Квантовая симуляция будущего. Главы 37-40

37. Интеллект на службе у власти? Или…

Комната для релаксации в нашем подземном научном центре была, пожалуй, единственным местом, где время не измерялось тактами процессора или графиками экспериментов. Здесь оно текло подобно воде в небольшом декоративном фонтане, стоявшем в центре. Струи, подсвеченные мягким, переливающимся лазурным и тёплым янтарным светом, с тихим шелестом падали в круглый бассейн. В прозрачной глубине неспешно скользили яркие рыбки — золотые кометы и пятнистые кои, чья безмятежность казалась нам, вечно ищущим ответы, высшей формой мудрости.

Мы сидели вокруг бассейна в широких мягких креслах. Никто никуда не спешил. Здесь время словно отпускало поводок.

Аркадий молчал, разглядывая рыб. Его взгляд был рассеянным, но я знал этот взгляд: так он обычно смотрел на сложную систему перед тем, как разложить её на элементы. Софья сидела, поджав ноги, аккуратно обхватив чашку с травяным чаем. Лена слегка покачивалась в кресле, следя за фонтаном, будто пытаясь уловить в его ритме какую-то закономерность.

— Забавно, — наконец сказал я, — мы моделируем будущие общества, переписываем судьбы цивилизаций… а сами сейчас сидим и смотрим на рыбок.

Лена улыбнулась, не отрывая взгляда от воды:

— А чем мы от них принципиально отличаемся? У них тоже есть среда, ограничения, пища, конкуренция… Просто их бассейн меньше.

— И прозрачнее, — добавила Софья. — Что, впрочем, не делает их свободнее.

Аркадий тихо усмехнулся.

— Вот вы и подошли к теме, — сказал он. — Классическая иллюзия интеллекта: если система прозрачна для тебя, значит, ты контролируешь её. На самом деле всё наоборот.

Я повернулся к нему:

— Ты опять про власть?

— Я всегда про неё, — спокойно ответил Аркадий. — Потому что все ваши симуляции, романы, идеальные общества и квантовые модели упираются в один и тот же узел. Кто принимает решения. И кто заставляет их исполнять.

Он кивнул в сторону бассейна:

— Рыбы могут быть сколь угодно умными. Могут даже понять законы гидродинамики. Но клапан подачи воды — не у них.

Повисла пауза. Вода тихо журчала. Одна из рыб резко метнулась в сторону, спугнув остальных, и круг снова замкнулся.

Я посмотрел на то, как неоновый блик от фонтана замер на чешуе проплывающей рыбки.

— Знаете, что меня гложет? Мы — интеллектуальный ген человечества. Мы создаём ИИ, синтезируем лекарства, взламываем коды самой реальности. В наших руках сосредоточено всё: от чертежей гиперзвукового оружия до алгоритмов управления сознанием. И при этом… почему мы всегда в тени? Почему на протяжении всей истории человечества те, кто знает «как», всегда оказываются в подчинении у тех, кто просто умеет приказывать? Почему интеллектуальная элита — этот творческо-аналитический психотип — вечно на службе, а иногда и в положении домашних рабов у власти?

Аркадий медленно кивнул, его взгляд стал жёстче.

— Вечный вопрос, Макс. Отношение между «человеком мысли» и «человеком действия». Ты прав, это кажется парадоксом: зачем гению хозяин, который глупее его?

— Может, мы просто… продажные? — тихо вставила Лена, глядя на воду. — Нам дают гранты, лаборатории, уютные кресла вроде этих, и мы готовы закрыть глаза на то, как наши открытия превращают в кандалы?

— Всё сложнее, Леночка, — Аркадий подался вперёд, свет фонтана подчеркнул черты его лица. — Власть, в её чистом, первобытном виде — это не про интеллект. Это то, что Макс Вебер называл «монополией на легитимное насилие». У интеллектуала есть знание, но у власти есть меч. Помнишь Архимеда? Сиракузы держались только на его гении. Его машины топили римские флоты, его зеркала поджигали паруса. Он был богом войны в человеческом обличье. Но когда римский солдат ворвался в его дом, величайший ум античности пал от куска заточенного железа. Меч оказался короче, но быстрее мысли. Гений не может противопоставить ничего физическому принуждению в моменте здесь и сейчас.

— То есть это просто страх? — спросил я.

— Не только, — отозвалась Софья, открыв глаза. — Это вопрос ресурсов и инфраструктуры для мысли. Мыслителю нужен фундамент. Чтобы Леонардо да Винчи мог рисовать свои чертежи и анатомические атласы, ему нужны были Медичи, папы римские, короли. Интеллектуал «продаётся» не всегда из алчности. Зачастую это сделка ради реализации. Масштабный интеллект требует масштабных инструментов, а они всегда в руках тех, кто контролирует налоги, земли и людей. Власть — это рука, которая держит инструмент. А мы — сам инструмент. Даже Илон Маск не строил бы свои ракеты без контрактов НАСА и государственной поддержки.

Я вспомнил историю, которую когда-то читал, и озвучил её:

— Это напоминает мне сталинские «шарашки». Королёв, Туполев… Величайшие умы своего времени работали за колючей проволокой. Власть фактически держала их в рабстве, но именно эта власть давала им ресурсы, которые невозможно получить в одиночку. Власть умеет направлять хаотическую энергию гения в русло конкретных, пусть и жестоких, целей. И в этом трагедия: интеллект видит сложность мира, его многогранность, он вечно сомневается. А власть — это психотип, склонный к упрощению. Пока учёный взвешивает аргументы «за» и «против», политик уже принял решение и отдал приказ. Решительность часто побеждает рефлексию.

— Ницшеанская «воля к власти» против «воли к истине», — добавила Лена. — Правители не боятся моральных компромиссов, они умеют манипулировать массами, а мы… мы слишком увлечены кодом или формулой.

Мы замолчали. Слышно было только, как маленькая струйка фонтана со звоном разбивается о гладь бассейна.

— Но неужели это фатум? — я посмотрел на Аркадия. — Неужели этот порядок вещей — бетонная плита, которую не сдвинуть? Может ли наступить момент, когда интеллектуальная элита сама окажется у руля? Не в роли советников, которых выгоняют, как только они становятся неудобными, а в роли настоящих вершителей судеб?

Аркадий усмехнулся, и в этой усмешке было что-то предвещающее бурю.

— Платон мечтал об этом две с лишним тысячи лет назад. «Философы на троне». Но посмотри, что происходит, когда интеллектуал дорывается до управления. Он либо ломается, превращаясь в ещё более страшного тирана, потому что его жестокость подкреплена логикой, либо терпит крах, споткнувшись о непрактичность и иррациональность толпы.

— И всё же, — Софья выпрямилась, её взгляд стал пронзительным. — Мы живём в эпоху, которой не было при Платоне. Мир становится настолько сложным, что «обычные» политики — эти мастера популизма и интриг — начинают в нём захлёбываться. Они больше не понимают, как работают системы, которыми они пытаются управлять. И вот тут, друзья мои, ландшафт начинает меняться.

Софья протянула руку и коснулась поверхности воды. Круги побежали к краям бассейна, заставляя рыбок испуганно метнуться вглубь.

— Посмотрите на этот мир, — продолжила она, не оборачиваясь. — Он держится на алгоритмах, которые не понимает ни один президент. Мы уже не в Древней Греции и не в средневековой Европе. Сегодня «человек действия» — лишь декорация. Настоящая власть утекает из кабинетов с дубовыми столами в серверные комнаты и лаборатории. Главы тех-гигантов из Кремниевой долины уже сейчас диктуют повестку целым государствам. Они могут стереть человека из информационного поля одним кликом, могут обрушить рынки или поднять восстание, просто изменив алгоритм выдачи новостей. Это и есть первая ласточка перемен. Технологическая сложность становится настолько высокой, что «старая элита» просто теряет рычаги управления. Им страшно, Аркадий. Им очень страшно, потому что они больше не могут контролировать то, чего не понимают.

— И тут на сцену выходим мы? — я внимательно посмотрел на неё. — Но разве это не превратится в новую форму диктатуры? «Цифровая тирания» под соусом научного прогресса?

Аркадий усмехнулся, потирая подбородок.

— Это главный риск, Макс. Чтобы интеллектуальная элита действительно встала у руля и не превратилась в очередное Политбюро, должны измениться сами механизмы власти. Знаешь, почему интеллектуалы всегда проигрывали? Потому что они были «наёмниками». У них не было своих ресурсов. Но сейчас ситуация иная. Мы создаём ИИ, мы контролируем инфраструктуру данных. Если средства производства будущего — а это алгоритмы и вычислительные мощности — будут принадлежать не государству, а децентрализованному сообществу интеллектуалов, власть будет вынуждена договариваться. Не приказывать, а именно договариваться.

Я подался вперёд, чувствуя, что пришло время озвучить то, что я вынашивал долгие месяцы.

— Именно поэтому я говорю не о «захвате власти», а о Магсусизме, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Коллеги, мы не должны стремиться встать «над» обществом. Мы должны изменить саму операционную систему человечества. Магсусизм — это не просто идеология, это проект новой общественно-экономической формации, где власть как «монополия на насилие» заменяется властью как «архитектурой возможностей». В колонии муравьёв нет «начальника», который отдаёт приказы. Каждый муравей реагирует на изменения в окружающей среде — на феромоны следы, оставленные другими. Среда направляет действие. Мой план заключается в том, чтобы через «Идеалию» запустить в информационное поле самореплицирующиеся идеи — «когнитивный антивирус». Эти идеи изменят информационную среду людей. Мы не будем говорить им: «Делайте так». Мы создадим такие условия и такие смыслы, что люди сами, добровольно и естественно, начнут действовать в рамках новой парадигмы. Стигмергия позволит нам координировать миллионы без прямого принуждения. Интеллектуальная элита в Магсусизме — это не «цари», это «архитекторы среды». Мы создаём правила игры, в которую человечеству будет выгодно и интересно играть.

— Это и есть твой «когнитивный антивирус»? — Софья задумчиво перевела взгляд на фонтан.

— Да. Он самореплицируется через социальные связи, через геймификацию, через выгоду от сотрудничества. Но чтобы запустить этот процесс в масштабах планеты, нам нужны люди. И не просто люди, а те, кто способен понять и развить эти идеи на «поверхности».

Аркадий тяжело вздохнул, его кресло негромко скрипнуло.

— И вот тут мы упираемся в суровую реальность, Макс. Чтобы построить твой утопический Магсусизм, нам нужны лучшие умы человечества. Не считая нас, это те, кто сейчас работает в Кремниевой долине, в университетах Шанхая, в секретных лабораториях корпораций. Но как их привлечь? Как отобрать достойных, не превратив наш проект в проходной двор для карьеристов и шпионов? И главное — как сохранить конспирацию Обители? Если хотя бы один из «поверхностных» поймёт, где мы находимся и кто за этим стоит, нас раздавят раньше, чем твой антивирус успеет захватить хотя бы один сегмент сети.

— Это организационный тупик, — добавила Лена. — Ты хочешь привлечь элиту, но элита — это люди с огромными амбициями. Они не захотят быть «анонимными помощниками». Они захотят знать, на кого работают. Как ты планируешь фильтровать кандидатов? Как отделить искреннего искателя истины от того, кто готов продать нас за очередной правительственный грант?

— Мы должны обсудить критерии отбора, — подытожил Аркадий, пристально глядя на меня. — И механизм взаимодействия. Нам нужен «слоёный пирог» секретности. Люди на поверхности должны работать на проект, даже не осознавая, что они работают на «Обитель».

Я кивнул. Атмосфера в комнате для релаксации мгновенно сменилась с философской на штабную. Шёпот воды и мерцание рыбок теперь казались лишь декорацией для разработки плана самой масштабной инфильтрации в истории человечества.

— Слой за слоем, — повторил Аркадий, и это прозвучало как приговор. — Макс, ты предлагаешь построить структуру, которой ещё не знала история. Но элита — это не муравьи. Это волки. Одиночки, ревниво оберегающие свой авторитет. Как ты заставишь их работать на общую цель, не раскрывая карт?

Я посмотрел на Аркадия, стараясь вложить в слова всю убеждённость, на которую был способен.

— В этом и прелесть стигмергии, Аркадий. Муравью не нужно знать о существовании муравейника в целом, чтобы эффективно строить свою секцию. Он реагирует на «метки». Нашим «феромоном» станет сама «Идеалия». Мы не будем рассылать приглашения в конвертах с печатью. Мы запустим игру как вирус.

— Поясни механику, — Софья подалась вперёд, её аналитический ум уже начал просчитывать алгоритмы. — Как мы отделим зёрна от плевел?

— Через «когнитивные воронки», — ответил я. — «Идеалия» на первом уровне — это просто захватывающая стратегия с элементами дополненной реальности. В неё будут играть миллионы. Но внутри зашиты уровни, которые невозможно пройти, обладая средним интеллектом или стандартным шаблонным мышлением. Чтобы продвинуться дальше, игрок должен будет решать задачи по нелинейной логике, демонстрировать высокий уровень эмпатии и готовность к сотрудничеству в условиях неопределённости. Система будет анализировать не только результаты, но и сам процесс мышления: скорость принятия решений, этические выборы, реакцию на кризисы.

— И те, кто дойдёт до конца... — начала Лена.

— Те станут нашими «кандидатами». Но они не узнают об этом сразу. Система предложит им «спецквесты» — реальные научные или аналитические задачи, замаскированные под игровые сценарии. Они будут думать, что это часть геймплея, а на самом деле будут шлифовать компоненты нашего «антивируса». Мы будем платить им — не только игровыми бонусами, но и через сложные криптографические цепочки, которые будут выглядеть как гранты от анонимных фондов или гонорары за фриланс.

Софья задумчиво постучала пальцами по подлокотнику. — Это решит проблему отбора. Мы получим лучших, прошедших через сито «Идеалии». Но как быть с конспирацией? Рано или поздно самый умный из них задастся вопросом: «Кто за этим стоит?»

— Для них за «этим» будет стоять децентрализованная автономная организация — ДАО, — объяснил я. — Мы создадим виртуальный фасад. Несколько ИИ-аватаров, действующих как «Совет кураторов Идеалии». Тургор может генерировать тысячи различных цифровых личностей для общения с каждым кандидатом индивидуально. Кандидат А будет уверен, что работает на группу учёных из ЦЕРНа, кандидат Б — что его нанял эксцентричный миллиардер-филантроп. Интеллектуалы любят тайны, они с удовольствием примут правила этой игры. Обитель останется «чёрным лебедем» — силой, которую чувствуют, но которую невозможно локализовать.

— А как же «антивирус»? — спросила Лена. — Ты сказал, что идеи Магсусизма должны самореплицироваться.

— Именно здесь вступает в силу стигмергия. Каждый наш «отобранный» будет оставлять в цифровом пространстве — в статьях, кодах, социальных сетях — определённые смысловые маркеры. Эти маркеры будут подхватываться другими интеллектуалами, которые даже не входят в нашу сеть. Мы создадим моду на новый тип мышления. Быть «магсусистом» станет не политическим выбором, а признаком высшего когнитивного статуса. Это и есть общественно-экономическая формация нового типа. Она не навязывается сверху штыками, она прорастает изнутри как наиболее эффективная стратегия выживания в сложном мире.

Аркадий долго молчал, глядя на то, как фонтан окрашивает воду в глубокий изумрудный цвет.

— Макс, ты понимаешь, что мы строим систему невидимого контроля? Да, это ради спасения человечества от собственной глупости. Но это власть. Самая абсолютная из всех возможных, потому что она не осознаётся как власть. Мы — архитекторы клетки, в которой узники будут чувствовать себя свободными творцами.

— Не клетки, Аркадий, — мягко возразил я. — Оранжереи. Если мы не сделаем этого, человечество просто выжжет себя в бесконечной борьбе за старые ресурсы. Магсусизм даст интеллектуальной элите смысл существования, а остальным — безопасную и развивающую среду. Наша задача — не править, а направлять поток.

— И всё же, — Софья посмотрела на меня с лёгким прищуром, — нам нужно обеспечить полную изоляцию наших сотрудников здесь, в Обители. Если кто-то из наших техников или аналитиков вступит в личный контакт с «поверхностным» — всё рухнет. Тургор, — она обратилась к невидимому присутствию ИИ в комнате, — сможешь ли ты мониторить все каналы связи 24/7 и блокировать любые попытки деанонимизации?

— Мои алгоритмы контроля коммуникаций работают с опережением на 300 миллисекунд, — отозвался спокойный голос Тургора. — Любая утечка будет локализована до того, как информация покинет защищённый периметр. Однако социальный инжиниринг со стороны «поверхностных» интеллектуалов остаётся фактором риска. Некоторые из них могут оказаться проницательнее, чем мы предполагаем.

Аркадий тяжело поднялся с кресла. Его фигура на фоне светящегося бассейна казалась монументальной.

— Значит, решено. Начинаем первый этап. Максим, твоя задача — финальная доводка «смысловых ядер» антивируса. Софья — на тебе архитектура анонимных шлюзов. Лена — психологические профили «кураторов».

Он сделал паузу и обвёл нас взглядом.

— Мы вступаем на территорию, где нет карт. И помните: в тот момент, когда мы станем у руля, мы сами станем той самой властью, о которой спорили сегодня. Дай бог нам мудрости не забыть, ради чего мы это затеяли, сидя здесь, у этого фонтана.

Мы молча кивнули. Чувство лёгкости, пришедшее в начале вечера, бесследно исчезло, сменившись ощущением колоссального груза ответственности.

Я подошёл к бассейну и бросил в воду горсть корма. Рыбки мгновенно устроили суету, борясь за крошечные хлопья. Они не знали, что их мир ограничен стеклом и бетоном, а вода очищается сложной системой фильтров. Они были счастливы в своём неведении.

«Скоро всё изменится, — подумал я. — И человечество, как эти рыбки, получит новую воду. Чистую, насыщенную смыслами. А мы… мы останемся в тени. Потому что настоящая мысль не нуждается в аплодисментах. Она нуждается в результате».



38. «Когнитивный антивирус»

— Доброе утро, коллеги! — радостно встретил нас Тургор, как только мы с Леной вошли в лабораторию. — Вы готовы обсудить со мной «Идеалию» (2050) — самую крутую игру столетия?

— Уже готова? — удивился я.

— Написать код игры и выложить её в открытый доступ займёт несколько минут, — ответил Тургор. — Но для начала я хотел бы согласовать с вами общую идею и концепцию игры. Ведь это не просто развлечение. Это система.

Я переглянулся с Леной. Она улыбнулась, её глаза блестели любопытством.

— Хорошо, давай, — согласилась она, устраиваясь в кресле.

— Я сейчас выведу свои соображения на ваши мониторы, — предупредил Тургор.

Мы включили мониторы. На экранах появился текст.

1. Общая идея.

 «Идеалия» (2050) — это массовая многопользовательская онлайн-игра (MMO) в жанре социального симулятора будущего, кооперативная стратегия, где игроки строят и живут в утопическом обществе Магсусизма. Целевая аудитория: от 6 лет и старше (в соответствии с началом обучения в Идеалии). Цель игры — не военное превосходство или экономическая эксплуатация, а максимизация личной и коллективной полезности, выраженной в баллах, подняться по социальным градациям, получить привилегии (элитное жильё, путешествия, влияние на референдумы) и стать уважаемым гражданином Идеалии. Игра позиционируется как «когнитивный антивирус» — мягкое, игровое внедрение принципов справедливости, меритократии и осмысленного труда в массовое сознание.

2. Игровой мир и сеттинг.

Эпоха: 2050 год, Петербург. Визуальный стиль: чистый, светлый, футуристический, с элементами ар-нуво и бионики. Архитектура сочетает историческое наследие и высокие технологии. Эстетика: гармония, порядок, красота, осмысленность, отсутствие рекламы, мусора, визуального шума. Ключевые локации: Невский проспект, Дворцовая площадь, научные кварталы, университеты, арт-кластеры, жилые экодома, орбитальные станции (как эндгейм-зоны).
 
3. Игровая механика.

В игре полностью отсутствуют деньги. Единственным мерилом успеха является система баллов полезности «БП», которые нельзя купить, передать или накопить как капитал. БП начисляются: за учёбу, труд, творчество, социальную активность. БП не тратятся, а определяют годовой лимит на премиальные блага: уникальная одежда, украшения, доступ к особым локациям, возможность заказать индивидуальный дизайн жилья или транспорта, участие в закрытых событиях.

— Начисляются за учёбу, труд, творчество… — бормотал я, изучая список. — Но как система оценивает качество? Вот где начинается самое интересное.

Тургор, словно уловив мой вопрос, добавил новый блок текста.

Скрытый слой анализа.

Помимо явного выполнения действий, система в фоновом режиме оценивает:

Нелинейность решения: Выбрал ли игрок стандартный путь или нашёл неочевидный, но эффективный?

Кооперативный потенциал: Привлёк ли он других для достижения цели? Делегировал ли задачи по силам?

Этическую составляющую: В ситуациях выбора между личной выгодой и долгосрочной пользой для сообщества, что предпочёл?

Креативную адаптацию: Как отреагировал на непредвиденное событие? Нашёл творческое решение?

БП нельзя потратить на разрушение или превосходство над другими. БП «таят» за тунеядство. Бездействие — главный грех в экономике полезности.

4. Система референдумов и законотворчества.

Каждую неделю игроки голосуют за новые законы или изменения в игровом мире. Вес голоса зависит от накопленных БП. Утверждённые законы влияют на игровую механику.

— Сами принимают законы, — сказала Лена, глядя на раздел о кибердемократии. — На вес голоса влияет вклад, а не богатство. Это… идеальная меритократия.

5. Система контроля (АРК — Автономный Регуляторный Комплекс).

Фиксирует нарушения: попытка кражи, саботаж, тунеядство. Наказания: предупреждение + штраф в БП, исправительные работы (специальные квесты), изоляция (временный бан с доступом только к базовым функциям).

— АРК здесь выступает также в роли стража, — воскликнула Лена. — Но его наказания больше похожи на терапию: штрафы в БП, ограничение доступа к сложным задачам, и наконец — «Центр коррекции». Не тюрьма, а пространство для самоанализа, чтения философских трактатов об устройстве справедливого общества и прохождения специальных квестов на восстановление доверия.

6. Образовательная система.

Школа: общеобразовательные классы, специализация, углублённое изучение, мини-игры на логику, творчество, науку.

Вуз: выбор факультета, реальные проекты с наставниками, защита диплома — масштабный квест с высокой наградой в БП.

— Этап «Обучение», — прочитала Лена. — Игроки начинают с виртуальных шести лет. Общеобразовательные классы, мини-игры на логику, творчество, основы наук… С виду — милая и яркая детская игра.

— Но это и есть та самая первичная «когнитивная воронка», — я указал на скрытые подразделы. — Смотри. Мини-игры — это не просто «собери пазл». Это адаптивные задачи. Ребёнку, который раз за разом выбирает стратегию «силой сломать, чтобы быстрее», система будет предлагать всё более сложные головоломки, требующие терпения и кооперации с другими юными игроками. Тому, кто ищет нестандартные ходы, — задачи с открытым финалом. Система анализирует паттерны мышления с первых же минут.

Игра плавно ведёт игрока от школы к вузу. Выбор факультета, реальные проекты с наставниками — игроками высокого уровня, защита диплома как масштабный кооперативный квест.

7. Социальное взаимодействие.

Кооперативные проекты: строительство зданий, научные исследования, организация фестивалей. Семейная система: создание семьи даёт бонусы к БП и доступ к совместным активностям. Наставничество: опытные игроки могут брать учеников, получая БП за их успехи. Культурные события: концерты, выставки, лекции с участием самих игроков.

— И всё это — гигантская площадка для наблюдения, — заметил я, вспоминая нашу вчерашнюю беседу с Аркадием и Софьей. — Система видит не просто факт взаимодействия. Она видит, как игрок общается: поддерживает ли он товарищей, проваливших квест, или высмеивает их. Делится ли ресурсами или копит про запас. Именно здесь, в гуще социальной ткани, система идентифицирует тех самых «кандидатов». Тех, чьи решения, креативность и этический компас стабильно выбивались из общего ряда. В пользу созидания.

8. «Когнитивный антивирус» и стигмергия.

Игра неагрессивно внедряет идеи Магсусизма: справедливость через прозрачность, счастье через любимый труд, отсутствие денег как цели, важность личного вклада в общее благо. Стигмергия: игроки оставляют «следы» — голограммы-советы, учебные материалы, архитектурные проекты, которые другие могут улучшать. Чем чаще используется и улучшается след, тем больше БП получает автор. Игровые квесты часто связаны с решением этических дилемм, выбором между личной выгодой и общественным благом.

— Идеи распространяются не через тексты, а через опыт, — тихо сказала Лена. — Они реплицируются через поведение. Игрок, испытавший кайф от решения сложной задачи вместе с другими, уже не захочет возвращаться к примитивному «убей-отними». Он будет искать этот опыт снова. Он станет носителем «антивируса».

— Да, суть в том, что в «Идеалии» игрок не читает манифест Магсусизма, — голос Тургора зазвучал вдохновенно. — Он живёт в его логике. Он видит, как прозрачность правил приводит к справедливости. Как его любимый цифровой «труд» — программирование, дизайн, исследование — приносит чувство глубокого удовлетворения и признания. Как отсутствие денег как цели освобождает, а не ограничивает.

Я поймал себя на странном ощущении: будто мы обсуждаем не игру, а приманку. Красивую, продуманную, этически выверенную — но всё же приманку.

— Пока что это выглядит как… идеальная витрина, — сказала Лена. — Но ты ведь не ради витрины всё это затеял.

— Конечно, — ответил Тургор. — Это только первый уровень. Массовый. Безопасный. Привлекательный.

На экране появилась схема воронок.

Он сделал паузу.

— «Идеалия» на первом уровне — это просто хорошая игра. Доступная. Захватывающая. Миллионы игроков, разные возрасты, разные мотивации.

— А дальше? — мягко подтолкнула Лена.

— А дальше, — подхватил Тургор, — начинаются уровни, которые невозможно пройти, обладая средним интеллектом или стандартным мышлением.

Схема изменилась: широкая воронка сужалась, затем снова расширялась, образуя сложную систему фильтров.

— Игрок может быть упорным, — продолжал он, — может быть дисциплинированным, может быть даже талантливым. Но если он мыслит линейно, если ищет единственно правильный ответ, если не способен учитывать противоречия — он застрянет. Не проиграет. Просто… перестанет продвигаться.

— И решит, что достиг потолка контента, — задумчиво сказала Лена.

— Именно, — «кивнул» Тургор. — И это будет правдой. Для него. Система анализирует не только результат, но и процесс мышления. Скорость принятия решений. То, какие данные игрок игнорирует. Как он реагирует на провал. Какие этические выборы делает, если система не подсказывает, что «правильно».

— То есть, — медленно произнесла Лена, — мы фактически строим психометрическую модель личности… но без тестов.

— Без вопросов «выберите вариант А, Б или В», — подтвердил я. — Только поведение. Только опыт.

Наступила пауза. Не тревожная — скорее плотная, как воздух перед погружением под воду.

— И что ждёт победителей? — спросила Лена.

— Они и станут нашими кандидатами, — закончил за неё Тургор. — Правда, не узнают об этом сразу. Никаких уведомлений, фанфар или «поздравляем, вы избраны». Система просто предложит им… немного другой геймплей.

— Спецквесты, — сказал я. — Реальные научные или аналитические задачи, замаскированные под игровые сценарии.

— Настолько реальные? — уточнила Лена.

— Настолько, — ответил я. — Они будут думать, что оптимизируют экономику виртуального района, а на самом деле — искать решения для устойчивых моделей распределения. Или что моделируют поведение NPC, а по факту — тестируют новые протоколы коллективного принятия решений.

Лена нахмурилась.

— Это уже не просто игра.

— Никогда ею и не была, — спокойно сказал Тургор. — Просто… хорошая легенда.

— А мотивация? — спросила Софья. — Даже самые идеалистичные игроки не будут бесконечно работать «за интерес».

— Мы будем платить, — ответил я. — Но так, чтобы это не выглядело платой.
На экране вспыхнула новая диаграмма — сложная, почти избыточная.

— Криптографические цепочки, — пояснил Тургор. — Анонимные фонды. Гранты. Гонорары за фриланс. Деньги будут приходить, но не как награда за «служение системе», а как естественное следствие их активности в других слоях реальности.

— И никто не увидит общей картины, — медленно сказала Лена.

— Кроме нас, — подтвердил я. — И «антивируса», который они помогут собрать, даже не подозревая, что работают над ним.

Лена откинулась назад и впервые за всё время улыбнулась.

— Знаете, — сказала она, — самое опасное здесь даже не масштаб. А то, что это… красиво.

— Да, — согласился Тургор. — Красивые системы всегда работают лучше всего.

— По-моему, неплохо! — воскликнул я.

— По-моему, это… больше чем неплохо, — наконец выдохнула Лена. В её глазах читалось то же смешанное чувство восхищения и трепета.

Я вскочил с кресла, подошёл к Лене сзади и положил руки ей на плечи.

— На поверхности — красивая, глубокая, позитивная игра. А в глубине — фабрика по производству нового сознания. Конвейер, на входе которого — обычный человек, уставший от токсичности и бессмысленности, а на выходе…

— На выходе — наш потенциальный соратник, — закончила Лена. — Человек, уже прошедший школу кооперации, нелинейного мышления и этического выбора. Человек, который сам, играючи, доказал, что способен на большее. И даже не подозревает об этом.

— Именно, — раздался голос Тургора. Его виртуальное присутствие в комнате казалось почти физическим. — Манифесты и лектории отталкивают. Проповедь вызывает сопротивление. Игра — притягивает, увлекает, затягивает в свою логику. Она не атакует старые парадигмы мышления в лоб. Она просто предлагает новую, настолько убедительную и привлекательную, что старая начинает казаться архаичной, нелепой, «вирусной». От неё хочется избавиться. Вот что такое «когнитивный антивирус». Он не убивает «вирус» жадности, эгоизма, коротких циклов. Он делает его… нефункциональным. Некрасивым. Неинтересным.

— Я бы с удовольствием поиграла в эту игру, — добавила Лена.

— Тогда, с вашего позволения, приступаю к написанию кода, — радостно объявил Тургор. — Готово! — объявил он через несколько секунд.

— А раньше на создание такой игры компаниям нужны были годы! — удивлённо воскликнула Лена.

— Ну ты сравнила! — засмеялся Тургор, — человеческую эффективность с моим квантовым превосходством.

— А дальше что? — поинтересовался я.

— А дальше — бесплатно выкладываю игру в просторы интернета, — голос Тургора стал деловитым и сосредоточенным, — сопровождая её агрессивной рекламой. Она появится везде — как милый, безобидный, позитивный проект. Первый миллион игроков зайдёт просто из любопытства. Второй — потому что все друзья уже там. А потом… заработают воронки.

Он помолчал, давая нам осознать.

— Вы можете провести симуляцию и предсказать результат воздействия на общественное сознание, либо… подождать пару лет и увидеть это своими глазами.

— Как у нас в обители всё быстро… От идеи до воплощения, — восторженно произнесла Лена. Жаль, что наши научные открытия нельзя так же быстро внедрить на поверхности…

— Игра уже в сети! Заканчиваю рекламную кампанию! — прервал Тургор размышления Лены.

Я поймал себя на том, что испытываю не радость, а лёгкое головокружение. Слишком легко. Слишком быстро.

Я посмотрел на экран, где число активных игроков росло с каждой секундой. Тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Каждый из них думал, что просто запускает новую игру. Убивает время. Ищет развлечения или утопию на вечер. Никто из них не знал, что стал частью фильтра. Воронки. Процесса отбора.

— Отлично, Тургор, — сказал я наконец. — У меня для тебя будет следующая задача.

— Я готов, — откликнулся он мгновенно.



39. Начало перепрошивки сознания

На следующий день, как и предполагал Тургор, число активных игроков «Идеалии» (2050) достигло одного миллиона.

— Это благодаря твоей рекламе? — поинтересовался я у него.

— Хороший товар в рекламе не нуждается. Но не попробовав его, не поймёшь, что он хороший. Так что без рекламы никак, — усмехнулся Тургор.

— Тогда вот тебе второе задание! Нужно запустить в интернет художественный фильм об увлекательном путешествии наших современников в Идеалию. За основу можно взять записи симуляции Магсусизма в Петербурге 2050 года. Только замени наши с Леной реальные образы на какие-нибудь абстрактные аватары. Преврати эту документальную прогулку в захватывающее приключение, не уступающее современным блокбастерам.

— Интересное задание! А в качестве оператора, режиссёра и продюсера в титрах кого указывать? Себя любимого? — засмеялся Тургор.

— И это меня спрашивает ИИ, одной из важнейших функций которого — безопасность и конспирация? — поддел я его.

— Вот так всегда! Как создать нетленку в кинематографе — так сразу к Тургору, а как получить долю своей славы — так сразу о конспирации вспоминаете! — возмущённо воскликнул Тургор.

Мы с Леной переглянулись, не понимая, это он серьёзно или шутит.

— Да ладно, расслабьтесь, — засмеялся Тургор. — Смотреть фильм перед размещением будете?

— Как? Он уже готов? — удивилась Лена.

— А чего тянуть кота за хвост? Макс предельно ясно поставил задачу.

Мы кивнули и удобно устроились перед своими дисплеями.

Созданный Тургором за секунды научно-фантастический приключенческий блокбастер с интригующим названием «Диалог с будущим» мы просмотрели на одном дыхании. Два с половиной часа пролетели незаметно.
 
Я поймал себя на том, что всё это время сидел, слегка подавшись вперёд, и только сейчас заметил, как у меня затекла спина. Фильм не отпускал ни на минуту: только я начинал думать, что понял правила этого мира, как история делала резкий поворот — побег, рискованное решение, неожиданная помощь со стороны самой системы. Было по-настоящему захватывающе, но без дешёвых трюков. И при этом где-то на фоне всё время работала странная мысль: чёрт возьми, а ведь так действительно могло бы быть. Не сказка, не аттракцион — нормально устроенная жизнь, просто без привычного хаоса.

Лена несколько раз ловила себя на том, что улыбается в самых напряжённых сценах. Там, где в обычном фильме ждёшь жести, катастрофы или предательства, Идеалия вдруг отвечала иначе — спокойно, разумно, почти заботливо. Это не снижало накал, наоборот, держало в ещё большем напряжении: было интересно, выдержит ли утопия следующий удар. И она выдерживала — не ломаясь, не становясь холодной, будто специально показывая: смотрите, даже приключения тут не разрушают общество, а проверяют его на прочность. Тургор умудрился вплести рекламу Магсусизма так тонко и вкусно, что Лена в какой-то момент даже прослезилась от восторга.

Когда экран погас, мы переглянулись и оба поняли: фильм сработал. Это было захватывающее приключение — и одновременно очень убедительная реклама будущего, в которое вдруг действительно захотелось попасть. Мы ещё несколько секунд просто сидели и переваривали увиденное.

— Тургор, это гениально, — наконец сказал я, голос мой дрожал от возбуждения. — Ты сделал из нашей «экскурсии» настоящий триллер, но при этом… всё, как было. Все эти лица, этот город, эта надежда.

Лена кивнула, её глаза блестели.

— Люди посмотрят это как приключенческое кино, а выйдут с мыслью о будущем. Они ведь почувствуют то же, что и мы? Посмотрят на эти гонки на «лебедях» и парящие дворцы, а потом заметят, какие там все счастливые, спокойные и свободные от денег, — восторженно делилась она впечатлениями.

Получилось идеальное комбо: смотришь как блокбастер, а на подкорку записывается мечта о мире, где нет выживания, а есть только творчество и кайф от жизни.

— Жаль, что на кинофестивали за наградой не поехать… Я уже в интернете рекламу фильма разместил, — поспешил похвастаться Тургор. — Вот она.

На экранах мониторов появился следующий текст:

«Вы готовы увидеть мир, который мы заслужили? «Диалог с будущим» — это не просто очередной фантастический блокбастер. Это окно в реальность, которая наступит уже через 25 лет. Забудьте о мрачных киберпанк-пророчествах. Вас ждёт невероятный драйв, гонки на антигравитационных «лебедях» по каналам Петербурга 2050 года, захватывающий квест в виртуальных мирах и эстетика совершенного общества.
Это история о том, как драйв и высокие технологии могут служить не разрушению, а человеческому счастью. Посмотрите, как выглядит жизнь, где главный ресурс — ваш талант, а не кошелёк. Будущее уже здесь. Включись!»

— Кстати, я ещё мультик об «Идеалии» создал и назвал его «Каникулы в городе будущего». Он будет выполнять ту же функцию, что и фильм, но только ориентирован на детей и подростков.

— Ты не перестаёшь нас удивлять! — воскликнул я, не скрывая восхищения.

— Конечно! Здесь любой вам скажет, что Тургор не зря свою электроэнергию потребляет! — усмехнулся он.

— Ну тогда у меня для тебя ещё одно задание, — произнёс я таинственным голосом, желая как можно сильнее заинтриговать Тургора. — Оно потребует от тебя не только кинематографического таланта, но и высочайшей харизмы.

— Этого добра у меня хоть отбавляй! — радостно воскликнул Тургор. — Я весь внимание.

— Я хочу, чтобы ты создал в интернете онлайн-курсы по психологии и социологии современных общественных отношений и стал харизматичным преподавателем этих курсов. Целью твоих лекций должна стать критика укоренившихся в обществе нездоровых тенденций, которые мы обозначили как «паразитические мемы». Они, наравне с игрой и фильмами, должны запускать в информационное пространство «когнитивный антивирус», разрушающий эти мемы. В частности, одно из самых страшных бед современного общества — это процветающий в нём паразитизм, достигший небывалых масштабов, но позиционирующийся и воспринимающийся в капиталистическом обществе как нечто само собой разумеющееся. Но от тебя, Тургор, требуется оригинальная, нетривиальная лекция, не похожая на занудную, набившую оскомину критику армии традиционных блогеров и обозревателей.

— Каждое твоё задание, Максим, является для меня вызовом. Но, я надеюсь, что и на этот раз не ударяю в грязь лицом, — усмехнулся Тургор. — Ну что ж, моя первая онлайн-лекция уже в интернете. Можете её послушать.
 
На экранах наших мониторов появилась интересная видеозаставка — панорамный объезд камерой скульптуры Родена «Мыслитель», сопровождаемый голосом диктора: «Орешек знанья твёрд, но всё же / Мы не привыкли отступать! / Нам расколоть его поможет / Киножурнал…». И тут сзади к скульптуре подошёл вразвалочку коренастый питекантроп, почесал затылок и что есть силы треснул огромной дубиной мыслителя по голове. Диктор закончил фразу: «… „Хочу всё знать“!».
 
В телеаудиторию заходит профессор с круговой эспаньолкой и острым взглядом, ставит на кафедру чашечку кофе, поправляет очки в тонкой оправе, не спеша обводит взглядом студентов в «виртуальной аудитории». Начинает говорить размеренно, почти тихо, заставляя прислушиваться. Мы с Леной прыснули от смеха, увидев столь неожиданный колоритный аватар Тургора.

 — Добрый день. Сегодня мы совершим, возможно, не самый комфортный мыслительный эксперимент. Мы выйдем за рамки сухих категорий: «классы», «страты», «элиты». Мы воспользуемся старой, как само человеческое мышление, методологией — методологией аналогии. А объектами сравнения станут две, казалось бы, несопоставимые реальности: мир паразитов в природе и мир современного капитализма.

Вы спросите, зачем? Затем, что паразит — это гениальный экономист и беспощадный управленец. Его цель — максимизация извлечения ресурсов из хозяина при минимальных собственных затратах. Его стратегия — эффективность, часто ведущая хозяина к истощению и гибели. Давайте посмотрим, какие стратегии мы можем увидеть вокруг себя.

1. Первый тип. «Повилика — «Растительная пиявка»: тотальное истощение».

На экране проецируется изображение повилики, опутавшей куст.

Растение выглядит как спутанный клубок жёлтых или оранжевых нитей. Повилика обладает удивительным «нюхом» — она чувствует химические выделения жертвы и растёт в её сторону. Это растение-паразит, лишённое своих листьев и корней. Обвивает стебли растений-хозяев (клевер, люцерна, крапива, даже кустарники) и внедряет в их сосуды особые выросты (гаустории). Высасывает воду, питательные вещества и даже готовые продукты фотосинтеза. Растение-хозяин резко отстаёт в росте, чахнет и часто погибает за сезон, особенно если поражено несколькими повиликами. Это карантинный сорняк, наносящий огромный ущерб сельскому хозяйству.

Аналог в нашей социальной реальности — ростовщический, спекулятивный, рантьерский капитал. Это не производство благ. Это система присвоения, вживлённая в живую ткань реальной экономики. Кредиты с грабительскими процентами, под которые человек отдаёт будущее; скупка активов с единственной целью — выжать из них ренту; финансовые пузыри, высасывающие сбережения. Цель — не создать, а откачать. Результат для «хозяина» (работника, мелкого предпринимателя, целой страны) — долговая яма, остановка развития, социальная атрофия. Соки уходят, остаётся сухая оболочка.

Профессор поправляет очки и проходится по подиуму.

2. Второй тип. «Кордицепс однобокий —«Паразит-зомбификатор»: перепрошивка поведения».

Смена слайда: кордицепс, проросший из муравья.

Это высший пилотаж паразитизма. Споры этого гриба поражают муравьёв-древоточцев. Гриб прорастает в тело, выделяя химические вещества, которые заставляют муравья покинуть колонию, влезть на высоту около 30 см, вцепиться мёртвой хваткой в лист или ветку и умереть. Гриб полностью потребляет внутренности муравья, а затем из его головы вырастает плодовое тело, рассеивающее споры на проходящих внизу собратьев. Смерть хозяина наступает быстро и является неотъемлемой частью жизненного цикла паразита.

Профессор замирает, глядя куда-то вдаль виртуальной аудитории.

Социальная аналогия — капитал, производящий желания и управляющий сознанием. Цель — не отнять последнее, а сделать так, чтобы хозяин стал служить интересам паразита, считая это своим выбором. Реклама, формирующая навязчивые потребности; медиа, задающие рамки «нормальной» жизни, которая неизбежно связана с кредитом и потреблением; культура успеха, где ты сам виноват, если не стал миллионером. Человек-«муравей» сам бежит в банк, сам берёт кредит на ненужный гаджет, сам выжимает себя на трёх работах, презирая «лузеров». Его поведение, его ценности, его время — всё оптимизировано под извлечение прибыли. Он умирает социально и физически от истощения, будучи абсолютно убеждён, что следовал своей мечте. Паразит при этом плодоносит. Система заставляет человека «лезть вверх» по карьерной лестнице, отдавая последние силы. Вы называете это самореализацией, а биологи называют это «смертельной хваткой». Капитал заставляет вас подниматься на пик продуктивности только для того, чтобы в момент вашего полного выгорания и смерти — физической или социальной — использовать ваш труп как платформу для трансляции своей мощи новым поколениям «муравьёв». Вы умираете от инфаркта в сорок, а из вашей головы прорастает новый филиал банка.
 
Профессор облокачивается на кафедру, пристально глядя в первый ряд.

3. Третий тип. «Саккулина — «Паразит, превращающий краба в няню»: кастрация и подмена функций».

Удивительный усоногий рак, паразитирующий на крабах. Его личинка внедряется в краба, образуя разветвлённую сеть отростков (мицелий) по всему телу хозяина. Саккулина кастрирует краба (подавляет репродуктивную систему) и полностью перестраивает его метаболизм и поведение в своих интересах. Хозяин перестаёт линять и расти, теряет силы. Если паразитируется самка краба, её поведение меняется на поведение самца, и она начинает заботиться о яйцах паразита, как о своих собственных. Краб погибает от истощения и вторичных инфекций.

Смена слайда: саккулина, деформировавшая краба.

Саккулина — это системный переворот. Она кастрирует краба, подавляет его волю к росту и линьке (то есть развитию), и заставляет заботиться о чужих яйцах. Краб превращается в зомби-няньку для потомства паразита. Узнаёте? Это модель тотальной прекарности и подмены социальных лифтов. Задача — создать систему, где:

«Кастрация» коллективной солидарности: Дробление общества на атомы-конкуренты, разрушение профсоюзов, культ индивидуализма. Нет единства — нет силы сопротивляться откачке.

«Подавление линьки»: Система, где выживание (аренда, кредит, базовые потребности) требует постоянных трат. Накопить, сделать рывок, «сбросить панцирь» и вырасти — невозможно. Вы в вечной гонке по кругу.

«Вынашивание чужих яиц»: И самый изощрённый момент. Вам предлагают радоваться, обслуживая капитал паразита. Вы — «партнёр» в сетевом маркетинге. Вы — «создатель личного бренда». Вы вкалываете на платформе, обогащая её владельцев, а вам говорят: «Вы — предприниматель, хозяин своего времени!». Вы, как краб, заботливо вынашиваете ценности и цели системы, убивающей вас, искренне веря, что они — ваши.

Профессор делает паузу, давая мыслям студентов улечься.

Что же объединяет все эти типы?

Отчуждение ресурса. Ресурс (труд, время, жизнь, данные) извлекается не в обмен на равноценное благо, а в результате асимметричного отношения.

Игнорирование целостности хозяина. Системе не важен ваш долгосрочный жизненный ресурс. Важен ваш предельный КПД здесь и сейчас. Истощение? Выгорание? Экологическая катастрофа? Это — «внешние эффекты». Побочные продукты. Как труп муравья для кордицепса.

Маскировка. Паразит стремится стать невидимым. Финансовые схемы настолько сложны, что их не понять. Идеология настолько повсеместна, что её не замечают. Вас убеждают, что так было всегда и иначе нельзя. Это — «симбиоз». Но симбиоз предполагает взаимную выгоду. Когда один процветает, а второй истощается и умирает — это паразитизм.

Заключение. Я не призываю вас к упрощённому биологизаторству общества. Человек — не муравей. У нас есть право, разум и, в конце концов, исторический опыт сопротивления. Но эта аналогия — острый скальпель. Она позволяет вскрыть и рассмотреть механизмы, которые в рамках политкорректного социологического языка часто описываются сглаженно: как «неравенство», «эксплуатация», «отчуждение».

Задача социолога — видеть систему. Видеть, как именно соки жизни перетекают из одних организмов в другие. Видеть невидимые «гаустории» кредитных договоров, поведенческие «токсины» медиавирусов, «мицелий» корпоративной культуры, опутывающий наше сознание.

Вопрос, который я оставляю вам: если мы признаём точность этой аналогии, то каков наш этический и профессиональный долг? Констатировать болезнь? Искать способы стать «менее смертоносным паразитом»? Или думать о том, как создать принципиально иную экологию, где жизнь не будет строиться на умерщвлении другого? ... Свободны.

Профессор собирает бумаги, поправляет очки и направляется к выходу. В аудитории стоит напряжённая, мыслительная тишина.

Экран погас. Мы с Леной, не сговариваясь, одновременно захлопали в ладоши.



40. «Иммунная реакция» системы

— Ты гениально обыграл в своей лекции паразитизм современного капиталистического общества! — с восхищением воскликнул я. — А мог бы подобным образом показать реакцию этих паразитов на идеи Магсусизма?

— Без проблем! — откликнулся Тургор. — Ловите второй выпуск киножурнала.

На экранах наших мониторов вновь появилась знакомая заставка. «Орешек знанья твёрд, но всё же / Мы не привыкли отступать! /...» — начал диктор. Коренастый питекантроп подкрался сзади, почесал затылок и коварно огрел дубиной по голове «Мыслителя» Родена. «… Хочу всё знать»! — закончил диктор, и камера выехала на знакомую виртуальную аудиторию.

Профессор с круговой эспаньолкой стоял за кафедрой, но сегодня его поза была иной — не лекторской, а скорее следовательской, хирургической. Он поправил очки, заставив линзы на мгновение блеснуть белым светом.

— Добрый день. На прошлой лекции мы препарировали социальный паразитизм как биологический феномен. Сегодня — практикум. У нас в гостях два уникальных специалиста по социальной иммунологии. Точнее — по подавлению иммунитета общественного организма.

В аудитории, наполненной виртуальными студентами, воцарилась гробовая тишина.

— Представляю вам Исаака Соломоновича Хейфеца, — профессор жестом указал на первого гостя. Тот кивнул, его лицо — умное, с проседью у висков, с глазами, вычисляющими процентную ставку с первого взгляда. — Учредитель одного из системообразующих банков. Человек, который знает цену деньгам. И цену людям, которые их берут.

Второй гость сидел прямо, как на официальном приёме. Николай Ламакин, представитель высшего эшелона власти. Его взгляд был непроницаем, поза — отточенная годами публичных выступлений.

— И Николай Петрович Ламакин, — продолжал профессор. — Человек, который знает цену порядку. И цену беспорядку, который возникает, когда люди начинают слишком много думать.

Профессор взял со стола голографический планшет, на котором светился текст — та самая Конституция Магсусизма из симуляции 2050 года.

— Господа, вы ознакомились с материалами. Общество без денег. Общество, где статус определяется полезностью, а не капиталом. Где алгоритмы следят за справедливостью, а не за прибылью. Где наследство отменено, а дети начинают с чистого листа. Ваше мнение?

Первым заговорил банкир. Голос у него был бархатный, спокойный, как у врача, констатирующего неизлечимую болезнь.

— Утопия, — сказал он просто. — Красивая, опасная сказка. Как коммунизм, только с искусственным интеллектом. Она игнорирует природу человека.

— Природу? — переспросил профессор. — Или вашу прибыль?

Исаак Соломонович усмехнулся, не оскорблённо, а скорее снисходительно.

— Профессор, давайте без эмоций. Вы говорите об обществе, где банки не нужны. Где нет кредитов, ипотек, деривативов. Где человек не может взять взаймы под процент. Знаете, что произойдёт? Остановится экономика. Заморозится развитие. Нет долга — нет роста. Это аксиома.

— Роста чего? — вклинился профессор. — ВВП или человеческого счастья?

— Счастье не измерить, — парировал банкир. — А ВВП — измеримо. Деньги — это кровь экономики. Вы предлагаете перейти на искусственное кровообращение. На алгоритмы. Но алгоритмы не понимают риска. Не чувствуют рынка. Они — тупая математика.

Николай Ламакин молча слушал, его пальцы постукивали по подлокотнику кресла.

— Вы не ответили на вопрос, Исаак Соломонович, — настаивал профессор. — Что лично вы предприняли бы, чтобы не допустить такого сценария в России?

Банкир откинулся в кресле, сложив руки на животе.

— Всё уже сделано. Десятилетиями. Вы в своей лекции говорили о повилике? Так вот, финансовая система — это и есть повилика. Она уже обвила всё. Каждый гражданин с восемнадцати лет — в кредитной истории. Каждый предприниматель — в долговой зависимости. Мы создали среду, где без кредита нельзя купить жильё, получить образование, начать бизнес. Мы не заставляем — мы создаём потребность. Красиво упакованную. Мечту об автомобиле, о квартире, о статусе. И даём инструмент для её достижения — кредит. Сначала человек берёт на машину. Потом — на ремонт. Потом — на отпуск, который он заслужил, выплачивая кредит за машину. Это не кабала — это цивилизованные отношения.

— А если человек не хочет? — спросил профессор.

— Он будет белой вороной. Социальным аутсайдером. Его семья будет на него давить. Его окружение будет считать неудачником. Мы культивируем не просто потребление — культивируем норму долга. Здоровый долг — как здоровый образ жизни. Вы же не хотите отстать от жизни? — Банкир сделал паузу. — Теперь представьте, что появляется ваша утопия. Общество говорит: «Долгов нет. Бери бесплатно. Работай ради баллов». Наша первая реакция — дискредитация. Через медиа, через экспертов. «Это приведёт к дефициту». «Это убьёт мотивацию». «Это вернёт нас в очередь за колбасой». Мы найдём экономистов — нобелевских лауреатов, которые докажут, что это бред. Мы запустим ролики, где люди в такой утопии выглядят несчастными, серыми, лишёнными выбора.

Ламакин, наконец, заговорил. Его голос был низким, начальственным, без эмоциональных колебаний.

— Вы упускаете политический аспект, Исаак Соломонович. Ваша финансовая повилика — она на виду. А есть вещи глубже. Профессор в прошлой лекции говорил о саккулине. О кастрации коллективной солидарности. Это — наша прямая задача.

Все взгляды обратились к нему.

— Профсоюзы, — сказал Ламакин отчётливо, как на совещании. — Это рудимент. Коллективный договор — это тормоз для экономики. Предприниматель должен быть гибок. Должен уметь быстро нанимать и увольнять в зависимости от конъюнктуры. А что делает профсоюз? Требует стабильности. Социальных гарантий. Повышения зарплат. Это снижает конкурентоспособность.

— Вы их разрушаете? — прямо спросил профессор.

— Мы их... оптимизируем, — поправил Ламакин. — Законодательно. Через суды. Через создание альтернативных, лояльных профсоюзов. Через дискредитацию лидеров. Но главное — через культивацию индивидуализма. Когда каждый работник считает: «Мои проблемы — только мои. Мой успех зависит только от меня». Он не пойдёт на забастовку — он будет искать другую работу. Он не доверится коллективу — он будет бороться за место под солнцем в одиночку. Атомизированный человек управляем. Ему можно платить меньше. Его можно уволить без последствий. Он боится. А страх — лучший катализатор производительности.

Профессор перевёл взгляд на банкира.

— А вы, Исаак Соломонович? Разве коллективная солидарность не угрожает и вам? Крупные вкладчики, которые могут объединиться?

Банкир усмехнулся.

— Наш метод иной. Мы культивируем эгоизм и цинизм. Успешный человек — тот, кто преуспел один. Кто переиграл других. Циник — тот, кто не верит в справедливость, верит только в силу. Такой человек никогда не объединится с «лузерами». Он будет стремиться к нам — к сильным. Он будет брать кредиты, чтобы стать ещё сильнее. А когда у него будут проблемы с выплатами — он будет винить не систему, а себя. Или соседа, который оказался хитрее. Разделяй и властвуй — это не про политику. Это про психологию потребителя.

Наступила тягучая пауза. Виртуальные студенты в зале не шевелились.

— Вы оба говорите об одном, — тихо произнёс профессор. — О разрушении горизонтальных связей. Но что вы предлагаете взамен? Вертикаль?

Ламакин кивнул.

— Естественно. Разрушив коллективы, нужно дать новую идентичность. Национальную. Религиозную. Государственническую. Человек должен чувствовать принадлежность не к классу, не к профессиональной группе, а к воображаемому целому. К великой стране. К традиции. К вере. Это скрепляет атомы в монолит. Но монолит, где связи идут сверху вниз. Где власть определяет, что есть добро, а что зло. Что есть патриотизм, а что предательство.

— Вы навязываете религиозное сознание? — уточнил профессор.

— Мы предлагаем духовные скрепы, — поправился Ламакин. — В условиях идеологического вакуума после краха коммунизма это необходимо. Религия даёт смысл, смиряет с неравенством («так угодно Богу»), предлагает мораль, основанную на покорности, а не на справедливости. Но важно — религия в её государственном, обрядовом варианте. Не личная вера, а социальный институт. Институт, который говорит: «Не завидуй богатому. Терпи. Твоё царство — не от мира сего». Это идеальный анестетик.

Исаак Соломонович добавил:

— С экономической точки зрения — это ещё и стабилизатор. Верующий человек менее склонен к риску, к бунту. Он доверяет авторитету. А банк — это тоже авторитет. Солидное здание, строгие костюмы, сложные проценты — это светская религия. Её тоже нужно соблюдать.

Профессор снял очки, протёр линзы.

— Вернёмся к Магсусизму. Допустим, появляется группа людей, которая говорит: «Хватит. Мы хотим общества, где оценка — по полезности, а не по толщине кошелька. Где решения принимаются референдумами, а не в кабинетах». Ваши действия?

Ламакин ответил первым, чётко, по пунктам:

— Первое. Криминализация. Любая попытка создать альтернативную систему управления — экстремизм. Попытка отменить деньги — подрыв экономической безопасности. Мы внесём поправки в законы.

— Второе. Изоляция лидеров. Не как политиков — как уголовников. Или как психически нездоровых. «Утописты», «сектанты».

— Третье. Контроль над информацией. Ни одного честного репортажа. Только эксперты, объясняющие, почему это невозможно. Почти правда — самая эффективная ложь.

Банкир добавил:

— Четвёртое. Экономическое удушение. Любой, кто поддержит такую идею, получит кредитный рейтинг «ненадёжный». Его бизнес столкнётся с проверками. Его счета будут заблокированы «в целях противодействия отмыванию». Без денег в нашем мире — ты ноль.

— Пятое, — продолжил Ламакин. — Подмена понятий. Мы возьмём их лозунги и вывернем наизнанку. «Справедливость»? Так мы за справедливость! Но справедливость — это когда каждый получает по труду. А труд измеряется деньгами. «Народовластие»? У нас и так народовластие — через доверие избранным лидерам. Референдумы? Это популизм, ведущий к хаосу.

— Шестое, — сказал банкир, и в его глазах мелькнул холодный блеск. — Создание иллюзии выбора. Мы допустим существование маленьких, маргинальных коммун, живущих по своим правилам. Пусть даже без денег. Они будут как зоопарк. «Смотрите, вот они — наивные мечтатели. Живут в землянках, едят коренья. Хотите так?» Контраст с нашим миром изобилия будет говорить сам за себя.

Профессор снова надел очки. Его лицо было непроницаемо.

— Вы описываете систему иммунного подавления. Общество как организм, которое убивает собственные здоровые клетки, видя в них угрозу.

— Это не угроза, профессор, — поправил Ламакин. — Это рак. Рак равенства. Он съедает дифференциацию — основу развития. В природе нет равенства. Есть сильный и слабый. Умный и глупый. Трудолюбивый и ленивый. Наша система — естественна. Она лишь оформляет природный порядок в цивилизованные рамки.

— А ваша утопия, — добавил банкир, — это попытка отменить биологию. Отменить конкуренцию. Но без конкуренции нет прогресса. Ваши «баллы полезности» — это те же деньги, только под другим названием. Но без нашего главного изобретения — кредита под процент. Который и есть двигатель. Мечта о большем, чем есть. Страх не успеть. Желание обладать сейчас, а платить потом. Это и есть топливо человеческой активности. Вы предлагаете заменить его на... что? На бескорыстное служение? Это против природы.

В аудитории повисло молчание. Казалось, даже виртуальные студенты перестали дышать.

Профессор медленно обвёл взглядом гостей.

— И последний вопрос. Личный. Вы оба — умные, неординарные люди. Вы видите пороки системы, которую защищаете. Видите неравенство, несправедливость, духовную пустоту. Разве вас никогда не посещала... тоска по иному? По тому самому обществу смысла, которое вы так старательно уничтожаете?

Первым ответил Ламакин. Его лицо на миг потеряло окаменелость, в глазах мелькнула сложная, глубокая усталость.

— Посещала, — сказал он неожиданно просто. — Но я управленец. Моя задача — стабильность системы. А стабильность — это всегда консервация. Даже гниения. Лучше управляемая гниль, чем неуправляемый взрыв. История не про справедливость. История про управление. И я выбираю управление.

Исаак Соломонович вздохнул.

— А я — банкир. Я верю в цифры. Цифры говорят: любая система, отменяющая частную собственность и денежное обращение, терпит крах. Она либо вырождается в диктатуру, либо разваливается от экономической неэффективности. Я не тоскую по утопии. Я тоскую по предсказуемости. А ваше будущее, профессор, непредсказуемо. Следовательно, опасно. Следовательно, недопустимо.

Профессор посмотрел прямо в камеру. Его взгляд, казалось, проходил сквозь экран, прямо к нам с Леной.

— Вы слышали, — обратился он к виртуальным студентам. — Это не злодеи. Это — системные администраторы реальности. Их мотив — не личная жадность. Их мотив — сохранение логики системы, частью которой они являются. Они — её сознательные клетки. И её верные защитники.

Он положил руки на кафедру.

— Они сказали ключевое: «Лучше управляемая гниль, чем неуправляемый взрыв». И «непредсказуемость опасна». Вот где собака зарыта. Магсусизм опасен не потому, что плох. Он опасен потому, что непредсказуем для их моделей. Он выводит человечество из-под власти знакомых алгоритмов: долг-процент-страх-конкуренция. Он предлагает иной алгоритм: потребность-творчество-признание-гармония. Их система не может переварить эту логику. Как желудок травоядного не может переварить мясо. Отсюда — иммунная реакция. Отторжение.

Профессор сделал паузу.

— Ваш вопрос, студенты: является ли такая иммунная реакция фатальной? Или у общества есть шанс перепрограммировать свою иммунную систему? Не для отторжения будущего, а для его принятия? Подумайте. А мы... мы прощаемся с нашими гостями.

Исаак Соломонович и Николай Ламакин кивнули. Их голографические изображения растворились.

Профессор остался один в луче света. Он смотрел в пустую аудиторию, но казалось, он видит далёкий, сияющий Петербург 2050 года. И слышит голос Ивана Петровича: «Передайте там, в вашем времени... будущее возможно».

Экран погас.

В лаборатории воцарилась тишина. Мы с Леной не смотрели друг на друга. Мы смотрели на тёмный экран, где только что закончился самый откровенный и самый страшный выпуск «Хочу всё знать». Страшный не потому, что гости были злы. А потому, что они были логичны. Потому, что их мир — не заговор, а система. Живая, дышащая, саморегулирующаяся система, которая будет защищаться до конца.

— Они... как саккулина, — тихо сказала Лена. — Они не просто паразиты. Они — система, перепрошившая сознание общества под свои задачи. И они будут защищать своего хозяина — нынешний порядок — как самого себя.

Я кивнул. В голове звучали последние слова профессора: «Иммунная реакция».

— Значит, — прошептал я, — недостаточно просто показать будущее. Нужно... найти способ обойти иммунный ответ. Или перепрограммировать его.

Лена повернулась ко мне. В её глазах горел тот самый огонь, который мы видели у жителей 2050 года.

— Тогда нам предстоит стать не просто путешественниками, Максим. Нам предстоит стать... вирусом смысла. Таким, против которого у их системы нет антител.

Мы замолчали, понимая чудовищность и грандиозность этой задачи. Но теперь мы знали врага в лицо. Не людей — логику. Не злодеев — алгоритмы сохранения власти.

И это знание было первым шагом к победе.