360 градусов, – ответил он.
– Длинна окружности!
– 180 см, – поправился он.
Я в ужасе.
– Это после 10 класса!
– А на хрен мне эта длинна! – невозмутимо парировал Ваня.
А в понедельник ему сдавать алгебру и геометрию. Но он надеется, что как-то уговорит училку, кто-то позвонит, умолит или надавит, даже запугает... Он говорит об этом совершенно спокойно. Ее не жалко, она «козлина», потому что не ставит ему три. Он ни в чем не виноват, виноваты все другие. Семь двоек – опять не его вина, а ее. А что еще ему можно поставить при всем желании?
Много лет он забивал на математику, да и на все остальные предметы тоже. Он лишь имитировал учебу, да и то плохенько. Несмотря на все наши усилия, он привел ситуацию к непоправимой. Я предложил покинуть школу, не терять время. И вернуться к учебе тогда, когда созреют мозги. Хотя я не очень рассчитываю на это.
А сейчас вся учеба – не в коня корм. Он или проснется, или погибнет, причем не фигурально.  В первое я не верю. Но и сделать больше ничего не могу. Могу лишь забрать комп, что я и сделал.
Потом он провел хитрую интригу с компом, мол, ему нужно получить по электронной почте задание по геометрии. Зашел на свою почту с моего компа, и там действительно было задание, которое я преобразовал в вордовский файл. Но на мамином компе он не открывался. Кот настаивает, что ему нужен его комп. Я дал, предупредив, чтобы он не смел заходить в игру – иначе я разобью комп об его голову! И он тут же залез в свой Скайп. Я уже разобрался, что с файлами не было никаких проблем, и предложил ему пересесть за другой комп. Он долго отказывался. Наконец, мама заметила какие-то странные изображения на компе, на котором он, якобы, искал ответы по геометрии (точно не имевшие к геометрии никакого отношения). Я велел ему сохранить сделанное и выйти. Он с криком вышел и ничего не сохранил. А потом отказался искать это снова. Вместо этого улегся в саду на качалку, а потом лег спать.
У нас с мамой произошел безотрадный разговор, где я признал Кота компьютерным наркоманом и признал себя бессильным как-то ему помочь. Это ее убило. Она решила, что я смирился с его гибелью.
Я разбудил его в 10 вечера. Он поел и уселся смотреть ящик. Я поинтересовался: не хочет ли он заняться геометрией? Он заявил, что все, что он делал, пропало – из-за нас, и поэтому не хочет. Притом что вернуть все это – хватило бы пяти минут. Но он ничего не хочет, ему плевать, он всеми обломан, особенно отъемом компа. И ему теперь все равно, что будет!
Я попытался провести с ним серьезную философскую беседу о том, что он теперь в возрасте, когда человек должен сам отвечать за себя, создавать свои заслуги, побеждать, а не имитировать жизнь, чем он занимался всегда, в том числе через игры на компе. Что он обрекает себя на жизнь ничтожества, которое будет никому не интересно...
Но ему все равно, он обвинил нас, что мы не хотим помочь ему с училками, как делают все,  заставить их или уговорить поставить ему тройки. Я назвал это подлостью. И мне не указ, как делают «все». Все живут в ничтожестве! Но он готов жить так, «он не хочет сложностей». Если «все» так живут, списывают или используют родителей – почему ему нельзя? И страшными словами ругал училку по математике, которая, якобы, хочет выгнать его из школы. Причем, по его словам, ему пообещали поставить тройки, если он уйдет сам. Он и на это уже готов. Мол, я же сам говорил про экстернат, – напомнил он.
– Ищи, – ответил я. – В тот, который нашел я, с тройками не берет.
Но он считает, что искать должны мы. Выпутывать его из ситуации, в которую он попал лишь потому, что год морочил всем голову и играл на компе.
Я хочу, чтобы он проснулся и увидел реальную жизнь. И стал что-то делать для собственного спасения. Иначе он обречен. Но от чего он проснется?
И, естественно, после всех бесед он несколько часов делал вид, что ищет ответы в интернете, а на самом деле слушал и смотрел клипы.
Как мне теперь жаль Лесбию! Какое мучение каждый день жить с ним! Видеть все его неблагородство, ложь, неблагодарность, лень и т.д., орать, внушать – и ощущать полное бессилие!

...Это был нехилый день, я еще под впечатлением.
Я встал рано, чтобы проводить Кота и дать ему последние напутствия перед поездкой к Костюкову. А сам пошел еще поваляться, а на деле – писать внезапно явившийся стих.
Я выехал полвторого, а в два позвонил Кот и сообщил, что занятие кончено. И что все, что делали они с бабушкой – было не надо, и Костюков дал то, что надо, то есть примеры, которые он завтра будет делать, даже собрался вернуться в Жаворонки. Очевидно, чтобы решать примеры с бабушкой. Это то, что я и ждал: если он ничего не сделал за неделю, как он что-то сделает за один день?
Я позвонил Костюкову. Он сказал, что Ваня совершенно не был готов, занятие не имело смысла. Смысл будет, если он сам поймет необходимость что-то узнать. А сейчас он думает, что кто-то решит за него все проблемы, видно, мы. Это совершенно правильный диагноз, хотя Костюков говорит, что он не психолог и не может понять Ваню.
В Царицыно я был в четвертом. Купил холодного чая и чипсов. Народу тут море, но не хиппи: обычные граждане, очень много свадеб. Никогда я еще не приходил так рано. Но людей под сосной хватает. Прекрасная погода и суббота привели в Царицыно невиданную толпу дедов-цветов, отцов-цветов, детей-цветов и даже внуков-цветов. Зато советской власти версии 2.0 почти не наблюдалось...
Первым знакомым был Ваня Шизофреник, решивший меня снимать. Сам я стал снимать девушку в испанском платье, которая стала становиться в позы. Поздоровался еще с относительно трезвым Сашей Скульптором. Обошел поляну, поснимал, кинул на траву куртку Кота (забытую им – которую специально взял на вечер) и сел нее. Я в парадном наряде: цветастая рубашка, сшитая мной в 84 году, и желтые вельветовые штаны с тесьмой по клешу. Очень жарко, особенно на солнце. Подошел к Фули. С ним женщина в красной шляпе, которая хорошо знает меня, а я ее нет. С нею двое детей, 19 и 23 лет, оба волосатые. Младший – с электрогитарой, на которой стал играть. Вот – идеальные дети, не то что мой. Поговорили о детях. Тут появился и Кот, недовольный жарой и тем, что нет знакомых. Я сделал ему выговор за математику и потребовал назад деньги за последний урок, которые отказался взять Костюков. Он вернул 900, мол, потратил сто на Макдональдс. Это притом, что он уже взял у меня 500 на еду и проездной.
Появилась Китти с Лидой, девушкой Сени Скорпиона. Китти ехала с Ромой и Нильсом из Питера. Кот сообщил, что Лесбия появится на Поляне после шести из-за собак, а Рома и Нильс уже выехали. Я пообщался с Илюшей Ермаковым, который не пишет картин из-за отсутствия мастерской, с Максом и Аней Баркас, зачем-то постригшейся. Макс уже выпил и предложил мне, но я не пью на подобных мероприятиях. Зашла речь о христианстве, которое Макс оправдывает, но аргументация страдает из-за алкоголя.
Тут появился Рома. Он очень хиппово выглядит – в роскошных джинсовых клешах, соответствующей майке, платке, даже ремень у него с пряжкой-пацификом. Я спросил, почему он поехал к Лесбии, а не ко мне, как мы договаривались? Оказывается, Китти надо было довезти до метро. Но сегодня он собирается ночевать у меня.
Похвастался, что тоже стал свободным: разосрался с заказчиком его переводов. Несколько раз он пытался объяснить почему, но каждый раз его прерывали знакомые. Второе, что он сообщил, что планируемый LSD-трип отменяется: Мочалкина употребила всю кислоту. Зато пообещала какие-то клевые колеса, за которыми надо ехать. Я против неизвестных колес.
Спросил, не хочу ли я пойти на продолжение мероприятия в 12 ночи в «Зеленом театре» Стаса Намина в Нескучном саду, на ночное представление «Hair»? Мол, для хиппи вход свободный. Доедем на авто, а потом поедем ко мне... Я решил подумать, хотя сперва думал в противоположную сторону. Я уже поговорил о предполагаемом ночном «фестивале» с Сашей Художником и Сольми (как всегда с флагом полка). И «Hair» в нем – первое действие. Хотя открытие его планировалось здесь на поляне, но из этого, как обычно, ничего не вышло.
Поговорил с Алисой о Турции, куда они опять собираются. Вспоминали Сиде.
Возник не совсем адекватный Мафи, с ним Алла и ее сын Коля, красивый молодой человек. Поговорил о детях с Катей Каплиной. Ее сын оказался среди православных хоругвеносцев, приятель Энтио, – и они бьют участников ЛГБТ сообщества! И такие дети бывают, мой еще не худший.
А он уже тусит с Тишей, сыном о. Алексея, курит, пьет – с ним и его друзьями, и ему очень хорошо.
Пообщался с Пуделем, пришедшим с потолстевшим Егором, потом с Сашей Ивановым и Ниной, Олей Серой. И с молодой журналисткой Ирой, которая пишет диссертацию о советских пацифистах, в частности про «Гражданскую инициативу» и «Доверие». Она читала меня и хочет, чтобы я ответил на некоторые ее вопросы...
Наконец, я увидел Лесбию – в компании Оли Антоновой, не расстающейся с пивом. Лесбия в белых штанах и блузке с цветными вставками.
– Что ты такой лохматый? – встретила она меня.
– Умеешь сказать доброе слово!..
Увидел Кокоса, которого не видел с 05-го, почти не изменившегося. Совершенно пьяного Седа, который стал целоваться. Нильса и Машу, Шурупа и пр. и пр. «Нас» еще достаточно много.
Вернулся к Лесбии и предложил поговорить о Коте. Я посочувствовал ей, живущей с таким человеком.
– Это испытание.
– А, ты, наконец, понял!
Но нас почти тут же прервал Валерий Байдин, автор «Сво», который решил проверить мою реакцию, кинув серебряный шарик.
– Молодец!
– Готов к армии! – ответил я. (Сегодня не многие на Поляне смогли бы пройти подобный тест.)
– Проверяете ли вы реакцию женщин? – спросила его Лесбия.
– Нет.
– Только словесную, – добавил я. – Она – мастер словесной реакции...
Лесбия возразила, что, к сожалению, не всегда успевает с хорошим ответом...
Я указал на канадку ДенИз, с которой мы познакомились на Шипоте. Она была в компании Мочалкиной.
– Мочалкина перехватывает всех! – со злостью сказала она.
Я попытался выяснить причину их ссоры. Якобы – денежная. Это новая версия.
Я рассказал о сегодняшнем провале Кота. Она ничего не знала. Пошла к Коту, с которым был серьезный разговор. Он же всячески давал нам понять, что сейчас не время и не место. Что было, конечно, верно. И мы стали решать, что нам делать? Вообще и на ближайшее время... Но я лишь испортил ей настроение, и мы решили разговор прекратить.
Поговорил с Тамарой Зарицкой, которая пела под деревьями для олдовых людей: Кокоса, Вождя, Оли Джа и пр. Оля – в инвалидном кресле. Спросил ее о ее здоровье. Она держится, несмотря ни на что.
Рома уже выпил вина, так как мы решили, что за рулем буду я. И продолжил в компании Владимира Протосевича, старого системного человек, причем бутылку поставили совершенно открыто, на радость ментов... Чего Роме никак не удавалось – это дунуть. У Хихуса был кропаль, но не было девайса. Потом не стало и кропалая. Мафи тоже выкурил все. У них образовался хороший кружок на расстеленном тенте: Хихус, Мафи, Алла, ее сын, о. Роман. Была тут и своя музыка – из музыкальной колонки-плейера. С о. Романом у Ромы пошла профессиональная беседа. 
Но Рома своего все-таки добился: отправился общаться с Юлей Жуковой – и был заловлен Алисой Черной, которая тоже искала траву (несмотря на свое монашество!). В конце концов, она нашлась у Оли Джа. Там они и покурили. Тем временем я вновь пообщался с Сольми, который повторил, как рад меня видеть, и дал два флаэра на «Hair». Экспедиция была обсуждена с Лесбией, которая тоже хочет ехать. Хотят и Нильс с Машей.
Ближе к десяти, вырываясь из рук друзей и знакомых, мы впятером пошли к машине Лесбии. Балагурим и болтаем, как в добрые старые времена. Нильсова Маша идет босая, как Фули.
Искал дорогу по атласу к ее дому (она успела ее забыть). По дороге на Люблинскую улицу нам попался фургон с рекламой маковых рулетов, где были изображены маковые головки. Лесбия догнала его, а я снял. Нильс комментирует места, мимо которых мы проезжаем:
– А здесь я последний раз лежал в дурдоме... А здесь я первый раз продал траву... А здесь было то, а здесь – это... 
Настроение у всех легкое и веселое.
У Лесбии – больная плевритов Мора, кашляет, как человек. Никогда не видел кашляющей собаки!
Лесбия согрела плов, а мне сделала горошек с яичницей. Маша накрывала, трое мужчин сидели, как восточные бабаи и говорили о мужских делах. Впрочем, нам надо было спешить. Лесбия ушла гулять с собаками, я стал делать чай, который пили почти на бегу. Я вышел последним и запер дверь. На улице увидел отъезжающую Лесбию с Нильсами. Я сел за руль «Пежо» – и мы тронулись следом. Но они уже исчезли, и я выбрал не тот путь – через светофор, на котором застрял. Доехали за ЦПКО – и я стал звонить Лесбии, чтобы узнать точный адрес «Зеленого театра». Они уже приехали, шли к нему пешком. Но их маршрут не был рациональным, и Нильс указал мне более точный, разобравшись на месте. Но все равно мы опоздали.
Пока шли пешком по Нескучному саду, к модному пешеходному мосту, мимо шло множество молодежи, красивых молодых девушек, вызывающих приятное волнение. Они не собирались идти домой. Ночная Москва гуляла и светилась.
У входа во двор «Зеленого театра» надпись мелом: «Место любви», а во дворе горел большой пацифик. Я хотел его сфотографировать, но девушка на входе в театр стала махать руками – и, не спрашивая билеты или приглашения, повела нас наверх по винтовой лестнице, освещая ступеньки фонариком. Когда мы проходили мимо первого ряда балкона, нас окликнула Лесбия. Она сидела одна посередине почти пустого ряда. Мы сели рядом. Прямо в проходе балкона сидел Саша Художник с камерой.
Спектакль уже шел, ребята на сцене пели вторую или третью арию. Зрители не отличались от актеров, а актеры играли по сути самих себя. И в то же время иллюстрировали знаменитый миф нашей общей истории (религии). А пели еще лучше.
Как я сразу понял, тут исполнялся бродвейский (оригинальный) вариант оперы, а не вариант из фильма Формана. Да, пели неплохо, с помощью индивидуальных микрофонов, звук поставляла группа из трех человек, вполне профессиональная. Слова были, в основном, русские, слегка переделанные под местные реалии, например, в перечне наркотических средств появился циклодол, а в перечне польских фамилий – Тарковский. Но, вообще, слова были самым слабым местом, я бы предпочел оригинальные, которые они, порой, тоже пели. Сам звук, манера исполнения была очень похожа на оригинальную, хотя бродвейская версия нравится мне много меньше формановской, не по музыке и ариям, а по сюжету. Оригинальный сюжет уж очень прост и прямолинеен. Хотя это все же опера, а не роман.
Лесбия была очень довольна и утверждала, что это исполнение нравится ей гораздо больше первого, на премьере которого она была 10 или больше лет назад. А я ждал как раз чего-то убогого, помня ее разгром постановки. Нет, было не позорно, ярко, вполне профессионально – и в тоже время достаточно контркультурно, с минимум декораций и художественных ухищрений. Жаль, Кот не видел.
Под бурные овации на сцену вышел Стас Намин, а потом Сольми с флагом. Был объявлен антракт перед новым отделением «фестиваля» – с песнями Битлз. Выходя из зала, встретил прущего против потока Мафи. Они с Аллой и еще несколькими чуваками только дошли. Я спустился в буфет и взял холодного чая, в то время как все покупали пиво. Мне не только не хотелось пить, мне казалось это противно. Я сфотографировал надпись на асфальте, скульптуру в виде огромной рогатки и пацифик во дворе театра с горящими свечами. А заодно и Стаса Намина в окружении друзей. Актеры театра стояли тут же, из динамиков играл «Дорз».
Теплая летняя ночь, хорошие люди вокруг – отличное завершение праздника.
На втором отделении мы переместились в партер, в первые ряды. Лесбия, как мне показалось, села намеренно рядом со мной, потом положила очки на сумку, как много лет назад.
Актеры в тех же костюмах (актер, игравший Букальского, все же оказался без волос) пели знаменитые песни Битлз, призывая подпевать зал, экспрессивно, разложив их на отдельные арии и хор. А потом пригласили зрителей на заваленную золотым конфетти сцену – на общий танец. Все смешалось: актеры и подобные им зрители, Лесбия и я.
После концерта мы еще поболтали-посмялись на улице, например, о том, что все, о чем эта опера и о чем пели актеры – очевидно нарушает ряд недавно принятых законов, и театр явно рискует. И, однако, это была ночь чудес и свободы. Один раз мы уже победили этих ребят с фанерными головами, победим и еще раз...
Я старался быть веселее всех. Мне и правда легко – и приятно, что Лесбия как-то приблизилась ко мне.
Но уже почти четыре ночи, они с Нильсами поехали к себе, мы с Ромой пошли по сияющей ночной набережной к машине. По ровной реке в огнях шел прогулочный теплоход с громкой музыкой. Там тоже развлекались, но более убого. Рома доволен: день получился гораздо интереснее, чем можно было ожидать. «Hair» стоил всего остального. Обсуждали людей на Поляне. Оказалось, что монашеское имя Алисы Черной – Нектария! При этом она опять стала курить траву и угостила ею Рому. Она жила в монастыре, двадцать лет смиряла себя – а теперь поняла, что радость получает лишь от травы и хипповой жизни. Прикол!
В Жаворонках я, наконец, выпил Кампари с колой. Рома никогда его не пил. Заодно поели. Я даже заглядывать в интернет не стал, не было ни сил, ни желания. Рома же активно переписывался через планшет со Светой Высоцкой. Он спросил меня про ссору Лесбии и Мочалкиной. И я изложил ему обе версии: Лесбии и Пуделя. Лесбия сказала (мне), что Мочалкина заняла и не вернула ей деньги, Пудель – что Лесбия обвинила ее в выдумывании истории про ювенильную полицию и угрозу детям – чтобы потрясенный пипл бросился помогать ей делать ремонт... И она своего добилась... Что она всем врет и пользуется людьми...
Пописал чуть-чуть дневник в постели, но и на него нет сил.

На следующий день у нас назначен визит к Насте, которой исполнилось 50.
Я попытался отобрать и вывесить фото с 1 июня, но провозился и не успел. Мы выехали в шесть – и попали в огромную пробку из-за аварии. Обсуждали оперативность подключенного к сети навигатора. Я предложил подарить Насте альбом по японской живописи – и мы остановились на Новом Арбате перед Домом Книги, но на другой стороне. Нашли подходящий альбом за 850 р. Уже на своей стороне с помощью вьетнамцев или китайцев из ларьков нашли цветочный и на 500 р. купили цветов. По навигатору поехали к Насте, причем он вел вполне прилично. У нее были практически в восемь. Но Лесбии еще нет. Зато тут есть Эйса (Аня) и Петя, ее муж, с которыми я никогда не был на одном застолье. Тут же Пудель, Маргарита Михайловна, постаревшая и одряхлевшая и Юля Жукова. И Кирилл Баринов. И еще неизвестная девушка Катя...
Застолье уже началось. Мы с Ромой стали решать, кто из нас не пьет – и я опять выбрал эту почетную роль. Мне абсолютно не в тягость. Маргарита Михайловна заговорила с появившейся Лесбией о питерском писателе Михаиле Кураеве, и Лесбия сразу вспомнила его роман «Блок-ада» – о блокаде, который ей понравился. Маргарита Михайловна стала невнятно теоретизировать в своей маниакальной манере.
Интересно, что девушка Катя оказалась двоюродной сестрой Фокса! Это выяснилось совершенно случайно, когда я заговорил с Лесбией о Фоксе, который неожиданно возник из небытия. Фокс был в ее семье – «запрещенный родственник», – объяснила она. Поэтому она мало его знала.
Но больше всех удивила Эйса: она говорила заполошно, никого не слушая, не вникая, удачна ли тема, интересно ли другим, например, про мертвых ежей и лягушек. Она и правда напоминает сумасшедшую, как и позиционирует себя в ЖЖ. Манера говорить Пети тоже была далека от светской.
Юля Жукова, сокрушенная ее напором, вдруг сказала, что «снимает» свое приглашение дружить и заходит в Питере, мол, у них совершенно другая энергетика. Это точно. Но откровенность вызвала неловкость. Рома разрядил ее рассказом о Греции и греках, а я подпевал.
Потом пришла некая Маша, подруга Насти и Кати, и они втроем стали обсуждать летний отдых с детьми. Лесбия, оказавшись рядом со мной, заговорила о мусульманстве, вдруг начав его оправдывать. И утверждать, что все институциональные религии плохи, а мы с Ромой спорить с ней. Да, плохи, но по-разному. В первоначальном христианстве морально плохо лишь первенство мужчины над женщиной. Она считает, что от религии теперь – все зло и разъединение. Я напомнил про политические разногласия, ничуть не меньшие. Хорошо, что здесь собрались одни либералы.
Катя тут же опровергла меня: она не либералка, а свободная христианка и социалистка. Пудель объединился с ней по первому пункту, Лесбия – по второму.
Кирилл делал пьяные, хотя порой дельные замечания – благодаря своей эрудиции, которую никак не пропьет. Выглядит он крайне изможденным, как глубоко больной человек.
Ушла Маргарита Михайловна, потом Юля Жукова – с заехавшим барабанщиком Мишей, не произнесшим ни одного слова. Мы с Пуделем, Эйсой и Ромой выкурили на балконе небольшой косяк Пуделя. Лесбия отказалась из-за машины. Но тут было на затяжку каждому – без всякого эффекта.
Тема то и дело пропадала, оживления не было никакого, напротив, чувствовалась непонятная тяжесть. Ушли Катя и Маша – и оставшиеся заговорили о Достоевском и Марселе Прусте. Тут я, наконец, оживился...
Ушли Лесбия с Эйсой и Петей. Перед уходом Лесбии мы с ней поцапались: я забыл привезти ванин комп и вещи из Жаворонок, о чем она меня попросила. И она нешуточно обиделась. Решила, что я сделал это специально. Нет, не специально, хотя я действительно не понимаю, почему должен возвращать комп? Поставленное мной условие до сих пор не выполнено. Довод Лесбии – чтобы он не мотался в Жаворонки. Но даже если и смотается?
Она кричит и не сдерживает себя, как раньше, мне даже неудобно перед людьми. Она попросила передать все с Ромой, который поедет к ней завтра.
Мы с Ромой остались одни из гостей. Плюс совсем пьяный Кирилл, которого Настя насильно уложила в соседней комнате. Я смотрел на Пуделя, пытаясь считать его реакцию: как он ко всему этому относится? Но он был невозмутим, словно его это не касается. Я бы так не смог.
Настя, кстати, от новой любви похорошела и оживилась. Стала говорить про православную биологию в ее православной гимназии. Мы заспорили с ней об эволюции, чудесах, которые почему-то, подобно смерти, случаются с другими. Рома рассказал уже известную мне историю про питерского экстрасенса, который откусывал чужими акулами руки нехорошим людям. И про экстрасенса-костоправа, который совсем не помог ему. Я вижу здесь лишь внушение и самогипноз.
Восставший Кирилл, мучительно преодолевающий долгий путь покурить, превратившийся для него почти в приключение, проходя мимо меня, спросил:
– А ты как живешь, самодостаточно?
– Да, так и живу, что же мне делать? У меня нет другого выхода.
Свидетелем этой сцены был лишь Пудель, Рома в это время обсуждал на балконе известие, что дочь их с Настей общего знакомого, Кузнецова, стала лесбиянкой. А ее тетка – лесбиянка с 15-летнего возраста. И с этих же пор живет «семьей» с другой герлой...
Стали прощаться. Опять восставший Кирилл стал обниматься и пошел провожать нас босой на лестницу.
В Жаворонки ехал вопреки навигатору, маршрут которого мне не понравился. По дороге Рома рассказал мне лесбийскую историю его знакомых – и назвал это «ужасным».
– Что тут такого ужасного, если никто не убит и не умер?
– А ты бы хотел, чтобы Ваня стал гомосексуалистом? – спросил он. – Пришел бы и объявил...
– Нет, конечно, но я надеюсь, что отнесся бы к этому, как отцы наши калифорнийские заповедали, то есть с пониманием...
Кстати, я и сам начинаю опасаться, что Кот инфантилен еще и в любви. С другой стороны, у него есть жесткое презрение к гомосексуализму не меньше, чем у Ромы. Ну, а там кто знает, что получится?..
Дома я рассказал Роме про книжку Джа Гузмана «Школа магов». Выпил один бокал Кампари. Интернет снова в пролете. Как и прочие вещи. А мама хочет, чтобы я починил до отъезда кухонную канализацию.

Утром меня разбудил Кот: он сдал на три геометрию. Завтра алгебра.
Я решил проверить информацию Кота и позвонил Ларисе Владимировне. Да, он сдал геометрию, но завтра будет экзамен по алгебре. И от него все зависит.
Вчера у Насти я говорил по телефону с Костюковым, и он считает, что Ваню спасет лишь добрая воля учителя, а так – шансов нет. Ему надо пробудиться и понять, что это все касается его, а не кого-то другого. В общем, все то же, что говорю ему я. Но Лариса Владимировна повторила слова математички, что у Вани есть заметный прогресс.
Я позвонил Лесбии, которая как раз увольнялась из «Октября». Она накричала на меня, что я «ультимативно» отказался возвращать комп. Собака больна, Данила болен – и еще я создаю ей дополнительные проблемы! Она была против отъема компа, что неправда. Стала угрожать мне, что если я так – то и она будет так же, поэтому заберет у меня ключи от квартиры в Текстильщиках, чтобы я не мог прийти сам и что-то забрать. Какой бред!
Я согласился изменить свое решение, если дело в собаках, хотя мне не понятно, почему нельзя отпустить Кота в Жаворонки, если она увольняется с работы и будет сидеть дома? Все же мне удалось кончить разговор относительно спокойно:
– Я не хочу воевать с тобой. Я – на твоей стороне...
А два дня назад казалось, что у нас что-то возможно!
Жарко поспорил с мамой, которая удивляется, что я хочу вернуть ему комп. Она отказалась отдавать Коту свой учебник по геометрии, чтобы Ваня сам занимался по нему на даче, во что она не верит и хочет, чтобы он приезжал к ней летом.
Встал Рома, но с ним пообщаться не удалось: мама стала просить решить проблему с канализацией.
Сперва я откачал воду из септика с помощью «Малыша». Это ничего не дало. Попытался пробить засор специальным тросом. Без результата. Мама рассказала проблему проезжающему на велосипеде соседу Боре – и он принес мощный трос, толщиной с палец, 12 м. Им я и пробил засор. И ушел пить пиво с Ромой в патио.
Он проконсультировал меня насчет планшета, остававшегося совершенно бесполезной вещью. Поставил на него несколько новых программ, я проверил его в интернете. Главное, в нем появилась карта, пока одна, Москвы. Есть в нем и навигатор. Рома сфотографировал меня и тут же выложил у себя в ФБ. Оказывается, это так легко. Сели обедать с мамой.
За обедом Рома рассказал, что сообщенная Яной информация о Грише совсем не такая радужная. Об этом ему рассказал в Питере Фехнер, а он узнал от Уминского, который ездил в зону с целью как-то облегчить положение Гриши через местного попа: например, пристроить в библиотеку. Но Гриша отказался, ему и так хорошо. Он связался с ворами и поступил в их услужение: варит им чифирь. Причем варит до состояния твердых шариков, которые через трубку выплевывают в изолятор к сидящим там ворам, которые там его заваривают.
А Яна рассказала, что он читает, бросил курить, и зона хорошо на него влияет. Вероятно, ее просто берегут от правды, как всегда...
И Рома уехал.
А я, наконец, занялся фото 1 июня, преодолевая ужасную работу интернета. То и дело приходится либо спускаться самому, либо звонить маме и просить поднять трубку спец-телефона. Лишь это почему-то помогает. Почти до 12 ночи вывешивал фото, потом пил-ел с мамой. Это наш прощальный ужин. Посмотрел последнюю нарисованную картинку, добавил несколько мазков. Написал небольшой пост в ЖЖ о 1 июня. И одновременно пишу стих. Параллельно собираю вещи.
Все последние дни я мучусь, жалея, что оставил такой небольшой буфер между событиями. Это нервирует, зато ни о чем не паришься. Жизнь вдруг стала насыщенной.
Мангуста, от которой почти месяц не было ни слуху ни духу, вдруг лайкнула мое фото у Ромы. Во всяком случае, она жива. «Жив и я, привет тебе, привет!» Хотя я почти не думал о ней все эти дни.

Встал пол-одиннадцатого, чтобы ехать на вокзал на электричке. Но мама стала уговаривать поехать на машине. У меня образовалось два часа, которые я просидел в интернете. Выехали за два часа до поезда. Жара, потом пробка и ливень. Еле успели. Мне боязно за маму: как она поедет назад? Но ничего, доехала.
Уже в вагоне набрал Ваню. Он, вроде, что-то сдал. Но будет сдавать еще, вплоть до 25 июня. Я попросил передать трубку Лесбии – попрощаться. Поговорили о Коте, я передал ей предложение моей мамы, чтобы Данила отдохнул в ее квартире в Турции. Но Лесбия эмоционально заявила, что это невозможно, он ужасно болен, никуда ехать ему нельзя, его, может быть, положат в больницу, потому что лекарства не помогают! На болезнь она смотрит трагически, приравнивая васкулит к гепатиту С и даже спиду!.. Но с ней невозможно спорить. Еще раз пожелал, чтобы Кот приехал ко мне. Но я понял, что она рассчитывает на него в том случае, если с Данилой правда что-то случится, чтобы он сидел с собаками.
Уезжать грустно, особенно когда такое общение и прекрасная погода. Но в поезде мне, как всегда стало веселее, ожили картины Крыма. Будет мучить одиночество, но какая разница, где оно будет мучить?

Еду отлично, практически в СВ. Во всем шестиместном отсеке – два человека. Умеренно жарко и шумно. К тому же у меня наушники.
В Москве жара, на Украине дожди.
Лишь моя соседка оказалась неприятной бабой, вдруг возмутившейся моим фонариком для ночного чтения. По выговору – обычная украинская провинциалка. Не прочла за всю дорогу ни одной строчки. Таких в вагоне всегда большинство.
...Много людей на Поляне, встречая меня, спрашивали: где я живу, в Крыму? Почему-то они были уверены, что я живу в Полуденной. Наверное, они транслировали на меня воплощение собственной мечты. Ведь многим кажется, что, стоит поселиться в Крыму – и ты уже наполовину счастлив. Или целиком. Для русского человека последних двух веков Крым – это миф и образ лучшей из доступных земель. Для контркультурного пипл; Крым – это русская Калифорния под украинским протекторатом, что теперь даже лучше, подальше от Кремля.
А что для меня Крым?
Для меня это место довольно бестолковое – с весьма провинциальными людьми, очень часто выводящими меня из себя. Я слишком сжился с Крымом, чтобы воспринимать его, как экзотику. Как милое чужое. Тем более, как лучшее место: я видел места лучше. У меня прошел культ Крыма, который в последние годы сменился досадой, словно на того, кто не оправдал надежд. Я больше не жду ничего от Крыма и не верю в него, как в панацею. Если он добавит проблем, я его покину. Я откажусь от него, как и от многого другого.
Да и о чем говорить, когда надо дотащить Кота до конца школы. А потом я решу...

***

«Еще не вечер…» Это как кому,
Кому-то вечер с полною луной,
Кому-то скоро в лодку, как Муму,
И больше не увидимся с тобой.

«Еще не ночь!» – вот верный оборот,
Чтоб кинуть фишки: «Ставок больше нет!»
Оставить три копейки на буфет
И выйти, не споткнувшись о порог.



2013 – 25