Квантовая симуляция будущего. Глава 40

40. «Иммунная реакция» системы

— Ты блистательно обыграл в своей лекции паразитизм современного капиталистического общества! — с восхищением воскликнул я. — А мог бы подобным образом показать реакцию этих паразитов на идеи магсусизма?

— Без проблем! — отозвался Тургор. — Ловите второй выпуск киножурнала.

На экранах наших мониторов вновь появилась знакомая заставка. «Орешек знанья твёрд, но всё же / Мы не привыкли отступать! /...» — начал диктор. Коренастый питекантроп подкрался сзади, почесал затылок и коварно огрел дубиной по голове «Мыслителя» Родена. «… Хочу всё знать»! — закончил диктор, и камера выплыла в знакомую виртуальную аудиторию.

Профессор с аккуратной эспаньолкой стоял за кафедрой, но сегодня его поза была иной — не лекторской, а скорее следовательской, хирургической. Он поправил очки, заставив линзы на мгновение блеснуть белым светом.

— Добрый день. На прошлой лекции мы препарировали социальный паразитизм как биологический феномен. Сегодня — практикум. У нас в гостях два уникальных специалиста по социальной иммунологии. Точнее — по подавлению иммунитета общественного организма.

В аудитории, наполненной виртуальными студентами, воцарилась гробовая тишина.

— Представляю вам Исаака Соломоновича Хейфеца, — профессор жестом указал на первого гостя. Тот кивнул, его лицо — умное, с проседью у висков, с глазами, способными вычислить процентную ставку с первого взгляда. — Учредитель одного из системообразующих банков. Человек, который знает цену деньгам. И цену людям, которые их берут.

Второй гость сидел прямо, как на официальном приёме. Николай Ламакин, представитель высшего эшелона власти. Его взгляд был непроницаем, поза — отточенная годами публичных выступлений.

— И Николай Петрович Ламакин, — продолжал профессор. — Человек, который знает цену порядку. И цену беспорядку, возникающему, когда люди начинают слишком много думать.

Профессор взял со стола голографический планшет, на котором светился текст — та самая Конституция магсусизма из симуляции 2050 года.

— Господа, вы ознакомились с материалами. Общество без денег. Общество, где статус определяется полезностью, а не капиталом. Где алгоритмы следят за справедливостью, а не за прибылью. Где наследство отменено, а дети начинают с чистого листа. Ваше мнение?

Первым заговорил банкир. Голос его звучал бархатно и спокойно, как у врача, констатирующего неизлечимую болезнь.

— Утопия, — сказал он просто. — Красивая, опасная сказка. Как коммунизм, только с искусственным интеллектом. Она игнорирует природу человека.

— Природу? — переспросил профессор. — Или вашу прибыль?

Исаак Соломонович усмехнулся, не оскорблённо, а скорее снисходительно.

— Профессор, давайте без эмоций. Вы говорите об обществе, где банки не нужны. Где нет кредитов, ипотек, деривативов. Где человек не может взять взаймы под процент. Знаете, что произойдёт? Остановится экономика. Заморозится развитие. Нет долга — нет роста. Это аксиома.

— Роста чего? — вклинился профессор. — ВВП или человеческого счастья?

— Счастье не измерить, — парировал банкир. — А ВВП — измеримо вполне. Деньги — это кровь экономики. Вы предлагаете перейти на искусственное кровообращение. На алгоритмы. Но алгоритмы не понимают риска. Не чувствуют рынка. Они — лишь тупая математика.

Николай Ламакин молча слушал, размеренно постукивая по подлокотнику кресла.

— Вы не ответили на вопрос, Исаак Соломонович, — настаивал профессор. — Что лично вы предприняли бы, чтобы не допустить такого сценария в России?

Банкир откинулся в кресле, сложив руки на животе.

— Всё уже сделано. Десятилетиями. Вы в своей лекции говорили о повилике? Так вот, финансовая система — это и есть повилика. Она уже обвила всё. Каждый гражданин с восемнадцати лет — в кредитной истории. Каждый предприниматель — в долговой зависимости. Мы создали среду, где без кредита нельзя купить жильё, получить образование, начать бизнес. Мы не заставляем — мы создаём потребность. Красиво упакованную. Мечту об автомобиле, о квартире, о статусе. И даём инструмент для её достижения — кредит. Сначала человек берёт на машину. Потом — на ремонт. Потом — на отпуск, который он якобы заслужил, выплачивая кредит за машину. Это не кабала — это цивилизованные отношения.

— А если человек не хочет? — спросил профессор.

— Он будет белой вороной. Социальным аутсайдером. Его семья будет на него давить. Его окружение будет считать неудачником. Мы взращиваем не просто потребление — мы насаждаем норму долга. Здоровый долг — как здоровый образ жизни. Вы же не хотите отстать от жизни? — Банкир сделал паузу. — Теперь представьте, что появляется ваша утопия. Общество говорит: «Долгов нет. Бери бесплатно. Работай ради баллов». Наша первая реакция — дискредитация. Через медиа, через экспертов. «Это приведёт к дефициту». «Это убьёт мотивацию». «Это вернёт нас в очередь за колбасой». Мы найдём экономистов — нобелевских лауреатов, которые докажут, что это бред. Мы запустим ролики, где люди в такой утопии выглядят несчастными, серыми, лишёнными выбора.

Ламакин, наконец, заговорил. Его голос был низким, начальственным, лишённым эмоциональных колебаний.

— Вы упускаете политический аспект, Исаак Соломонович. Ваша финансовая повилика — она на виду. А есть вещи глубже. Профессор в прошлой лекции говорил о саккулине. О кастрации коллективной солидарности. Это — наша прямая задача.

Все взгляды обратились к нему.

— Профсоюзы, — сказал Ламакин отчётливо, как на совещании. — Это рудимент. Коллективный договор — это тормоз для экономики. Предприниматель должен быть гибок. Должен уметь быстро нанимать и увольнять в зависимости от конъюнктуры. А что делает профсоюз? Требует стабильности. Социальных гарантий. Повышения зарплат. Это снижает конкурентоспособность.

— Вы их разрушаете? — прямо спросил профессор.

— Мы их... оптимизируем, — поправил Ламакин. — Законодательно. Через суды. Через создание альтернативных, лояльных профсоюзов. Через дискредитацию лидеров. Но главное — через культивацию индивидуализма. Когда каждый работник считает: «Мои проблемы — только мои. Мой успех зависит только от меня». Он не пойдёт на забастовку — он будет искать другую работу. Он не доверится коллективу — он будет бороться за место под солнцем в одиночку. Атомизированный человек управляем. Такому можно платить меньше. Его можно уволить без последствий. Он боится. А страх — лучший катализатор производительности.

Профессор перевёл взгляд на банкира.

— А вы, Исаак Соломонович? Разве коллективная солидарность не угрожает и вам? Крупные вкладчики, которые могут объединиться?

Банкир усмехнулся.

— Наш метод иной. Мы культивируем эгоизм и цинизм. Успешный человек — тот, кто преуспел один. Кто переиграл других. Циник — тот, кто не верит в справедливость, верит только в силу. Такой человек никогда не объединится с «лузерами». Он будет стремиться к нам — к сильным. Он будет брать кредиты, чтобы стать ещё сильнее. А когда у него будут проблемы с выплатами — он будет винить не систему, а себя. Или соседа, который оказался хитрее. Разделяй и властвуй — это не про политику. Это про психологию потребителя.

Наступила вязкая пауза. Виртуальные студенты в зале не шевелились.

— Вы оба говорите об одном, — тихо произнёс профессор. — О разрушении горизонтальных связей. Но что вы предлагаете взамен? Вертикаль?

Ламакин кивнул.

— Естественно. Разрушив коллективы, нужно дать новую идентичность. Национальную. Религиозную. Государственническую. Человек должен чувствовать сопричастность не к классу, не к профессиональной группе, а к воображаемому целому. К великой стране. К традиции. К вере. Это скрепляет атомы в монолит. Но монолит, где связи идут сверху вниз. Где власть определяет, что есть добро, а что зло. Что есть патриотизм, а что предательство.

— Вы навязываете религиозное сознание? — уточнил профессор.

— Мы предлагаем духовные скрепы, — поправился Ламакин. — В условиях идеологического вакуума после краха коммунизма это необходимо. Религия даёт смысл, смиряет с неравенством («так угодно Богу»), предлагает мораль, основанную на покорности, а не на справедливости. Но важно: религия в её государственном, обрядовом воплощении. Не личная вера, а социальный институт. Институт, который говорит: «Не завидуй богатому. Терпи. Твоё царство — не от мира сего». Это идеальный анестетик.

Исаак Соломонович добавил:

— С экономической точки зрения — это ещё и стабилизатор. Верующий человек менее склонен к риску, к бунту. Он доверяет авторитету. А банк — это тоже авторитет. Солидное здание, строгие костюмы, сложные проценты — это светская религия. Её тоже нужно соблюдать.

Профессор снял очки, протёр линзы.

— Вернёмся к магсусизму. Допустим, появляется группа людей, которая заявляет: «Хватит. Мы хотим общества, где оценка — по полезности, а не по толщине кошелька. Где решения принимаются референдумами, а не в кабинетах». Ваши действия?

Ламакин ответил первым, чётко, по пунктам:

— Первое. Криминализация. Любая попытка создать альтернативную систему управления — экстремизм. Попытка отменить деньги — подрыв экономической безопасности. Мы внесём поправки в законы.

— Второе. Изоляция лидеров. Не как политиков — как уголовников. Или как психически нездоровых. «Утописты», «сектанты».

— Третье. Контроль над информацией. Ни единого честного репортажа. Только эксперты, объясняющие, почему это невозможно. Почти правда — самая эффективная ложь.

Банкир добавил:

— Четвёртое. Экономическое удушение. Любой, кто поддержит такую идею, получит кредитный рейтинг «ненадёжный». Его бизнес столкнётся с проверками. Его счета будут заблокированы «в целях противодействия отмыванию». Без денег в нашем мире — ты ноль.

— Пятое, — продолжил Ламакин. — Подмена понятий. Мы возьмём их лозунги и вывернем наизнанку. «Справедливость»? Так мы за справедливость! Но справедливость — это когда каждый получает по труду. А труд измеряется деньгами. «Народовластие»? У нас и так народовластие — через доверие избранным лидерам. Референдумы? Это популизм, ведущий к хаосу.

— Шестое, — сказал банкир, и в его глазах мелькнул холодный блеск. — Создание иллюзии выбора. Мы допустим существование маленьких, маргинальных коммун, живущих по своим правилам. Пусть даже без денег. Они будут как зоопарк. «Смотрите, вот они — наивные мечтатели. Живут в землянках, едят коренья. Хотите так?» Контраст с нашим миром изобилия будет говорить сам за себя.

Профессор снова надел очки. Его лицо было непроницаемо.

— Вы описываете систему иммунного подавления. Общество как организм, который убивает собственные здоровые клетки, видя в них угрозу.

— Это не угроза, профессор, — поправил Ламакин. — Это рак. Рак равенства. Он съедает дифференциацию — основу развития. В природе нет равенства. Есть сильный и слабый. Умный и глупый. Трудолюбивый и ленивый. Наша система — естественна. Она лишь оформляет природный порядок в цивилизованные рамки.

— А ваша утопия, — добавил банкир, — это попытка отменить биологию. Отменить конкуренцию. Но без конкуренции нет прогресса. Ваши «баллы полезности» — это те же деньги, только под другим названием. Но без нашего главного изобретения — кредита под процент. Он и есть двигатель. Мечта о большем, чем имеешь. Страх не успеть. Желание обладать сейчас, а платить потом. Это и есть топливо человеческой активности. Вы предлагаете заменить его на... что? На бескорыстное служение? Это противоречит природе.

В аудитории повисло молчание. Казалось, даже виртуальные студенты перестали дышать.

Профессор медленно обвёл взглядом гостей.

— И последний вопрос. Личный. Вы оба — умные, неординарные люди. Вы видите пороки системы, которую защищаете. Видите неравенство, несправедливость, духовную пустоту. Разве вас никогда не посещала... тоска по иному? По тому самому обществу смысла, которое вы так старательно уничтожаете?

Первым ответил Ламакин. Его лицо на миг утратило неподвижность, в глазах мелькнула сложная, глубокая усталость.

— Посещала, — сказал он неожиданно просто. — Но я управленец. Моя задача — стабильность системы. А стабильность — это всегда консервация. Даже гниения. Лучше управляемая гниль, чем неуправляемый взрыв. История не про справедливость. История про управление. И я выбираю управление.

Исаак Соломонович вздохнул.

— А я — банкир. Я верю в цифры. Цифры говорят: любая система, отменяющая частную собственность и денежное обращение, терпит крах. Она либо вырождается в диктатуру, либо разваливается от экономической неэффективности. Я не тоскую по утопии. Я тоскую по предсказуемости. А ваше будущее, профессор, непредсказуемо. Следовательно, опасно. Следовательно, недопустимо.

Профессор посмотрел прямо в камеру. Его взгляд, казалось, проходил сквозь экран, достигая нас с Леной.

— Вы слышали? — обратился он к виртуальным студентам. — Это не злодеи. Это — системные администраторы реальности. Их мотив — не личная жадность. Их мотив — сохранение логики системы, частью которой они являются. Они — её сознательные клетки. И её верные защитники.

Он положил руки на кафедру.

— Они сказали ключевое: «Лучше управляемая гниль, чем неуправляемый взрыв». И «непредсказуемость опасна». Вот где собака зарыта. Магсусизм опасен не потому, что плох. Он опасен потому, что непредсказуем для их моделей. Он выводит человечество из-под власти знакомых алгоритмов: «долг-процент-страх-конкуренция». Он предлагает иной алгоритм: «потребность-творчество-признание-гармония». Их система не может переварить эту логику. Как желудок травоядного не способен переварить мясо. Отсюда — иммунная реакция. Отторжение.

Профессор сделал паузу.

— Ваш вопрос, студенты: является ли такая иммунная реакция фатальной? Или у общества есть шанс перепрограммировать свою иммунную систему? Не для отторжения будущего, а для его принятия? Подумайте. А мы... мы прощаемся с нашими гостями.

Исаак Соломонович и Николай Ламакин кивнули. Их голографические изображения растворились.

Профессор остался один в луче света. Он смотрел в пустую аудиторию, но казалось, он видит далёкий, сияющий Петербург 2050 года. И слышит голос Ивана Петровича: «Передайте там, в вашем времени... будущее возможно».

Экран погас.

В лаборатории воцарилась тишина. Мы с Леной не смотрели друг на друга. Мы смотрели на тёмный экран, где только что закончился самый откровенный и самый страшный выпуск «Хочу всё знать». Страшный не потому, что гости были злы. А потому, что они были логичны. Потому, что их мир — не заговор, а система. Живая, дышащая, саморегулирующаяся система, которая будет защищаться до конца.

— Они... как саккулина, — тихо сказала Лена. — Они не просто паразиты. Они — система, перепрошившая сознание общества под свои задачи. И они будут защищать своего хозяина — нынешний порядок — как самих себя.

Я кивнул. В голове звучали последние слова профессора: «Иммунная реакция».

— Значит, — прошептал я, — недостаточно просто показать будущее. Нужно... найти способ обойти иммунный ответ. Или перепрограммировать его.

Лена повернулась ко мне. В её глазах горел тот самый огонь, который мы видели у жителей 2050 года.

— Тогда нам предстоит стать не просто путешественниками, Максим. Нам предстоит стать... вирусом смысла. Таким, против которого у их системы нет антител.

Мы замолчали, понимая чудовищность и грандиозность этой задачи. Но теперь мы знали врага в лицо. Не людей — логику. Не злодеев — алгоритмы сохранения власти.

И это знание было первым шагом к победе.