Глава 1 Ольга
По узкой тропинке с невысокими ступенями, вымощенными из природного камня, Ольга поднималась в гору к мусульманскому кладбищу. Несмотря на недавно прошедший дождь, ноябрьский день был по-летнему тёплым, и солнце из всех сил старалось отстранить осеннюю непогоду, но снежные шапки высоких гор на горизонте уже твёрдо давали понять, что зима не за горами.
Чисто случайно Ольга узнала, что на этом кладбище похоронен её отец. Мать рассказывала ей, что когда-то он жил здесь недолго, но никто не думал, что жизнь его закончится именно в этом городе. Прожив здесь шестнадцать лет, она могла бы встретить его случайно, но, видно, судьбой не дано было им свидеться. Олю предупредили, что могилу Магомеда найти невозможно, затерялась она среди тысяч захоронений. Отец, умея при жизни творить из камня художественные шедевры на надгробиях, на собственной же могиле не имел даже самой обычной плиты со своим именем. Прожив жизнь, словно «перекати-поле», он умер и похоронен был в безвестности.
Кладбище было безлюдным. Оно наводило на Ольгу некую жуть и тоску. Зная, что бесполезно искать могилу Магомеда, она просто остановилась у невысокого каменного ограждения, опоясывающего всю территорию кладбища, размышляя о никчемной жизни отца. Слёзы постепенно начинали застилать глаза. Что овладело ею, Ольга не понимала. Столько лет она несла в сердце эту тяжёлую ношу обиды на отца, а тут, словно кто-то подсказал ей, что пора скинуть с себя этот груз. Может, это был знак свыше?
- Я уезжаю, отец... Возможно, больше никогда не приеду сюда, - тихо шептала Ольга сквозь слёзы, а ком к горлу подкатывал всё больше и больше, и говорить становилось трудно. - Я прощаю тебя, Магомед, за себя, за Ию, за братьев. Мамы давно нет. Может, там, в другом мире, вы встретитесь, не знаю..., может, ты скажешь ей, почему сделал больно ей и всем нам, твоим детям, - продолжала она сквозь слёзы, застилавшие глаза. - Прости меня, отец, что столько лет держала на тебя злобу. Прости... С этим тяжело жить... Прости и прощай! - Ольга резко развернулась и пошла по той же тропе обратно, уже рыдая в голос, не боясь, что кто-то может услышать её. Было очень больно. Но постепенно на душе становилось так легко, словно луч солнца пронзил её насквозь своим тёплым лучом и постепенно крошил на мелкие пылинки тот камень, который столько лет тянул и не позволял выпрямиться и вдохнуть полной грудью.
Всю обратную дорогу в голове мелькали одни и те же слова: «Боже, как хорошо и легко... Я правильно сделала... Я нашла в себе силы простить и раскаяться. Спасибо, тебе, Господи!
Последние дни ноября для среднеазиатского климата стояли тёплые. А сегодня пошёл дождь, мелкий, нудный, который оставлял крапины на запотевшем стекле, сквозь которое свет уличных фонарей казался ажурным, и разглядеть что-либо было просто невозможно. Ольга стояла на лоджии, в открытую форточку курила одну сигарету за другой, вглядывалась в темноту, ожидая приезда Георгия. Ульяна уснула на матраце. Через два часа начнётся посадка на самолёт, а Георгий где-то задерживался. Лёгкие постукивания дождя по стеклу, как ритмы лёгкой заунывной музыки, навевали грусть и тоску по уходящей тёплой погоде, последним часам пребывания в этом гостеприимном городе и по утраченной любви. Сами по себе под тихую музыку дождя губы шептали:
Свет...
Сквозь запотевшее стекло
Я вижу свет,
Свет одиноких фонарей...
Мне страшен свет...
След...
Не помогло руки тепло,
Тебя в нём нет...
Стечёт дорожками вода,
И следа нет.
Прочь...
Стремленье мысли о тебе
Гоню я прочь.
Мне избежать тоски моей
Поможет ночь.
Сон...
Давил он силой неземной
Мой мрачный сон.
Сон правды горькой и с мольбой...
Уходит он...
Вновь,
Моя неясная мечта
Нахлынет вновь.
Хочу увидеть образ твой,
Но стынет кровь.
Бред...
Мне не увидеться с тобой.
Ты – сонный бред!
Вчера ты был ещё со мной,
Сегодня – нет!
Нет...
Как комом снежным в горле «Нет!» -
Звучит ответ.
Шепчу молитву небесам -
Ответа нет.
Свет
Сквозь запотевшее стекло
Я вижу свет.
Уводят судьбы в никуда
Любимых след.
Ольга услышала тихий стук в дверь. «Так и не заметила, как подъехал», - подумала она. Открыв дверь, она стала выносить поклажу в прихожую, на ходу растормошив ото сна Ульяну. Георгий, вооружившись чемоданом и двумя сумками, не сказав ни слова, стал спускаться с третьего этажа. Ульяна, застегнув наскоро дублёнку, собрала свои вещи и побежала вслед за отцом.
Оставшись один на один со своими мыслями, Ольга присела на единственный в опустевшей квартире табурет, молча прощалась со своим бывшим жилищем, служившим ей в течение шестнадцати лет надёжной крепостью, уютным и тёплым очагом. Квартира продана, и завтра здесь будут жить уже другие люди. Ольге не стыдно было оставлять свою квартиру новым хозяевам. Здесь было чистенько. Она сделала неплохой косметический ремонт. Сам факт того, что здесь уже её, Ольги, никогда не будет, заставил немного взгрустнуть. Услышав за окном сигнал машины, она встала, ещё раз оглядела квартиру, мысленно попрощавшись, выключила везде свет, закрыла входную дверь. На первом этаже бросила ключи в почтовый ящик №22 и выбежала из подъезда в промозглую тьму ночи.
Всю дорогу до аэропорта ехали молча. Ульянка уснула на заднем сиденье. Дождь усиливался с каждой минутой. Дворники маячили из стороны в сторону, издавая противный звук, похожий на стон, от которого на душе становилось скверно. «Скорее бы уже добраться», - думала Ольга.
Наконец-то, появились яркие огни нового аэропорта, построенного в современном стиле европейского стандарта. Этот объект был гордостью азиатской республики. Ни в одном из вновь образовавшихся независимых государств, в Средней Азии, аэропортов такого масштаба ещё не было.
Гигантский, красивый. Правда, пока он не оправдывал своих масштабов. Многие подъездные пути были закрыты за ненадобностью. От того, что рейс до Москвы был в четыре утра, аэропорт казался пустым. Не было той суеты, которая отмечалась в дневные часы. Отдельные кучки людей расположились на удобных сиденьях. Кто-то спал, кто читал, а кто - просто наблюдал за всем происходящим в зале аэропорта.
Георгий, Ольга и Ульяна поспешили в зал регистрации, которая уже началась двадцать минут назад. Дочь, забравшись на руки отца, обняла его, уткнувшись в воротник куртки. На лице Георгия не было никаких эмоций, он стоял, уставившись в одну точку, лишь время от времени передвигал чемодан и сумки ногой, чтоб не создавать неудобств дочери.
Сдав билеты и поставив поклажу на ленту, Ольга потрепала Ульяну по волосам, дав понять, что пора проходить досмотр. Дочь ещё крепче прижалась к отцу. Он поцеловал, обнял её, и только тут Ольга увидела в его глазах такую боль, что, не выдержав, она отвернулась. «Пусть попрощаются, - думала женщина, - может, больше никогда им не придётся свидеться». Георгий хриплым голосом сказал:
- Как прилетите, сообщи по телефону. Я буду ждать вашего звонка.
Георгий обнял Олю, поцеловал в щёку, потом резко развернулся и быстро стал удаляться из зала регистрации. Ульяна несколько раз пыталась окликнуть отца, но он больше не оглянулся. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре Георгия и, наверное, впервые дав волю слезам, тихо плакала, опустив голову, чтоб никто не смог видеть её слёз. Оля прижала дочь к себе, она понимала, что значит терять, так как сама много и многих теряла в этой жизни, но ей не хотелось, чтоб через эти испытания прошли самые близкие ей люди. Но судьба, порой, людей ставит в такие рамки, что они не вольны внести какие-либо изменения в ход судьбы.
Самолёт набирал высоту. Неприятные ощущения при взлёте заставили Улю уткнуться матери в грудь. В самолёте она летела впервые. Через некоторое время они удобно уселись в своих креслах, и самолёт уносил их через медные облака на историческую родину Ольги, оставляя за собой след разочарований и боли.
Уже окончательно успокоившись, Ульяна сладко сопела, её не тревожили ни рёв моторов, ни воздушные ямы. Ольга пыталась уснуть, но мысли о прожитых с Георгием годах не оставляли её в покое. «Не уезжай, - скажи он ей, - останься...», Ольга бы осталась, проглотив обиду и боль, осталась бы ради их дочери. Но Георгий не сумел остановить её, а, может, не хотел, не хотел признать своих ошибок и своей слабости.
***
Ольга спала беспокойно. Ей было то очень холодно, то бросало в жар. Она шептала что-то непонятное. Плакала. Звала. Ей снилась мать. Она стояла перед ней в белых одеждах, улыбалась и тихим голосом говорила: «Ты крепись, Оленька. Все образуется! А я помогу тебе. Главное, малыш, ты беги на солнце!»
Вскоре мама медленно стала удаляться. Она уплывала в прозрачную пелену всё дальше и дальше. Силуэт в белых одеждах становился едва заметным, постепенно растворялся и сливался с голубоватой дымкой. «Мама! Не уходи! - протянув руки, умоляюще прокричала Ольга. - Мне так не хватает тебя!», но она не слышала собственного голоса из-за какого-то непонятного, пронизывающего слух звука. Оля кричала ещё и ещё, но этот ужасный звук заглушал её крик. Мать ушла, так и не услышав её мольбы.
- Мам, будильник звонит, ты не слышишь?- услышала Ольга голос дочери.
- А? Да, да! Я уже проснулась. - Она протянула руку к будильнику, отключив его, сонно сказала, - Уль, ты поспи. Ещё рано. Я разбужу тебя.
Ужасно не хотелось вставать. «Прохладно что-то дома. А Улька такая тёплая и в своей мягкой пижамке». Откинув край одеяла, и с удовольствием потянувшись несколько раз, она тихо встала с кровати, чтобы не потревожить вновь уснувшую дочь. «Будильник надо поменять. Звонок противный!» - подумала женщина и направилась в душ.
Прохладная вода струйками стекала по ещё стройному телу женщины, окончательно пробуждая каждый орган, каждую клеточку. Под шум воды, немного отходя от беспокойной ночи, Ольга вспоминала сон, который привел её в некое уныние. «Чем ты сможешь помочь мне, мама?».
Облачившись в махровый халат, Ольга зашла на кухню. На ходу щелкнула чайник, включила плиту. «Ульке сварю овсянку, а сама бутербродами перебьюсь, - подумала она. Выглянув в окно, посмотрела на термометр, - девять градусов. Потому-то и дома холодно».
Оля не любила осень. Холод, дожди и слякоть доводили её до хандры. Ничего не хотелось делать, всякая ерунда раздражала до слёз. Что предпринять сегодня? Чем заняться? Ей надоели эти каждодневные поиски работы, бесконечные отказы. Вот уже год, как Россия не желала Ольгу принимать, хотя всю свою сознательную жизнь она прожила здесь. Здесь её корни. Здесь прошло её детство, здесь она училась, впервые полюбила, работала. Просто нет хороших, влиятельных знакомых, которые могли бы помочь, и нет надёжного мужского плеча, пусть хотя бы для моральной поддержки. Нет больших денег, на которые можно купить всё и, тем самым, добиться многого. После всей суеты, отказов ей иногда казалось, что ради благополучного исхода она отказалась бы и от чистой совести, и от дружбы, любви и даже от здоровья. «Что за дурь лезет в голову!» - мелькнуло чувство стыда за собственные мысли.
Каша, пыхтевшая сквозь лопающиеся молочные пузырьки, аромат утреннего кофе заставили на какое-то время отвлечься от дурных мыслей и минувшего сна. Пора будить Ульяну. Ольга подошла к спящей дочери , поцеловала и тихо шепнула на ушко:
- Малыш, вставай, половина восьмого уже.
Ульяна обняла мать:
- Доброе утро, мамочка. Я люблю тебя очень, - сонно произнесла дочка. Как и Ольга, девочка потянулась, встала. И, как всегда, изо дня в день: душ, завтрак, сборы в школу.
- Ульян, тебя заплести?- спросила Ольга.
- Я сделаю хвост, - ответила дочь.
Ольге нравилась самостоятельность младшей дочери, её аккуратность и ответственность ко всему. Глядя на Ульянку, она замечала, что они во многом похожи: густые волнистые волосы, отличающиеся лишь незначительным оттенком, открытые карие глаза, озорные «чёртики» в зрачках, придающие хитринку и загадочность во взгляде, матовая бархатистая кожа, лёгкий румянец на щеках и слегка заостренный подбородок. «Что её ждет? - думала Ольга, - как сложится её жизнь дальше?» И в сердце защемило от нынешней безысходности. Тревога подступала, будоражила душу, но, как и раньше, Ольга мысленно отгоняла всё прочь, каждый раз внушая себе, что всё будет хорошо. Это временно.
- Ну, всё. Спасибо. Я пошла, мамуль, - сказала Ульяна.
Провожая дочь, Ольга невольно поймала себя на мысли, что мама никогда не провожала её в школу. Не до этого ей было. Работа, работа, работа!
Сегодня Ольга решила остаться дома. Холодно, да и надоели эти каждодневные бессмысленные походы. Она укуталась в плед, открыла страницу «Оракула». Пролистывая страницу за страницей, она не понимала смысла прочитанного. Мысли были совсем о другом. Сегодняшняя тревожная ночь напомнила ей другую, ночь из далёкого детства.
* * *
Оля проснулась от того, что за окном, возле которого стояла кровать, слышались ужасные звуки ветра, похожие на волчий вой. Девчушке стало жутко ещё и от того, что в комнате было очень темно. Чтоб разглядеть что-то, даже раскрыв широко глаза, было невозможно. Она села, потом снова легла, хотела прижаться к матери, чтоб прогнать от себя все страхи, но мамы рядом не было. Она окончательно была перепугана. Тут ещё и обледеневшие ветки берёзы хлестали в окно, подыгрывая жуткому вою ветра.
- Мама, - тихо позвала девочка, но ей не ответили. Она спустила на пол босые ноги и, протянув вперёд руки, спотыкаясь то на задравшийся половик, то на стул, на ощупь пошла в направлении коридора. Подойдя ближе, она увидела слабый луч света, пробивавшийся сквозь небольшую щёлку ситцевых занавесок. Оля пошла на свет.
Девочка не решилась открыть занавеску сразу. Она прислушалась и поймала еле уловимый звук, похожий то ли на тихий плач, то ли на стоны. Оля поняла, что там, за шторками, мама. Она приложилась глазом к узкому отверстию-щёлке и увидела Ию, стоящую на коленях перед иконой. Уткнувшись в ладони, мама тихо плакала и просила о чём-то. Её голос то усиливался, то постепенно смолкал до непонятных тонов, похожих на тихое рыдание. «Господи, помоги... - услышала девочка. - Господи храни их... Помоги мне найти Славика, Илюшку». Многого девочка уже просто не понимала. Названные матерью имена ей ни о чём не говорили, и это заставило девочку задуматься. Не ясно было, чего же просила мама у Бога и за кого. «Кому помочь? Кого хранить? Найти? Какого Славика? Какого Илюшку?» Столько вопросов и ни одного ответа. Оля тихо вошла в кухоньку, и сияние свечи озарило её своим светом. Мать не слышала, как вошла дочь, она продолжала что-то тихо шептать.
- Мам, ты о чём просишь Бога? - поинтересовалась Оля, положив руку на плечо матери. - И почему ты плачешь? - спросила она. Раньше дочке никогда не приходилось видеть слёз матери. Для неё она всегда была весёлой и счастливой. - И кто эти Славик и Илюшка? - снова поинтересовалась девочка.
- Олюшка? Я не услышала тебя, - став с колен, взволнованно отозвалась Ия. Обняв дочь, добавила, - Малыш, я тебе сейчас ничего не могу сказать, извини. Ты ещё маленькая, и многого не поймёшь.
- Я не маленькая, мама, - возразила Оля, - мне уже 12 лет.
- Оля, я всё тебе когда-нибудь расскажу, - уже строго сказала мать, пропуская дочь из кухни вперёд. Она проводила дочь до постели, а скоро и сама легла рядом, прижав её к себе.
Ошарашенная и услышанным, и увиденным, Оля напрочь забыла про свои страхи. Но, недолго о чём-то рассуждая, она скоро уснула в тёплых объятиях матери. Ни на следующий день, ни в другие дни в покое мысли девочку не оставляли, и всякий раз Оля возвращалась к этой загадочной ночи.
Через четыре года Оля вывела-таки мать на откровенный разговор. Она считала, что имеет право знать всю правду, потому что эта правда касалась и её. Тем более, девочка уже и сама частично что-то узнала, но ей хотелось услышать всё от матери.
Каждый вечер, уложив Андрейку спать, они сидели допоздна, и мама рассказывала ей каждый раз что-то новое, о чём Оля не знала.
* * *
Ольге захотелось полностью вспомнить всё, что она услышала в далёком прошлом. Женщина взяла ручку, чистые листы и судорожно начала писать. Поначалу мысли путались. Она писала, потом всё перечёркивала. Фразы, то накладываясь друг на друга, то вмиг рассыпаясь, убегали куда-то. Ольге никогда не доводилось создавать что-то художественное, кроме школьных сочинений, да институтских рефератов. Бумаги было испорчено достаточно. Ольга решила собраться с мыслями. Она набросала план, от которого можно оттолкнуться. И неожиданно из слов стали складываться фразы, предложения выстраивались в абзацы, постепенно переходящие в сюжет. И теперь будто кто-то вёл Ольгу, вдохновляя создать правдивую историю жизни её мамы-Ии.
Глава 2 Ия. Крещенская ночь
Не успев толком согреться в вахтовке, девчонкам пришлось вновь окунуться в морозную ночь. Им хотелось быстрее добраться до дому, попить горячего чаю с малиновым вареньем и согреться под тёплыми одеялами, а главное...
Уткнувшись глубже в цигейковые воротники, Вера с Ией быстрым шагом пошли по заснеженной улице. Хруст снега под ногами, порывы холодного ветра нарушали тишину зимней ночи. Тёмные окна уснувших домов придавали некую слепоту пустым улицам, лишь только снег своей белизной освещал пространство, и оно уже не казалось таким безжизненным.
- Баба Дуня спит уже, наверное, - сказала Вера, - только бы не проснулась.
Зайдя в сенцы, стряхнув снег с платков и пальто, обметя веником от налипшего снега валенки, девчонки тихо, чтобы не разбудить хозяйку, открыли дверь, осторожно накинув металлический крюк. Сняли одежды, обувь и на цыпочках, обходя уже знакомые скрипучие места застаревших половиц, крадучись, направились в свою комнату.
- Пришли? - услышали они. - Свет-то зря не жгите, спать ужо ложитесь, - сквозь сон пробурчала баба Дуня.
Переглянувшись и вздохнув досадно, что их план может сорваться, подруги, пожелав бабуле «спокойной ночи», вошли в свою комнату. Девчонки заговорщически стали шептаться.
- Ну что, будем гадать? Я с утра всё приготовила: и зеркала, и свечи, у бабули попросила обручальное кольцо, - сказала Вера, но, не получив никакого ответа, толкнула подругу в бок и спросила, - чего молчишь?
- Оно тебе надо, Вер? У тебя Василий есть. Кого ты ещё хочешь увидеть в зеркалах? - равнодушно отреагировала Ия на предложение Веры.
- Так ты попробуй! - настойчиво уговаривала подругу Верка.
- Ладно, давай. Строй свои коридоры, - без особого желания согласилась Ия.
Удовлетворённо потерев ладонями и торжествующе улыбаясь, что удалось все-таки уговорить Ийку, Вера занялась приготовлением к таинствам. Ия молча на неё смотрела, удобно усевшись в углу огромного старого дивана, обтянутого дерматином и, с некоторых пор служившим ей мягким ложем. Она не верила в мистику, но тайно надеялась увидеть в зеркалах только Славика. Она давно не получала от него писем, и ей это казалось странным.
Славика она впервые увидела в ФЗУ, где после выпуска из детского дома здесь же училась на маляра-штукатура. Они занимались в разных группах, и встретить его она могла только на коротких переменах, которых девушка ждала с нетерпением.
Славик понравился Ие сразу. Высокий, стройный, голубоглазый. Знающий себе цену, он всегда был обласкан вниманием девчонок. Ему это льстило, и он не упускал возможности воспользоваться этим. Ию он не замечал. Она тайно писала ему записки, в которых говорила о своих чувствах, но этим посланиям не суждено было попасть в руки адресата, они складывались и хранились в заветной шкатулке, о которой даже Верке Ия не говорила.
Ия вспомнила Новогодний бал, когда судьба, сжалившись над безнадежно влюблённой девушкой, соединила её и Славика.
Блестящая мишура, самодельные маски и костюмы, музыка, танцы. Ия пришла в красивом шифоновом платье, доставшемся ей от матери, которую она видела только на фотографии. Платье с юбкой - татьянкой, с открытым воротом-лодочкой подчеркивало стройную фигуру девушки, покатые плечи и красивую шею. Длинные вьющиеся светло-русые волосы придавали некое очарование и грациозность, и Ия казалась уже не угловатой детдомовской девчонкой, а преобразившейся Золушкой на сказочном балу. Девушка замечала взгляды, обращённые в её сторону. Зайдя в зал, она сжалась в смущении, но, почувствовав надежную руку подруги, высоко подняла голову, и, отбросив всякое стеснение, слилась в праздничном шуме новогоднего карнавала.
Ни в толпе танцующих пар, ни среди остальных, пассивно стоявших в стороне молодых людей, Ия не видела Вячеслава. Ей очень хотелось, чтобы он увидел её такую красивую, весёлую. Она решила, что сама подойдёт к нему, пригласит на танец и не побоится признаться в своей любви. Ведь в эту волшебную Новогоднюю ночь должны сбываться все желания. Но девушка не видела парня, как не старалась вглядываться в маски танцующих и веселящихся парней и девушек.
- Ийка, чего ты стоишь? Идём танцевать! - Верочка потянула Ию в общий круг.
Но тут у Ии что-то замерло внутри, она почувствовала чьё-то лёгкое прикосновение к руке и услышала знакомый голос:
- Идём танцевать!
Это был он, Славик. Парень изумлённо смотрел на Ию, от чего у девушки закружилась голова, а внезапно появившийся яркий румянец выдавал её волнение ещё больше. Чувствуя смущение своей избранницы, парень улыбнулся и бережно, отстраняя рукой препятствия, повёл Ию на танец, на её первый танец любви. От волнения девушка не могла удержать дрожь во всём теле. Ия всегда очень хорошо танцевала, а сегодня сбивалась с ритма и, поняв причину, решила срочно взять себя в руки. Выпрямив спинку, расправив плечи и слегка склонив голову вправо, Ия озарилась счастливой улыбкой, и больше уже ничто её не смущало. Надёжные крепкие руки парня держали её, она чувствовала их силу и тепло. Ей было просто хорошо! Они кружились в вальсе, не замечая последних звуков мелодии, продолжали танцевать, изредка встречаясь взглядами, нежно улыбались друг другу, и снова музыка уносила их в волшебном танце.
Взявшись за руки, молодые гуляли в снежном хороводе одиноких улиц, о чём-то разговаривали, смеялись, время от времени останавливались, как бы случайно прижимались друг к другу, то замолкали, то обменивались взглядами, уже понимая, что происходит с ними. Ие казалось, что всё это она видит во сне: его глаза, губы. Она ощущает тепло его рук, и не желает просыпаться, не хочет отпускать его, любимого и желанного.
Проводив Ию до общежития, Славик не хотел уходить. Согревая озябшие руки девушки в своих ладонях, паренёк оттягивал момент расставания. Но наступало утро, и надо было хоть немного поспать перед новым днём, обещающим много радостных неожиданностей.
- Ты оглохла что ли? Я оборалась уже! - услышала Ия приглушенный голос подруги сквозь лёгкую дрёму, где ей было хорошо и уютно. Этот сладкий сон не хотелось прерывать ни за что. - Нашла время спать, идём, - недовольно пробурчала Верка.
Нехотя встав с дивана, Ия без особого желания подошла к зеркалу, к которому Вера усадила её спиной. Другой табурет с зеркалом, прикрытым платком, поставила напротив Ии. Зажгла по обеим сторонам зеркала свечи, блюдце с медным обручальным колечком поставила посередине. Распустив Ие по плечам волосы, чтобы придать больше загадочности ритуалу, Верка затараторила:
- Сначала перекрестись три раза...
- Ну, вот ещё, придумала... - перебила ее Ия. - Может, ещё на колени рюхнуться, как баба Дуня? - съязвила она.
- Молчи и слушай! - настоятельно требовала подруга. - Перекрестишься, рука не отвалится. Так нужно, понимаешь? Как только снимешь с зеркала платок, внимательно, не моргая, смотри внутрь зеркального коридора, и тихо проговори: «Суженый мой, я здесь, рядом с тобой...» И он придёт... Только ты его близко не подпускай, не то он может ударить. У тёти Ани Завьяловой видела пятерню на левой щеке? - стараясь предостеречь подругу от неприятностей, спросила Верка. - Так вот, это оплеуха суженого за её чрезмерное любопытство, - сама же на свой вопрос ответила Верочка.
- Дура ты, Верка! Это просто родимое пятно, - смеясь над подругой, сказала Ия.
- Ты не ёрничай, а дистанцию соблюдай, не то и тебе пришлёпают такое же родимое пятно! Все узрела? Долго суженого не разглядывай и постарайся вовремя набросить на зеркало платок, - дала Верка последние рекомендации.
Подруга отошла в сторону, а Ия, до последнего сомневаясь и не веря, что из этой затеи получится что-то, но, чтобы не обидеть подругу, свято верившую во всю эту ерунду, решила всё-таки попробовать.
Три раза перекрестившись, Ия осторожно сняла с зеркала платок. Она всё же немного волновалась, но пока не понимала, почему. В двух зеркалах она увидела зеркальный коридор, освещённый с обеих сторон множеством свечей. Девушка стала пристально всматриваться вглубь коридора и, приглядевшись, стала замечать медленно приближающийся силуэт мужчины, который постепенно становился чётче и яснее. То ли это какое-то наваждение, то ли на самом деле, но Ия видит мужчину. Тёмные волнистые волосы. В костюме... «Ба-а-а! Этого ещё не хватало?!» - подумала девушка, заметив, что мужчин припадает на левую ногу. Не на шутку перепугавшись, Ия быстро набросила платок на зеркало, вспомнив слова подруги на счёт оплеухи, резко встала со стула и быстро задула свечи.
- Убирай! Всё! - взволнованно произнесла Ия.
- Ну!? - с любопытством спросила Вера. - Ты видела? Ийка, видела?
- Видела! Отстань! - стараясь избавиться от назойливой подруги, отрезала Ия. Притворно позёвывая, позвала Верку спать. - Тебе завтра дрыхнуть, а мне с утра надо воды натаскать.
Спать девчонки улеглись вместе, обеим было жутковато после ночного гадания.
- Ий…, - умоляюще просила подругу Вера, - скажи, какой он? А? Ну, какой?
- Какой, какой, цыган хромой! Отстань! - окончательно разозлившись и отвернувшись от подруги на другой бок, сказала Ия.
Зная непреклонный характер Ийки, Вера вздохнула с сожалением и тоже отвернулась. Вскоре было слышно её сопение.
На зависть подруга засыпала быстро, едва приложив голову к подушке. Ия же долго не могла заснуть. Увиденный в зеркале мужчина снова и снова вставал перед глазами. Никого похожего на него она не могла припомнить. Среди знакомых она не знала кудрявого мужчину, да ещё и хромого. «Чушь! Мне просто это показалось!» - успокаивала она себя. Закрыв глаза и отсчитывая про себя: один, два, три..., она пыталась уснуть, но сон ещё долго не брал её.
Ия вспомнила далекое детство.
Ей пять лет. Отец прощается со всеми, его забирают на войну. Она у него на руках. Сашка с Борькой, её братья, обняв отца и уткнувшись в бушлат, не показывая слёз, прощаются с ним. Был слышен звук хлюпающих носов да тихий плач. Тётя Тоня, сестра отца, суетится, не сдерживая слёз, голосит, что-то бормочет и суёт отцу в руки свёрток:
- На, братка! В дороге пригодится. Там пирожки, сало.- Подойдя вплотную к Николаю, обняла, расцеловала его, кое-как проговаривая сквозь слёзы, - береги себя, Колюшка, а за детками я погляжу, как смогу.
Через четыре месяца на отца пришла похоронка. Ия помнит плач тёти Тони и слова, речитативом произносимые вместе с рыданиями:
- Ой, сироты вы мои, сироты! Что же нам делать-то? Как же кормить мне вас, во что одевать-обувать? За что ж вам этакое-то, горемычные вы мои? То мамку потеряли, теперь вот и отца не слало!
Ия не понимала, что происходит. Почему так громко плачет тётя?
Подбегая то к старшему брату, то к среднему, спрашивала:
- Папа не вернётся, Борь? Его убили, Саш?
Братья молчали. Видя скорбь на их лицах, девочка заметила, что оба они стали какими-то серьёзными, по-взрослому задумчивыми и немногословными.
Тётя Тоня была доброй женщиной, чистоплотной и хозяйственной. Похоронив ещё до войны своего больного туберкулёзом мужа, жалела, что так и не решилась родить детей. Теперь же, оставшись вдовой и получив похоронку на единственного брата, она вынуждена поднимать троих его детей, восполняя упущенную возможность воспитывать своих.
Саше было 12 лет, Боре – 14, а Ие в сентябре надо было идти в первый класс.
Видимо, от горя, от тяжёлой жизни и безысходности, тётя Тоня стала чаще обычного «заглядывать в рюмку», постепенно спивалась, всё реже появлялась дома, а если приходила, то до безобразия пьяная. Она кричала, попрекала куском хлеба, иногда пускала в ход кулаки, тогда подзатыльники доставались всем.
В сорок четвёртом Ию определили в детский дом. Достав старый отцовский чемодан, братья собрали в него вещи сестры, не забыв положить и любимое платье матери, которая умерла при родах младшенькой Ии, так и не приложив её к тёплой материнской груди. Провожали сестрёнку до самого детского дома. Сами мальчишки бросили школу и подрабатывали на железной дороге, разгружая вагоны с углем. В детдом к Ие братья приходили редко, если только по праздникам, да и какие могли быть праздники в военное время.
Вскоре в детский дом привели Веру. Её воспитывала бабушка, которая умерла в скором времени, получив похоронки на двух сыновей.
Общее горе объединило девочек. Они не расставались ни на минуту. В классе сидели за одной партой, кровати их стояли рядом. Печали и радости переживали вместе, вместе ждали Ийкиных братьев, деля поровну принесённые ими гостинцы.
В конце 1944 года в детский дом из какого-то города, Ия не помнила его названия, привезли детей-инвалидов. Многие из них не могли ходить и передвигались ползком, делая при этом какие-то странные, приводившие в ужас, движения. Другие вовсе были уродцами, маленькими горбатыми карликами с большими головами, то внезапно начинающими кричать и плакать, а то - смеяться в истерике. Ие поначалу страшно было смотреть на них, потом этот страх перешёл в жалость к этим беспомощным и никому ненужным деткам. Она брала на руки внезапно расплакавшегося малыша, успокаивала его. Тот, прижавшись к девочке, чувствовал её тепло, находил утешение, переставал плакать и тут же засыпал у неё на руках. Жалея малышей, Ия замечала, как они привязывались к ней и, завидев девочку, тянули руки, желая получить её ласку и участие. Когда ребятишек увозили, Ия не могла найти в себе силы выйти проводить их, не хотела, чтобы они видели её слёзы. Малыши привыкли видеть девочку всегда доброй и весёлой. Выглядывая из зашторенного окна, Ия видела, как детей заносили в автобус. Они капризничали, не понимая, куда их увозят. Ия тоже не знала. Ей было очень больно расставаться с малышами. Она тихо плакала, не в силах сдержать слёз, кусала сжатый кулачок и не чувствовала боли. Вера стояла рядом, успокаивала, поглаживая подругу по плечу, ничего не говорила. Она понимала, что никакие слова сейчас не смогут успокоить лучшую Ию.
После детдомовской семилетки девочки попали в ФЗУ. Выучившись на маляров-штукатуров, стали работать на стройке. Зарабатывая деньги, у них появилась возможность снять комнатку у одной доброй старушки. Переселившись из общежития, подруги почувствовали домашний уют и тепло небольшого деревянного домика с русской печью. Временами девчонки вспоминали детский дом, соединивший их, таких не похожих друг на друга, ни по характеру, ни внешне.
Ия не заметила, как прошла ночь. Он услышала скрип половиц за дверью. Баба Дуня проснулась. Сейчас начнёт топить печь, копошиться, будить девчонок. К ним она относилась как к родным. Баловала блинчиками, сладкими пирожками, вареньем. Дожидалась с работы, порой ругала, когда подруги задерживались по каким-то причинам. Девушки не обижались на неё, понимая, что зла она им не желала, а поучала - так за дело.
Ия встала с постели, набросила висевший на спинке стула халат. Выйдя из комнаты, поздоровалась с бабулей, умылась. Одев «дежурную» фуфайку и обув валенки, на ходу одной рукой наматывая на себя платок, другой прихватив пустые вёдра в сенцах, едва не скатившись с запорошенного снегом крыльца, через нанесённые за ночь сугробы, стала пробираться к колодцу. Сегодня был её день натаскать воды в дом.
Ия пробиралась по занесённой снегом тропке широкими шагами, временами загребая снег в валенки, наскоро обутые на босую ногу. Кое-как добралась до колодца и, поочерёдно опуская вёдра в колодезную темноту, наполнила их, и глубже вдохнув морозного воздуха, взялась удобнее за ручки вёдер и медленно, не торопясь, иногда теряя равновесие, по уже проторенным следам возвращалась к дому. Баба Дуня широкой лопатой счищала снег с тропинки, тихо напевая какую-то песню. Завидев Ию, крикнула:
- Я забыла, дочка... Там письмо, вчерась ещё Зинка-почтальонша принесла. На кухонном столе лежит. Твой служака прислал, поди.
Ия ускорила шаг. Баба Дуня крикнула:
- Да не спеши ты, шалопутная. Поспеешь, не улетит же оно!
Поставив вёдра на лавку в углу за печкой и скидывая на ходу шаль, валенки и фуфайку, Ия бросилась к кухонному столу. Взяв конверт, подписанный знакомым крючковатым почерком, Ия почувствовала его невесомость. Почему-то не хотелось вскрывать его сразу. Раньше, срезав ножницами край конверта и достав письмо, девушка радовалась каждой написанной строчке и мысленно общалась с любимым. Она, прижимая к груди исписанные листочки, чувствовала тепло Славика, писавшего ей о любви, вдыхала знакомый запах, оставшийся после него на бумаге. Слава писал Ие очень нежные письма. Перечитывая писма по два-три раза, девушка бережно складывала их в заветную шкатулку, где хранила всё, что было связано с любимым.
Ия вспомнила день, когда на вокзале провожала Славика в армию. Уединившись с ним, она прижималась к нему. Она не плакала, ничего не обещала. Она была уверена, что нет повода Славе сомневаться в её любви и верности. Она просто наслаждалась последними минутами перед долгой разлукой.
Как-то встретив Полину, сестру Славы, Ия поинтересовалась, пишет ли брат. Та уклончиво, словно скрывая что-то, ответила, что пишет, но очень редко. Поля торопилась, а, может, сделала вид, что спешит. Она быстро запрыгнула в подъехавший к остановке автобус и, помахав Ие рукой, скрылась за поворотом, не сказав чего-то очень важного.
Ия положила письмо на стол. Она боялась утвердиться в своих подозрениях. Посмотрела в окно. Баба Дуся с лопатой дошла до калитки и, не останавливаясь, начала расчищать дорогу до колодца.
- Соня, хватит спать! - войдя в комнату и стянув с Веры одеяло, сказала Ия. Иди, помоги бабуле, не то до самого вечера будем слушать «охи» да «ахи» - Ну, Ийка, чего ты с утра-то ворчишь? - перевернувшись на другой бок, пробубнила Верка.
Поесть и поспать Вера любила, от того и была такой гладенькой да пухленькой, что для многих служило поводом подтрунивать над рыжеволосой толстушкой.
- Вставай, вставай! Собирайся! - не унималась Ия.
Верка спустила ноги с кровати, вслепую забралась в тапочки и шаркая по половицам, побрела до рукомойника. Умываясь, издавала такие ужасные звуки, словно её с головы до ног обливали колодезной водой.
- А вы что, уже позавтракали? - спросила раскрасневшаяся от утренней закалки Вера и, заметив конверт на столе, поинтересовалась, - от кого? От Славика?
Словно не услышав вопроса подруги, Ия осказала:
- Еще не завтракали. Иди снег убирать, а то бабуля до самого Сыктывкара дорогу очистит.
Верка заколыхалась от смеха, и Ийка тоже, но уже над самой Веркой. Натянув на голову старый бабкин вязаный чулок вместо шальки, девушка была готова в таком виде бежать на помощь бабе Дуне.
- Ты взгляни на себя, пугало! - Хохоча, Ия подвела подругу к старому трюмо. Она не переставала смеяться, и вот уже вместе они потешались над Веркиным видом. Убедившись, что настроение Ие удалось поднять, Вера сменила головной убор. Выходя из избы, подмигнула Ийке и с хитрицой сказала:
- Так-то вот, а то словно бука с утра!
Взяв письмо и раскрыв его, с первых слов Ия поняла, что Славик больше не с ней: «Ия, прости меня. Я не мог написать сразу, не решался. Я трус и предатель, а ты заслуживаешь лучшего. Не жди меня, я не приеду. Вячеслав».
- Ну, вот и всё, - прошептала Ия. Всего несколько строк стали огромной пропастью между нею и любимым, и преодолеть эту пропасть было уже невозможно. Девушка забежала в комнату, достала заветную шкатулку, открыла её и, положив в неё последнее послание от Славы, бросила шкатулку в растопленную печь. И уже вместе со святыми для девушки воспоминаниями, сгорали её надежды, её мечты, её первая любовь, а, может, и последняя.
Запыхавшиеся труженицы вошли в избу, впустив струю морозного воздуха.
- Как вкусно пахнет!!! – принюхиваясь к запахам, сказала Вера. – Хочу есть!
Наскоро приготовленная яичница с луком, картошка в «мундире», солёные грибы и огурцы с помидорами поджидали уставших женщин.
- Ух ты! Молодец Июшка, угодила, - раздеваясь, сказала баба Дуня. - Да и повод для такого обеда какой-никакой имеется. Ноне ж Крещение. Ну-ка, Верочка, принеси с погребки сидорку, - снова выпроваживая Веру в сенцы, попросила бабуля.- А мы-то, дурёхи, в такой святой день лопатами махать удумали. Ничего, Бог простит благое дело.
Вера вернулась, неся бутыль с домашним яблочным вином.
- Ну что, бирданочки мои, усаживайтесь, покушаем, выпьем, согреемся и праздник отметим, - разливая по стаканам вино, говорила бабушка.
Слегка опьянев, Ия вспомнила про письмо, загрустила. Баба Дуня, нежно похлопав девушку по коленке, попросила:
- Июшка, девонька моя, давно я не слышала твоего чистого голосочка. Спой нам что-нибудь, доченька. - А ты, Вера, умоляю, не лезь со своим козлетоном! - строго поглядев на Веру, сказала хозяйка.
Верке, как говорится, «медведь на ухо наступил». Она любила песни, любила петь, но это получалось у нее до того смешно и невпопад, что она была вынуждена смириться со своей бездарностью. Но с удовольствием всегда слушала подругу. Закрыв глаза и покачивая головой в ритм мелодии, губами беззвучно вторила словам песни. Ей и этого было достаточно. Ия запела, думая о сегодняшнем письме:
Я помню ту иву – стояла над речкой,
И ветви той ивы стучали в окно.
Ветер, ветер, не плачь,
Ветер, ветер, не надо,
Ведь кончено с милым
Между нами давно.
И были у мальчика чёрные брови,
И были у мальчика глаза-васильки.
Кого же теперь глаза эти губят,
Кого же теперь ласкают они?
Спев песню до конца, девушка замолчала. Закрыв лицо руками, Ия впервые после того памятного дня, когда увозили бедных ребятишек из детского дома, дала волю слезам. Она плакала, тихо всхлипывая. Это была очередная её утрата, потеря самого дорогого ей человека, которого она теряла так же, как маму, отца и тех беспомощных малышей из детского дома.
Глава 3 Магомед.
Спрыгнув на землю с первой ступеньки крыльца и набросив на шею полотенце, Магомед побежал к роднику, на ходу размахивая руками, высоко подпрыгивая, приседал. Несколько прыжков делал на корточках, вновь поднимался в полный рост и так продолжал повторять упражнения раз за разом. Вдруг он остановился. Замер. Ему навстречу шла девушка с кувшином на плече. В стареньком выцветшем платье, она казалась ему гибкой виноградной лозой. Магомед невольно залюбовался её стройным станом, не сгибающимся даже под тяжестью наполненного водой кувшина. Встречный ветерок обдувал её, через лёгкую материю непринуждённо касаясь тела, подчёркивал узкую талию девушки, её стройные ноги и упругую грудь. Длинная чёрная коса маятником синхронно перемещалась из стороны в сторону, попеременно указывая на крепкие бёдра девушки.
В ней Магомед узнал соседку Гюльмейрам, которая до армии казалась ему угловатой и неказистой худышкой. «Вот уж не ожидал, - подумал Магомед, - что она станет такой красавицей».
- Салам, Гюльмейрам! Тебе помочь донести кувшин? - изумлённо глядя на девушку, спросил Магомед.
Не смутившись и не опустив взора, как чаще всего случается с кавказскими девушками, Гюльмейрам с насмешкой осмотрев парня с головы до ног, спросила:
- А, может, и дома у нас приберёшься, посуду помоешь, постираешь?
Магомед оторопел. Такого от соседки он не ожидал. От растерянности он не смог сразу подобрать нужных слов, чтоб указать дерзкой девчонке её место, и продолжал любоваться Гюльмейрам, которая всем своим видом показывала своё превосходство перед ним. Невозможно оторваться от её чёрных искрящихся глаз, обрамлённых длинными ресницами. Его взгляд переметнулся на губы, открывшие в улыбке белые ровные зубки.
- Чего смотришь?! - выведя парня из ступора, спросила Гюльмейрам.
Магомет перевёл взгляд с плеча девушки на лицо и, наконец, заметив некое смущение соседки, сказал:
- Ты очень красивой стала, Гюльмейрам! Приходи сегодня к нам на той. - Не сумев больше сдерживать своего внутреннего волнения, Магомед бегом направился к роднику, чтобы холодной водой погасить пыл разыгравшегося воображения.
День, как нарочно, тянулся и казался бесконечным. Желание увидеть Гюльмейрам усиливалось с каждым часом, с каждой минутой. Мать со старшей сестрой и несколько соседок готовились к празднику. В огромных чугунках шипело мясо, недалеко от крыльца потрескивали угли в мангале. Женщины промывали зелень, шинковали, стругали овощи, мариновали, негромко переговариваясь между собой. Слышны были шутки, смех вперемежку с дымом и ароматными запахами дворовой кухни.
Чтобы быстрее убить время, Магомед принялся рубить дрова. Без промаха разбивая колуном полено за поленом, он собирал порубки на свободную руку и складывал штабелями в углу дровяного сарая.
- Магомед, ай, Магомед! Где ты, сынок? - услышал парень голос матери.
- Я здесь! - отозвался он.
- Идите с Гамзой вино откопайте, - попросила сына Магиханум.
Вино хранилось в земле уже три года и, наконец, дождалось своего часа, чтобы удивить своим вкусом и терпкостью всех селян, пришедших на той, который был устроен в честь возвращения Магомеда со службы.
Собралось всё селение. Почтенные старцы заняли за столом самые почётные места. Остальные мужчины и молодые парни лёгким поклоном приветствовали старейшин. Женщины и девушки сидели в другом конце большого хозяйского двора, робко поднимая глаза на мужчин, дабы не подорвать статус покорности и добропорядочности женщины – мусульманки. Ребятишки бегали и резвились. Они подбегали к столам, чтоб на ходу подкрепиться и набраться новых сил для дальнейших игр и развлечений. Стоял общий гул. Ансамбль соседей-музыкантов наигрывал восточную мелодию, наполненную любовью и грустью. Старцы чопорно и назидательно наставляли молодежь, приводя собственные примеры из жизни. Молодые парни каждый раз поглядывали в сторону музыкантов-самоучек, с нетерпением ожидая зажигательной мелодии для танца.
Магомед сидел на самом видном месте, между сельскими мудрецами и друзьями. Изредка бросал взгляд в сторону девушек, искал глазами ту, которая заставила биться его сердце, которая покорила его своей красотой и смелостью.
Звуки восточного барабана постепенно переходили на ритмы лезгинки. Музыка зазвучала громче, будоража кровь и призывала всех к зажигательному танцу. Парни выходили в круг. Каждому хотелось показать, кто на что способен. Танцевали азартно, с резкими выпадами. Слышны были характерные выкрики. Постепенно в круг стали выходить девушки. Каждой хотелось получить заветный платок, как приглашение к танцу.
Танцуя, Магомед не переставал искать Гюльмейрам. И вот, наконец-то! Она стояла в толпе девушек, выделяясь своим красным платьем и наброшенным на плечи белым платком. Их взгляды встретились. Какое-то время они смотрели друг на друга, он – зачаровано, она – с легкой усмешкой. «Знает, - думал Магомед, - что с ума сводит, а насмехаться-то зачем?»
Парни стали приглашать девушек, выбирая избранниц из общей толпы. Магомед, не раздумывая, кому предназначен был платок, подошёл к Гюльмейрам. Он пропустил её вперед, вытянутой рукой ограждая её от прочих желающих. Вывел красавицу в круг. Гюльмейрам шла плавно и грациозно, слегка приподняв руки, делала плавные и изящные движения ладонями. Она не шла, она плыла в танце, изредка в такт музыки поворачивала голову в сторону Магомеда, смотрела на него открыто, завораживающе улыбаясь, манила, звала за собой. Вдруг внезапно девушка увернулась из-под его руки и ушла в другую сторону, увлекая за собой растерявшегося кавалера. Магомед готов был танцевать с ней бесконечно, лишь бы видеть её глаза, касаться её и чувствовать запах её волос. Он готов был терпеть её насмешки и вызывающую смелость, лишь бы Гюльмейрам была всегда рядом, чтоб позволяла оберегать себя, любить, ласкать и любоваться своей красотой.
Спать Магомед пошёл на сеновал. Мысли о Гюльмейрам не оставляли его в покое. Шелест листьев громадного орешника напоминал парню звук её лёгких шагов, слабое дуновение ветерка он сравнивалось с её тёплым дыханием. В мыслях Маггомед обнимал её, гибкую, нежную, желанную, прикасался губами её губ, шеи, плеч. Ни одна девушка не могла сравниться с совершенством Гюльмейрам. Магомед засыпал. Образ смелой красавицы не исчезал, преследуя парня до самого утра.
Спрыгнув с сеновала, Магомед побежал к роднику, надеясь снова встретить Гюльмейрам. Он не ошибся. Девушка, набрав в кувшин воды, поставила его на землю, затем, смочив ладони, пригладила слегка растрепавшиеся волосы. Парень незаметно подошёл ближе и стал ждать, когда же она оглянется. Набрав в сложенные ладони родниковой воды, Гюльмейрам намочила лицо, выпрямилась и, откинув голову назад, обмыла шею, руки. Отойдя подальше от родника и сняв шлепанцы, она вошла в холодный ручей. Приподняв подол платья, стала ополаскивать ноги. Магомед смотрел и не мог оторвать глаз от красавицы. Ему казалось, что все это он проделывает сам, чувствуя каждым нервом прикосновение к Гюльмейрам.
- Уф! Шайтан, перепугал! - услышал Магомед недовольный голос девушки. - Ну, чего смотришь? - слегка смутившись, спросила она.
- Гюльмейрам, пойдёшь за меня замуж? - Тяжело дыша, он подошёл к девушке, прижал её к себе и, не осознавая, что делает, начал целовать лицо, шею, плечи Гюльмейрам, чувствуя под платьем тепло её тела. Гюльмейрам не сопротивлялась. Ей понравился неожиданный порыв парня. Она млела от его ласк и лишь тихим шепотом говорила:
- Что ты делаешь? Нас могут увидеть. Отпусти! - Сама же отвечала его ласкам, подставляя всю себя пылким поцелуям.
Ночью, после тоя, Гюльмейрам представляла себе их встречу. Ей очень хотелось увидеть Магомеда, но то, что происходило с ними сейчас, было настолько неожиданным, что девушка не успела подумать ни о гордости, ни о девичьей чести. Ей было хорошо в его сильных руках. От его поцелуев она теряла голову и, наконец, окончательно разомлев, Гюльмейрам позволила увести себя на дальнюю поляну, где их никто не увидит.
Вечером, за ужином Магомед спросил мать:
- Что-то на празднике я не видел Гюльхалум, жены Шамиля?
- Она ж умерла год назад от возрастных родов. - Разговор шёл о родителях Гюльмейрам. - Сама умерла и двойняшек забрала с собой, - продолжала Магиханум. - Шамиль теперь вдовствует. Сестру свою, Пирузу, он забрал к себе. Что ж она? Ни жена, ни вдова. О муже она так ничего и не узнала, куда только, бедная, не обращалась. Никто вразумительного ответа ей дать не может. Пропал без вести. А после смерти сына Пируза и вовсе семье мужа не нужна стала.
- Замуж бы ей выйти…
- Да кто за неё посватается? Сыновья умерли от одной и той же болезни. Все думают, что здоровых детей она не способна родить. Она у Шамиля сейчас хозяйство ведёт, за Гюльмейрам присматривает. За той глаз да глаз нужен, не ровен час и похитят такую-то красавицу. К Шамилю засылали сватов ни один раз, всем отказывает. Молода ещё, говорит.
- Мать, а если я посватаюсь? Шамиль отдаст за меня дочь? - спросил Магомед.
- Не знаю, сынок, - ответила мать. - Вряд ли... Слышала, что у Шамиля есть на примете жених для дочери, сын председателя соседнего колхоза. Он сейчас в армии. В эту осень должен вернуться. Тогда уж и свадьбу сыграют.
- Ты откуда знаешь? - с тревогой в голосе спросил Магомед.
- Пируза мне сказала, - спокойно ответила Магиханум.
Кровь ударила в голову парню. Магомед, едва сдерживая волнение, поблагодарив мать и сестру за ужин, выскочил на улицу. Ему не хватало воздуха от переполнившей его тревоги. «Завтра же пойду к Шамилю, - думал он, - просить за дочь!» Чтобы окончательно избавиться от захватившего его чувства, он решил пробежаться вниз до родника и обратно. «Не отдам! Ни за что не отдам! Она будет только моей. Если Шамиль не согласится отдать мне Гюльмейрам в жёны, украду, увезу, но не уступлю никому!» - в ритм бега проносились мысли.
Утром он снова встретил Гюльмейрам на старом месте. Парень увёл её подальше от людских глаз, в густой орешник. Магомед обнял девушку за плечи, глядя прямо в глаза, спросил:
- Милая, ты согласна стать моей женой? - Не услышав ответа, он продолжил, - молчишь, значит, согласна? Сегодня же пойду к твоему отцу сватать тебя.
Девушка молчала, отведя глаза в сторону. Видно было, что после вчерашней бурной встречи ей было стыдно. Её одолевали сомнения в искренности Магомеда. Лёгкий румянец выдавал волнение. Она не знала, что ответить. Ведь всё, что должно было произойти после свадьбы, уже произошло. Всю ночь Гульмейрам корила себя, переживала свой стыд, в мыслях и вслух ругала за слабость и Магомеда упрекала, воспользовавшегося этой слабостью. Девушку мучило и ещё одно обстоятельство... Вспомнив об этом, она резко повернулась, рывком освободилась из сильных рук парня.
- Чего тебе от меня ещё надо?! - крикнула она. - Ты получил всё, что хотел! Отец никогда не отдаст меня за тебя! - Слёзы сами по себе наворачивались на глаза. Не переставая кричать, Гюльмейрам продолжала, - и хочешь знать, почему? Хочешь? Отец до последних дней ревновал мою мать и обвинял её, что тайком встречалась с отцом твоим. При каждой ссоре упрекал, что я ни его дочь! - Оттолкнув Магомеда, она собралась бежать, но остановившись, посмотрела на него грустным взглядом и тихо проговорила. - Один у нас отец с тобой, Магомед, и мы никогда не сможем быть вместе.
Девушка сорвалась с места, но Магомед успел удержать её. Она пыталась вырваться, но парень крепко прижал её к себе.
- Успокойся! Не шуми! Тебя могут услышать. - Заметив, что Гюльмейрам больше не сопротивляется, он заглянул ей в глаза и нежно спросил, - почему ты вчера мне об этом не сказала? Да если и сказала бы, я не поверил бы в эту чушь. Не мог мой отец... Понимаешь? Мать говорила, что у него с Гюльхалум была любовь, и что жениться им не разрешили. Но мой отец остался честен и перед твоим отцом и перед нашими матерями. Отступаться от тебя я не собираюсь ни при каких обстоятельствах! - твёрдо закончил Магомед.
- Я тоже сомневалась, - всхлипывая, сказала девушка, - и вчера напрямую об этом спросила у тёти. Та толком ничего не знает, но почему-то отцу слепо верит.
Они долго стояли, обнявшись, ничего друг другу не говорили. Они знали твёрдо, что остановить их уже ничто не сможет!
Дальше происходило всё очень быстро. По селу поползли слухи, что Магомед с Гюльмейрам тайно встречаются у родника. Девушка так и не позволила Магомеду прийти свататься. Разговоры дошли до Шамиля. Он очень ругал дочь, запретив ей выходить из дома. Каждый день Магомед ждал любимую у родника и решил пойти к Шамилю сам.
- Зачем пришёл? - сухо спросил Шамиль. Не поднимая головы, он продолжал пить чай.
- Я люблю Гюльмейрам, дядя Шамиль, и готов хоть сейчас жениться на ней! - без всякого страха, наоборот, решительно сказал Магомед.
Шамиль молчал. Встав, он вплотную подошёл к парню и с отвращением произнёс:
- Он готов!? А ты спросил, готов ли я отдать за тебя, босяка, Гюльмейрам? Никогда!!! Мало позора я натерпелся из-за твоего похотливого папаши. Слава Аллаху, что прибрал этих бесстыдников. Так теперь ты решил переполнить эту чашу позора?! Не видать тебе Гюльмейрам! - Сорвав со стены ружьё, он наставил его на Магомеда. - Пошёл вон! Не то пристрелю как паршивого шакала! - крикнул Шамиль, пальнув в потолок оба заряда.
- Ладно! Посмотрим, кто кого, как шакала!? - в ярости крикнул Магомед.
- Шакал поганый! - не унимался Шамиль.
Забежав в комнату Гюльмейрам, он стал безрассудно наносить ей удар за ударом. Свалив дочь на пол, продолжал избивать её ногами. Девушка кричала. Обессилив от боли, она тихо стонала.
- Шамиль! Что ты делаешь?! Ты же убьёшь её! Хватит! - стараясь оттащить брата, кричала Пируза. Не в силах остановить разъяренного Шамиля, она схватила большую глиняную вазу и ударила ею брата по голове. Тот на мгновение замер, повернулся, посмотрел на сестру и с грохотом рухнул на пол.
- О, Алла... убила! Убила! - прикрыв рот ладонью, говорила Пируза. Взяв руку Шамиля и прощупав пульс, успокоилась и тихо прошептала, - слава Аллаху, жив! - Подбежав к лежащей на полу Гюльмейрам, спросила, - как ты, милая? Давай я помогу встать. - Она довела девушку до кровати, уложила, укрыла покрывалом. Погладив по голове, сказала, - хорошо, что без крови, а синяки до свадьбы пройдут.
- О какой свадьбе Вы говорите, тётя, - сквозь слёзы проговорила девушка.
- О вашей с Магомедом, девочка, о вашей, - успокаивая Гюльмейрам, шептала Пируза. - Вам с Магомедом надо бежать, а я помогу вам.
Очнувшись от удара, Шамиль с трудом поднялся и, словно подслушав разговор женщин, грозно прокричал:
- Из дому ни на шаг! Узнаю, что держите связь с этим щенком, прибью! - Приложив ладонь к ушибленному темени, он удалился, бурча что-то про себя.
Чтобы усыпить бдительность разгневанного Шамиля, Пируза и Гюльмейрам не выходили из дома, ожидая удобного случая предупредить Магомеда о предстоящем побеге, но у них ничего не получилось.
Через день в доме Шамиля появился незнакомый мужчина преклонного возраста. Шамиль долго разговаривал с гостем, закрывшись в отдельной комнате. Подавая обед, Гюльмейрам заметила, что незнакомец внимательно разглядывает её. Было видно, что она ему нравится. Гюльмейрам от этого стало тревожно. Она чувствовала что-то недоброе. Девушка не ошиблась. Шамиль позвал дочь, и в присутствии незнакомца объявил:
- Сегодня ты уедешь к Эмирхану. Он хочет взять тебя в жёны.
- И за сколько ты продал меня, отец? - глядя на отца, спросила Гюльмейрам. Она уже не боялась его, ей было всё равно. Но, так или иначе, для неё таков поворот событий был неожиданным. - Я никуда не поеду! - заявила дочь и удалилась в свою комнату.
- Девушка с гонором, а, Шамиль? - с иронией сказал незнакомец и уже с уверенностью добавил, - ничего! Станет шёлковой!
Шамиль вышел вслед за дочерью. Подойдя, он схватил её за косу, намотал на кулак и угрожающе процедил сквозь зубы:
- Если не поедешь - твоему гадёнышу не жить! Всё уяснила? А за сколько продал, подумай, много ли дадут за опозоренную девку? Весь аил говорит о твоём позоре!- с язвительной улыбкой закончил он.
Гюльмейрам молчала. У неё не было выбора. Она поняла, что этот человек не остановится ни перед чем. Ей страшно стало за Магомеда, за самого дорогого и любимого человека. Мысль об их родстве она начисто отбросила! Девушка поняла, что ревнуя мать к отцу Магомеда, Шамиль этими необоснованными подозрениями просто успокаивал себя.
Выйти из дома в последние часы Гюльмейрам так и не удалось. Отец, вероятно, догадывался о её намерении встретиться с Магомедом. И Пируза ничем не могла помочь, она боялась гнева брата, который мог выгнать её из дому, а ей идти больше некуда. Гюльмейрам пришлось смириться с участью стать женой старого Эмирхана. Дождавшись полуночи, когда заснул аил, Гюльмейрам, накрыв накидкой, вывели из родного дома и увезли в неизвестном направлении.
Утром у родника Магомед обо всём узнал от Пирузы. Даже ей не ведомо было, куда увезли Гюльмейрам. От Шамиля он ничего не добьётся. Парень был уверен, что тот ни за что не скажет, где дочь. И Магомед твёрдо решил пойти в дом Шамиля. Он буквально ворвался. Мужчина, как всегда, пил чай. Не ожидая вероломного вторжения, он вскочил, хотел было сорвать ружьё со стены, чтобы обезопасить себя, но не успел. Магомед со всего маху вонзил нож в Шамиля. Рывком вытащил... Посмотрел... Увидел кровь... Он не помнил, как нож оказался в его руках, но осознав, что натворил, Магомед присел на корточки, обхватив голову руками, не переставал повторять:
- Что я натворил... Я убил человека... - Он уже не слышал, как голосила Пируза, как сбежались соседи.
Магомеда арестовали. Был суд, на котором парень ничего не отрицал, полностью признав свою вину. Его приговорили к десяти годам лишения свободы. Когда Магомеда под конвоем уводили из зала суда, он увидел глаза матери. В них были боль и мука. Он долгим взглядом посмотрел на Магиханум и, ничего не сказав ей на прощанье, отвернулся, пряча от всех свои слёзы.
Магомеда арестовали. Был суд, на котором парень ничего не отрицал, полностью признав свою вину. Его приговорили к десяти годам лишения свободы. Когда Магомеда под конвоем уводили из зала суда, он увидел глаза матери. В них были боль и мука. Он долгим взглядом посмотрел на Магиханум и, ничего не сказав ей на прощанье, отвернулся, пряча от всех свои слёзы.
Срок Магомед отбывал на Севере, и по северным меркам в тюрьме он провёл пять долгих лет, которые невозможно вычеркнуть из жизни.
Глава 4 Встреча
К восьмой годовщине Победы в Великой Отечественной войне готовился праздничный концерт, который должен был состояться в недавно отстроенном к этой дате Доме культуры. После работы Ия с Верой торопились на репетицию. Девушек по такому случаю освободили от работы в ночные смены.
Забежав в вестибюль, Ия с Верой услышали звуки баяна. Геннадий Евгеньевич, сидя на табурете, наигрывал «Темную ночь». Он не слышал, как девушки вошли в зал. До репетиции оставалось минут двадцать, и он, не подозревая, что в зале появились первые слушатели, запел чистым баритоном, вкладывая в каждую строку песни столько чувств, что, казалось, песня звучала не хуже, чем у Марка Бернеса.
Ия поднялась на сцену, встала позади баяниста и, дождавшись, когда Геннадий Евгеньевич закончит петь первый куплет песни, вторым голосом подхватила:
- «Как я люблю глубину твоих ласковых глаз, как я боюсь к ним прижаться сейчас губами»… Удивившись, Геннадий Евгеньевич улыбнулся. Он догадался, кто ему подпевал. Вместе с Ией они закончили песню. Верка и к этому времени подошедшие участники репетиции зааплодировали вновь родившемуся дуэту.
Репетиция началась. Ставились сценки на военную тематику, нашлись и фокусники. Звучали стихи и песни. Васька, жених Веры, как всегда, опаздывал и задерживал репетицию танца, который исполнял с Ией.
Вера сбежала со сцены, села рядом с подругой. В зале внезапно погас свет. Все загудели, начали возмущаться. Свет вновь загорелся, и в зал, имитируя звук барабана, с чёткой отмашкой рук, как на параде, маршируя и чеканя шаг, вошёл Василий.
- Вот дурик! - сказала Вера, - не может без балагурства.
Поднявшись на сцену, «дурик» развернулся на 180 градусов, отдал честь всем присутствующим в зале и лихо отрапортовал:
- Главный участник концерта на репетицию прибыл! - В зале послышался громкий хохот, и Васька, довольный своей удавшейся шуткой, расплылся в широкой улыбке.
Спрыгнув со сцены, парень подбежал к подругам. Остановившись напротив Ии, Василий галантно протянул партнёрше руку, приглашая к танцу. Зазвучали первые аккорды «Голубого платочка». С той же элегантностью Василий провел Ию на сцену, и в ритме военного вальса партнёры сделали первый круг, увлекая за собой остальные пары. И все, забыв о Васькиной шутке, любовались воздушными движениями танцующих девушек и галантностью их кавалеров.
С репетиции девчонки пришли поздно. Дома Ию ждал Борис, её старший брат.
- Ты один? - спросила Ия, - а где Саша?
Борис молчал. Он смотрел на сестру, нервно теребя в руках кепку.
- Что случилось, Боря? Почему ты молчишь? - с тревогой спросила сестра, предчувствуя что-то недоброе.
Опустив голову, голосом, полным боли, Борис произнес:
- Нет Сашки... Убили его... Завтра похороны.
У Ии что-то оборвалось в груди от неожиданного известия. Она присела на лавку рядом с братом. Вера с бабой Дуней ушли в другую комнату, не желая вмешиваться в этот горестный разговор. Ия смотрела куда-то в одну точку. На глаза наворачивались слезы. Боль увеличивалась, готовая в любой момент выплеснуться наружу. Может, так и нужно бы, выплакаться во все горло, чтоб небеса услышали, чтоб эти мука и страдание дошли до Всевышнего. Почему ей суждено терять дорогих людей? Когда судьба станет к ней благосклонна? Уткнувшись в плечо брата, Ия тихо плакала.
Сашу Ия видела четыре дня назад. Она так радовалась его приходу после долгого отсутствия. Сестра хотела о многом спросить, да и просто поговорить. Но он торопился куда-то, оставив ей на хранение свёрток. Что было в нём, Ия не знала, да ей это было и не важно. Она хотела просто пообщаться с Сашей. А он ушёл. И вот... Об этом девушка сейчас рассказывала Борису тихим, дрожащим голосом.
- Где этот свёрток? - спросил брат.
Достав свёрток из тумбочки, Ия передала его Борису, который тут же начал разворачивать бумажный пакет. Это были деньги, большие деньги. Ия никогда не видела такой суммы.
Швырнув пакет на пол, Борис гневно произнёс:
- Вот за что его убили! Говорил же ему! Брось эту компанию! Иди к нам работать! Станочником хотел его устроить.
Ия не слышала, о чём говорил Борис. Она смотрела на рассыпанные по полу купюры. Повернувшись к брату, она спросила:
- Откуда это у Саши? Боря, он вор?
- Да не вор он, - начал брат, - карты стали его страстью. Он проиграл крупную сумму. У кого-то перехватил под проценты деньги, чтобы отыграться. Отыграться получилось. Так он решил утаить деньги и не отдавать. Начал прятаться. Всё мечтал уехать да жизнь себе устроить. Сколько я его не отговаривал, он и слушать не хотел. Я вызвался сам передать деньги, найти тех, кому он был должен, а он, видишь, где решил их припрятать? Узнать бы, с кем он был связан, собственными руками задушил бы сволочей!? - в сердцах закончил брат.
- Где нашли Сашу? - отрешённо спросила Ия.
- В угольном овраге за городом. Горло перерезали! – закрыв лицо ладонями, сказал Борис.
Они ещё долго сидели, разговаривали, планировали, что нужно для похорон, ведь хоронить Сашу больше некому было.
На следующий день Борис все деньги отнёс в милицию, надеясь, что это послужит хоть какой-то зацепкой для поимки преступников. Хоронили Сашу второго мая. Но смерть Саши не сплотила Бориса и Ию, наоборот, брат совсем перестал приходить к сестре. Ия слышала, что Борис женился, но на свадьбу почему-то она не была приглашена.
9 Мая 1953 года новый Дом культуры заполнялся гостями. Много было фронтовиков, подтянутых, в орденах, в широких галифе и до блеска начищенных сапогах. Они приветствовали друг друга, обнимались, пожимали руки, громко разговаривали, каждому хотелось рассказать что-то о себе.
Все приглашённые занимали места в зале, который гудел от множества голосов. Все заняли свои места в зале. Послышались отдельные хлопки, вызывающие артистов на сцену. Вера тряслась от страха, волнуясь, что после того, как первым выступит духовой оркестр, ей нужно будет выходить на сцену. Перед такой огромной аудиторией ей ещё никогда не приходилось читать стихи. Ия над ней подтрунивала, стараясь отвлечь подругу от волнения. У неё это получалось, и Верка начинала тихо и судорожно хихикать.
- Слушай, Верка, если не прекратишь труситься, я сегодня же твоего Василия уведу в ритме вальса, соблазню и в ЗАГС потащу, - шутила Ия, искоса поглядывая на подругу.
- Ничего у тебя не получится, дорогая. Уже соблазнен, ЗАГС на носу, да и любит он только меня за мою шикарную фигуру, а с худосочными он только вальсирует.
За шутками подруги не заметили, как оркестр отыграл «Марш Славянки», и был объявлен номер Веры. Василий тихонько толкнул подругу, и та поняла, что её час настал. Слегка поправив причёску и не успев разволноваться вновь, Вера выбежала на сцену. Окинув взглядом зрителей, она остановилась на женщине в четвёртом ряду, с ласковой улыбкой, чем-то напомнившей ей бабушку. Её добрые глаза могли бы поддержать Веру в этой непривычной для неё обстановке. Нервно теребя складки юбки, девушка начала читать стихотворение Симонова "Жди меня". Она смотрела только на эту женщину, взгляд которой подбадривал. Больше Вера никого не замечала, она даже собственного голоса не слышала. Прочитав стихотворение до конца, она осмотрела зал. Тишина в зале пугала. Посмотрев на женщину в четвертом ряду, она словно просила о помощи. И тут... Гром аплодисментов заставил Веру вновь прийти в себя. Она залилась ярким румянцем, низко поклонилась и быстрым шагом удалилась под бурные овации.
- Молодец, Верочка! - слышалось со всех сторон.
Дебют девушки состоялся.
Наступила очередь Ии и Геннадия Евгеньевича. Девушка вышла на сцену с высоко поднятой головой, уверенная в своём успехе. Но ей, как и Верочке, нужна была поддержка кого-то из зрителей. Пока баянист играл вступление, Ия быстро пробежалась глазами по рядам и, не найдя нужного взгляда, уже собралась петь. Случайно посмотрев в самый конец зала, она увидела молодого мужчину, который тоже смотрел на неё. Он ей кого-то напомнил.
Ия запела. В первых рядах дуэту подпевали. Боковым зрением Ия видела артистов за кулисами, слышала баритон Геннадия Евгеньевича и вдруг почувствовала пронизывающий её насквозь взгляд из глубины зала. Она словно была загипнотизирована этим взглядом, хотя при слабом освещении не видела глаз незнакомца. Девушка уже не могла оторвать от него глаз. Какая-то неведомая сила тянула её к нему.
Зал взорвался аплодисментами. Ия забежала за кулисы, направилась в раздевалку, чтоб переодеться к следующему номеру. Она не слышала взволнованно щебечущих девушек, готовившихся к своему выходу, не замечала Веру, которая помогала ей надеть бальное платье. Она машинально поправляла волосы, расправляла пышную юбку, на вопросы отвечала что-то невпопад. Вера, заметив рассеянность подруги, ущипнула её за локоть:
- Ты что, словно, укушенная? На тебе ж лица нет!
- Нет, ничего, - сбивчиво ответила Ия. - Просто я... - и, не договорив, быстро вышла из раздевалки. Выбрав за кулисами место, с которого зал просматривался, как на ладони, Ия стала искать темноволосого мужчину. Не увидев его на прежнем месте, она досадно вздохнула и побежала к стайке подруг в воздушных платьях, ожидавших своего выхода.
9 Мая 1953 года новый Дом культуры наполнялся гостями. Много было фронтовиков, подтянутых, в орденах, в широких галифе и до блеска начищенных сапогах. Они приветствовали друг друга, обнимались, пожимали руки, громко разговаривали, каждому хотелось рассказать что-то о себе.
Все приглашённые занимали места в зале, который гудел от множества голосов. Постепенно все уселись. Слышались отдельные хлопки, вызывающие артистов на сцену. Вера тряслась от страха, волнуясь, что после того, как первым выступит духовой оркестр, ей нужно будет выходить на сцену. Перед такой огромной аудиторией ей ещё никогда не приходилось читать стихи. Ия над ней подтрунивала, стараясь отвлечь подругу от волнения. У неё это получалось, и Верка начинала тихо и судорожно хихикать.
- Слушай, Верка, если не прекратишь труситься, я сегодня же твоего Василия уведу в ритме вальса, соблазню и в ЗАГС потащу, - шутила Ия, искоса поглядывая на подругу.
- Ничего у тебя не получится, дорогая. Уже соблазнен, ЗАГС на носу, да и любит он только меня за мою шикарную фигуру, а с худосочными он только вальсирует.
За шутками подруги не заметили, как оркестр отыграл «Марш Славянки», и был объявлен номер Веры. Василий тихонько толкнул девушку, и та поняла, что её час настал. Слегка припушив волосы и не успев разволноваться вновь, Вера выбежала на сцену. Окинув взглядом зрителей, она остановилась на женщине в четвёртом ряду, с ласковой улыбкой, чем-то напомнившей ей бабушку. Её добрые глаза могли бы поддержать Веру в этой непривычной для неё обстановке. Нервно теребя складки юбки, девушка начала читать стихотворение Симонова "Жди меня". Она смотрела только на эту женщину, взгляд которой подбадривал. Больше Вера никого не замечала, она даже собственного голоса не слышала. Прочитав стихотворение до конца, она осмотрела зал. Тишина в зале пугала. Посмотрев на женщину в четвертом ряду, она словно просила о помощи. И тут... Гром аплодисментов заставил Веру вновь прийти в себя. Она залилась ярким румянцем, низко поклонилась и быстрым шагом удалилась под бурные овации.
- Молодец, Верочка! - слышалось со всех сторон.
Дебют девушки состоялся.
Наступила очередь Ии и Геннадия Евгеньевича. Девушка вышла на сцену с высоко поднятой головой, уверенная в своём успехе. Но ей, как и Верочке, нужна была поддержка кого-то из зрителей. Пока баянист играл вступление, Ия быстро пробежалась глазами по рядам и, не найдя нужного взгляда, уже собралась петь. Случайно посмотрев в самый конец зала, она увидела молодого мужчину, который тоже смотрел на неё. Он ей кого-то напомнил.
Ия запела. В первых рядах дуэту подпевали. Боковым зрением Ия видела артистов за кулисами, слышала баритон Геннадия Евгеньевича и чувствовала пронизывающий её насквозь взгляд из глубины зала. Она была загипнотизирована этими глазами, хотя и не видела их при слабом освещении. Снова посмотрев в сторону незнакомца, Ия уже не могла оторваться от него, потому что какая-то неведомая сила тянула её к нему.
Зал взорвался аплодисментами. Ия забежала за кулисы, направилась в раздевалку, чтоб переодеться к следующему номеру. Она не слышала взволнованно щебечущих девушек, тоже готовившихся к своему выходу, не замечала Веру, которая помогала одеть ей бальное платье. Она машинально поправляла причёску, расправляла пышную юбку, на вопросы отвечала что-то невпопад. Вера, заметив рассеянность подруги, ущипнула её за локоть:
- Ты что, словно, укушенная? На тебе ж лица нет!
- Нет, ничего, - сбивчиво ответила Ия. - Просто я... - и, не договорив, быстро вышла из раздевалки. Выбрав за кулисами место, с которого зал просматривался, как на ладони, Ия стала искать молодого мужчину. Не увидев его на прежнем месте, она досадно вздохнула и побежала к стайке подруг в воздушных платьях, ожидавших своего выхода.
Концерт прошёл с блеском. Долго звучали аплодисменты, зрители не хотели отпускать артистов. Слышались слова благодарности в адрес выступивших сегодня молодых талантов.
В фойе звучала весёлая музыка, зазывая всех к танцевальному вечеру. Ия в своем красивом бальном платье вошла в фойе, чтобы отыскать Веру с Васей, раньше всех убежавших на танцы. Увидев их, танцующих вместе с другими парами, девушка помахала им рукой. Остановившись у колонны, стала смотреть по сторонам.
«Где я могла его видеть?» - не переставала думать Ия. Тут она заметила, что мужчина, которого она пыталась вспомнить, идёт к ней. «О, Боже! - заметив, что незнакомец слегка припадает на левую ногу, - цыган из зеркала!» В памяти за одну секунду всплыла та Крещенская ночь: зеркала, обручальное кольцо и длинный коридор из свечей. Мурашки пробежали от макушки до пяток. Заметив волнение девушки, мужчина подошёл к ней, протянул руку и пригласил её на танец.
Глядя в затылок «цыгана», как завороженная, Ия шла за ним. Она чувствовала какую-то непонятную силу, исходившую от него. В танце девушка не глядела на партнёра, боясь встретиться с ним взглядом. Мужчина, несмотря на хромоту, мастерски вёл её, и Ия, наконец, раскрепостилась, встрепенулась и позволила себе раствориться вместе с незнакомцем в волшебных звуках вальса. Ия не замечала друзей, с любопытством рассматривающих её партнёра, не слышала, о чём они шепчутся, глядя в их сторону. Она, как и тогда, на Новогоднем балу, вновь почувствовала себя Золушкой. А они кружились ещё и ещё, ни разу не перемолвившись словом, но по движениям в танце и лёгким прикосновениям хорошо чувствовали и понимали друг друга.
Вечер близился к концу. Держа Ию за руку, мужчина сказал:
- Я провожу тебя!
Девушка ничего не ответила, потому что сказанная фраза была произнесена так твёрдо, что никаких возражений не должно было быть.
Они шли молча. Чувствуя неловкость от молчания, Ия решила разрядить обстановку, спросив с осторожностью:
- А Вы цыган?
После нескольких секунд раздумья от неожиданно заданного вопроса, с удивлением посмотрев на свою спутницу, мужчина тоже спросил:
- А почему цыган? С чего ты взяла? Я что, похож на цыгана?
- Да, - робко ответила Ия. - Чёрные кудрявые волосы, смуглость, - описывая его внешность и искоса поглядывая на мужчину, говорила она. - Да и глаза, наверное, тоже чёрные?
- Нет, глаза у меня зелёные. Вот посмотри... - Он повернулся к девушке, слегка присел, чтоб при свете фонаря Ия смогла определить цвет его глаз.
От неожиданности девушка отпрянула назад. Споткнувшись о камень, едва не свалилась с ног, но вовремя была подхвачена сильными руками. Почувствовав неловкость, Ия попыталась высвободиться из объятий.
- Пусти... - тихо сказала Ия. - Да пусти же! - уже настойчиво произнесла она.
- Не получится... - услышала она нежный шёпот. Совсем близко она почувствовала его дыхание. Сердце забилось. Волна приятной истомы пробежала по всему телу. Тепло и волнующая лёгкая дрожь исходили от незнакомца. Он был рядом, и Ие уже не хотелось отпускать его. Она прижималась всё крепче и крепче, боясь упустить это волнующее мгновение. Вдруг руки, державшие девушку, резко расслабились, «цыган» отошёл в сторону. Он тихо спросил:
- Далеко до твоего дома?
- Мы почти пришли, - указывая в сторону деревянного домика, ответила девушка, не поняв резкой перемены в своём спутнике.
- Идём! - произнёс он. - Уже поздно, и тебя, наверное, уже заждались. - Взяв Ию за руку, мужчина направился к дому. Прощаясь, «цыган» задержал на девушке долгий взгляд, затем притянул к себе и осторожно прикоснулся к её губам, нежным и мягким, с лёгким цветочным ароматом помады. Он не переставал целовать её. И вдруг, как и в первый раз, внезапно отстранившись, мужчина сказал, - пока! - сбежал с крыльца, и уже совсем скоро его силуэт растворился в темноте майской ночи. Ие было непонятно, что же произошло, что она сделала не так, почему он так внезапно ушёл, ничего не объяснив. Мысли путались. Она присела на ступеньку крыльца, забыв, что была в бальном платье. Вспоминала, как они кружились в танце, как она надёжно чувствовала себя в его руках, как хорошо было ей от его поцелуев. «Я, кажется, влюбилась, - подумала Ия, - и мне очень хочется его видеть». Весенний ветерок заставил её слегка вздрогнуть, но думая о своём новом знакомом, она не замечала ни ночной прохлады, ни времени.
- И долго ты здесь собираешься сидеть, - услышала Ия голос бабы Дуни. - Верка-то уже десятый сон досматривает, а ты мёрзнешь тут. Айда, утро ужо вон скоро... Вставай, вставай! - взяв девушку за руку, строго сказала бабушка.
Ия вошла в комнату, сняла платье, легла на застеленный Верой диван. Она ничего не понимала. Непонятное притяжение, гармония в танце, сильные руки, большие зелёные глаза, нежные поцелуи, и вдруг – внезапное бегство. Она даже имени его не знала, не поинтересовалась, откуда он. «Ну, уж не цыган – это точно», - подумала девушка. Она повернулась на бок и, отгоняя от себя нахлынувшие мысли, стала считать: один, два, три, четыре, пять...
Глава 5 Возвращение.
За окном мелькали огни ночного города. Поезд уносил Магомеда из сурового края, где довелось ему провести самые тяжёлые годы. Пять лет тюрьмы оставили отметины на его сердце, надрывая его воспоминаниями о содеянном в мирной жизни и долгим ожиданием свободы. На лбу отчетливо были выражены морщины. В глазах отражались грусть и печаль. Холодные зимы подорвали его здоровье. Он устало смотрел в окно, провожая взглядом дома, деревья, прохожих. Всё быстрее и быстрее колеса отстукивали ритм набирающего скорость поезда, и в мыслях у Магомеда в унисон со стуком колёс звучало: «Домой, домой, скорей домой!»
Письма в тюрьму с родины приходили редко. Мать с сестрой писали мало, да и о чём писать. Сначала Магомед решил не возвращаться в родное селение, не хотелось бередить старые раны. Он не мог себе представить встречу с матерью. Сколько ей, бедной, пришлось пережить из-за него. Но он скучал по ней, по сестре, по холодной горной речке, по седым горным вершинам, по чистому свежему воздуху свободы.
После армии он так и не успел надышаться ароматом родины, не успел пообщаться с друзьями, а их у него было немало. Его любовь к Гюльмейрам перечеркнула всё его будущее. Как он сможет теперь устроить жизнь? Среди мыслей не промелькнуло ни одной, что будущее зависит только от него самого, что человек сам должен строить свою судьбу. Не оставалось у него в сердце места для надежды, для мечты. Жизнь представлялась только в тёмных тонах, и у него не возникало желания впустить свет в свою мрачную душу. Сейчас он хотел только видеть мать. А дальше? А дальше - как получится!
У каждого человека есть шанс начать жить по-новому. Магомеду можно было остаться в городе, где никто не знал о его прошлом. Работы здесь хватало: хочешь – работай на заводе, хочешь – иди в нефтяники, в строители, в лесорубы.
Именно в этом небольшом северном городке он встретил милую и добрую девушку, которая, как ему казалось, могла бы понять его, помогла бы развеять грусть, заставить забыть плохое и вдохновить на хорошее. «Она бы точно смогла!» - подумал Магомед. В ней столько энергии, жизнелюбия - на двоих хватило бы сполна. Но он струсил. Он побоялся, что у них ничего не получится, даже не попытавшись чего-то предпринять. «У ангела и дьявола дороги разные!» - навсегда решил для себя Магомед.
Голубоглазая девушка вспоминалась всякий раз, когда мрачные мысли одолевали Магомеда. Она была укором его трусости и нежелания начать новую жизнь. Он пытался отогнать её образ, хотел забыть, но у него не получалось.
Чтобы отвлечься от терзающих душу мыслей и, наконец, избавиться от преследуемого сознание образа незнакомки, Магомед решил зайти в вагон-ресторан. Он заказал себе водки, что-то, напоминающее котлету и солёную капусту. Он пил рюмку за рюмкой, почти не притрагиваясь к еде. Отрешённо смотрел на остатки содержимого в бутылке. Магомед ничего не слышал, никого не замечал, снова пил, изредка закусывая "горькую" остывшей котлетой и капустой с привкусом плесени.
Все дни, что Магомед ехал в поезде, он был завсегдатаем вагона-ресторана. Он много пил, чтоб забыться, но от этого не становилось легче. В сердце была пустота, ничто его не будоражило, не тревожило и не радовало.
Приближаясь к родным местам, поезд, как нарочно, всё реже и реже останавливался на станциях и полустанках, не давая возможности Магомеду выйти из вагона, чтобы глубже вдохнуть воздух родной земли.
За час до Махачкалы в вагоне все засуетились, стали собираться и готовиться к выходу, доставая с верхних полок чемоданы, сумки, баулы и прочий багаж. Только Магомед не торопился. Багажа, особо, у него не было. Полупустой рюкзак с необходимыми вещами, да пакет с гостинцами для матери с сестрой. К выходу он пробрался первым. Смотрел в тамбурное окно, курил «Казбек», а сердце готово было выпрыгнуть из груди от нахлынувшего волнения.
Родина встречала Магомеда мелко моросящим весенним дождём, изредка выглядывающим из-за мрачных туч солнцем, холодным ветром, дующим с Каспия, разноязычным многоголосием, транспортным шумом да запахом жареных лепешек привокзального буфета.
Подняв воротник пиджака и, ёжась от холода, Магомед последовал до автостанции. Ему предстояло ещё два часа трястись по дорогам горного серпантина, прежде чем он доберется до родного селения.
Старенький автобус, набитый пассажирами с тюками да авоськами, медленно тронулся, тарахтя надорванным мотором. Он отправлялся по своему каждодневному маршруту, заезжая во все населённые пункты, постепенно опустошаясь от непосильного груза.
«А на вершинах ещё лежит снег», - глядя на горы, думал Магомед. На короткое время эта картина напомнила ему о долгих и холодных северных зимах.
Автобус на малом ходу мчался по горному серпантину мимо пропастей, мелких водопадов и зеленеющих гор. Мужчина не переставал любоваться милыми сердцу красотами, до боли напоминающими далёкое детство: сенокос, глубину звёздного неба, и то, что волнует человеческую душу на протяжении всей его жизни.
Магиханум несколько дней подряд не находила себе места. Ею овладевало какое-то радостное, вперемежку с грустью, волнение. Она чего-то ждала. После того, как она выдала замуж дочь, и та уехала в соседнее селение, в огромном доме она осталась одна. Дочь Зейнаб с первенцем приезжала редко, но и это хоть на время отвлекало женщину от одиночества. Мать радовалась за дочь. Она попала в хорошую семью. Муж работящий. Свёкор со свекровью сразу полюбили невестку, не обижали её, не придирались, а, наоборот, хвалили за её аккуратность.
Сегодня дочь должна была заехать к матери на несколько часов. Бабушка ждала внука-бутуза, живого и шаловливого Эмирчика. Магиханум наладилась стряпать хинкал да мясные лепешки. Раскатывая большой круг из плотного теста, она вполголоса напевала какой-то восточный мотив. Вооружившись ножом, стала ловко резать круг на тонкие жгуты, складывать их друг на друга и резать жгуты на небольшие квадраты. Она не услышала скрипа двери, шагов, медленно и тихо приближающихся к ней.
Магомед остановился возле матери. Присев на корточки, прислушался к нежному напеву. Словно что-то ёкнуло в сердце женщины. Она замерла, затем медленно, словно опасаясь чего-то, оглянулась. Вот оно - родное лицо сына, его грустные зелёные глаза. Поднявшись с пола и бормоча что-то ласковое, Магиханум обняла Магомеда, нежно целуя его щетинистые щёки, плача и ругая его, но по-доброму, по-матерински.
Нежные руки матери, её поцелуи, как и в детстве, на Магомеда действовали магически. От них он становился мягким, податливым. Он готов был сделать всё, о чём она не попросит. Сын смотрел в её добрые глаза, когда-то тоже зелёные, но сейчас поблёкшие от горя и слёз. Он радовался, что наконец-то им довелось свидеться.
Вскоре приехала Зейнаб с малышом. Обняв сестру, Магомед на какое-то мгновенье почувствовал отчужденность и непонятный страх в поведении сестры, переходящий в наигранную радость от встречи. Это привело Магомеда в уныние.
Мать быстро накрыла стол. От горячего хинкала исходил аромат мяса и специй. Потерев ладонями, Магомед спросил:
- А что, мать, не найдётся ли у нас чего горячительного к такому-то вкусному столу.
- Ну, конечно, сынок. В хлопотах я и не вспомнила. - Магиханум попросила дочь принести вина.
Разлив вино по стаканам, и с улыбкой глядя на дорогих и милых ему женщин, Магомед произнёс:
- Ну что? За встречу! - Он пригубил вино, попробовал его на вкус и, ощутив его терпкость и аромат, большими глотками опустошил стакан.
Мать с сестрой, слегка притронувшись вина губами, тем самым отметив возвращение Магомеда, начали расспрашивать «что» да «как», рассказывали о себе. Зейнаб не могла нахвалиться своим новым семейством, мужем. Магомед, слушая её, всё чаще и чаще наполнял стакан вином, пил за чужое счастье и свою никчёмность.
Сестра уехала. Мать прибрала со стола. Магомед смотрел в застеленный сумахом пол и, разглядывая замысловатые узоры, внимательно изучал их, вертя головой, словно филин.
- Мать, а где Гюльмейрам? - спросил Магомед.
- А кто её знает, сынок, - тихо начала Магиханум, - никто толком не ведает. Пируза замкнулась, ни с кем не общается, как помешанная ходит. Кто говорит, что Гюльмейрам сбежала от своего старого мужа, прячется где-то. Кто-то видел её здесь. Гамза, сын Рамазана, видел её в городе с какими-то богатыми мужчинами. Красивая, говорит, вся в золоте, в дорогой одежде, весёлая. Может, по рукам пошла? Забудь её Магомед, одно горе от неё, - не глядя на сына, закончила Магиханум, тихо раскачиваясь на корточках взад-вперед.
Боль подступила к сердцу. Магомед резко поднялся. Шатаясь после выпитого вина, вышел на крыльцо, посмотрел в сторону родника. Вспомнил, как встретил Гюльмейрам, влюбился до безумия. Вспомнил короткие встречи, поцелуи. Вспомнил гибкий стан, запах волос. Вспомнил всё, что происходило с ним после. Ему вдруг захотелось тотчас узнать о Гюльмейрам всё. Неустойчивой походкой он направился к её дому. Он заметил, что Пируза, выбивавшая ковёр во дворе, узнав Магомеда, резко развернулась и зашла в дом, захлопнув дверь. Это в одну секунду отрезвило мужчину. Он остановился. Поразмыслив, что ему вряд ли удастся что-то узнать о Гюльмейрам, вернулся домой, и ещё долго вспоминая о своей большой любви.
Всё лето Магомед занимался делами: смолил крышу, местами давшую течь, штукатурил завалины, стены; в сараях навёл порядок; работал с матерью на огороде. Никуда из дома не выходил. Иногда Магомед выполнял заказы по изготовлению могильных плит и памятников. Сельчане знали, что от своего отца он унаследовал мастерство по работе с горным камнем и эту работу Магомед выполнял с особым удовольствием.
Но ничто его не могло отвлечь от мрачных мыслей. Сельчане все равно сторонились Магомеда, смотрели, кто - злобно, а кто - с опаской. Это причиняло ему и боль, и обиду. От этого он становился злым, раздражительным и начинал ненавидеть окружающих его людей.
Ближе к осени была завершена вся основная работа по дому. Магомед решил попробовать себя «на стороне», отправиться на заработки. Его земляки таким образом могли заработать деньги в осенне-зимний сезон. Магомед больше хотел отвлечься, чем что-то заработать. Он собрал тёплые вещи и всё самое необходимое, но пока не ведал, куда и на какой срок покидает родной дом. Простившись с матерью, Магомед уезжал в неизвестность.
Он решил на пароме добраться до Туркмении. Ему нравились рассказы его сокамерника о тёплых краях. Ему захотелось погреться под палящими лучами азиатского солнца после долгих северных зим и холодного каспийского ветра. По морю он путешествовал впервые. Магомеду было интересно всё. Свежий морской воздух трезвил, возвращая сознание о его значимости в этом мире. Может, ещё не поздно заявить о себе всем, что и он заслуживает лучшего, и, возможно, счастливого будущего.
Прибыв в Красноводск, Магомед не захотел оставаться в этом городе. Город казался ему серым и мрачным, а уж это Магомеду совсем не нужно было. Ведь он решил начать жизнь заново, с чистого листа. «Нет! - решил Магомед, - поеду в Ашхабад».
В столице он прожил с ноября по февраль, наслаждаясь тёплой зимой, гостеприимством туркменского народа, его радушием. На окраине города, в Кишах, он снял себе во времянке небольшую комнатку. Работал на заказах, ему нравилось работать с камнем. Иногда он выполнял работы просто для себя, в которые вкладывал всю душу. После обточки, огранки, шлифовки обыкновенный холодный камень оживал в его руках. От него веяло теплом, и появлялась то экзотическая ваза, то волшебный цветок, а то стройная фигурка девушки. Мастера, работавшие вместе с Магомедом, восхищались его работами и между собой называли его «Миша-большой». Миша – потому, что им проще было называть его русским именем, а «большой» – не за его физические данные, а за его большое умение и мастерство.
В свободное время Магомед уходил в город, гулял по улицам, удивляясь, что после такого разрушительного землетрясения в 1948 году, город на глазах поднимался из руин, строился, становился красивым, оживал, зеленел и радовался каждому новому дню.
Почему-то всё чаще и чаще Магомеду вспоминалась светловолосая девушка в бальном платье, с которой он толком не попрощался в ту майскую ночь. Ему очень хотелось увидеть её. Извиниться, покаяться в прошлых грехах и попросить принять его таким, каков он есть. Может, от неё и только от неё, почему-то Магомед был уверен в этом, изменится его жизнь. Желание увидеть девушку с далёкого Севера было так сильно, что Магомед, долго не раздумывая и простившись с друзьями, отправился к той, на которую возлагал большие надежды.
Ия читала при слабом свете настольной лампы. Она была дома одна. Баба Дуня на неделю уехала к дочери в Ухту. Вера ещё в июне вышла замуж за Василия. Теперь они живут в Бурляевке у Васиных родителей, которые, состарившись, нуждались в поддержке единственного сына. Вера была на седьмом месяце беременности и поэтому не могла часто приезжать в город к подруге. Вася иногда забегал, если приезжал по делам. Ия радовалась этим коротким встречам, но очень скучала по Верочке. Редко Ия приезжала в Бурляевку, и они допоздна с подругой разговаривали, смеялись и грустили, вспоминая о вместе проведённом времени, о детском доме.
Иногда Ия ходила в кино, на танцы в Дом культуры, но ей везде было неинтересно. В одиночестве она находила свою прелесть: ей никто не мешал думать, читать. Она часто вспоминала молодого смуглого мужчину, которого встретила 9 Мая и, который так неожиданно исчез. Девушка почему-то надеялась на встречу с ним.
Ия повторяла забытую школьную программу, решив попробовать поступить в строительный техникум. Практика у неё была, а от конторы обещали дать направление. В октябре ей доверили руководство комсомольской бригадой, состоящей из парней и девушек, как и Ия закончивших ФЗУ. Работать в качестве организатора своего небольшого коллектива ей нравилось, и у неё это получалось. На работу она шла с удовольствием, потому что в бригаде всегда была добрая и спокойная обстановка.
От чтения Ию отвлёк стук в окно. Девушка оторвалась от книги. Подумав, что ей показалось, она снова углубилась в чтение. В окно снова постучали, но уже более настойчиво. Ия соскочила с дивана, отодвинула оконную занавеску и стала вглядываться в темноту. При отдалённом свете уличного фонаря Ия увидела того самого мужчину, о котором так часто думала. Он улыбался, поняв, что девушка его узнала.
От внезапного волнения учащённо забилось сердце. Отойдя от окна и прижавшись к стене, Ия закрыла глаза, всё ещё сомневаясь, на самом ли деле она увидела его или ей это просто показалось. Она ущипнула себя, ойкнула от неприятной боли. Убедившись, что всё происходит наяву, девушка ещё раз выглянула в окно, присмотрелась, но уже никого не увидела. «Показалось!» - подумала она, но чтобы окончательно развеять сомнения, девушка набросила пальто и выскочила на крыльцо. Сильный ветер забирался под пальто, заставляя ёжиться от холода.
- А я уж собрался уходить, - услышала Ия знакомый голос, - думал не выйдешь, - продолжил мужчина.
Ия увидела знакомую улыбку. Мужчина ждал, когда она хоть что-то скажет. Ему очень хотелось услышать её голос. Ия смущённо смотрела на него и не верила, что это не сон. Он здесь, рядом, и ждёт, когда она что-то скажет. Холод пронизывал насквозь и заставлял срочно войти в дом. Наконец, она спросил:
- А где Ваша шапка? Вон как метет, волосы все запорошило.
- Там, где я был, шапка не нужна, - ответил мужчина, не переставая смотреть на девушку, которую давно хотел увидеть. Он всматривался в её лицо, надеясь уловить улыбку, чтоб быть уверенным, что ему рады.
- Ладно, заходите, не то уши отвалятся, или я к крыльцу прилипну окончательно, - глядя на мужчину и приглашая его войти в дом, сказала Ия.
Сняв с себя одежду и переминаясь у порога с ноги на ногу, мужчина не решался пройти дальше. Ия, поставив на горячий печной круг чайник, оглянулась и, заметив смятение гостя, решила хоть как-то расшевелить его:
- Тогда Вы были гораздо смелее. Ну чего мнётесь? Проходите. Садитесь за стол. Сейчас чай пить будем. Согреетесь, может, и разговоритесь, - не унимаясь, подтрунивала девушка над гостем. А у самой глаза искрились то ли от смешной ситуации, то ли от радости, что вновь видит его.
Мужчина, прихрамывая, прошёл к столу, присел на выдвинутый табурет. Он радовался в душе, что она рядом, суетится, что-то готовит, изредка глядит на него, награждая своей лучезарной улыбкой.
- Слушайте, а ведь мы тогда так и не познакомились, - и, смело подойдя к гостю, девушка протянула ему руку, - я - Ия, мне восемнадцать лет, не замужем, - словно отвечая на вопросы анкеты, громко отрапортовала она. Глядя ему в глаза, ждала, что о себе скажет он.
- Я – Магомед, можно Миша. Так проще, - сбивчиво начал гость. - Мне – двадцать восемь, - и, не переставая внимательно смотреть на Ию, и не откладывая главной информации о себе, он продолжил, - за плечами пять лет тюрьмы, разбитое сердце и большая надежда на голубоглазую фею спасти меня.
Ия замерла. Она не знала: бояться ей или не показывать страха, прогнать его или оставить. В один миг всё перемешалось. Понимая, что напугал Ию своей прямотой, Магомеду захотелось хоть чем-то отвлечь её. Первое, что пришло в голову – это странное имя девушки.
- Имя у тебя интересное, - начал он, налив себе чай и надкусив печенье. - И-я, - разделяя гласные нараспев, произнес он. Отхлебнув глоток горячего чаю, спросил, - откуда оно?
Всё ещё чувствуя страх, Ия боялась смотреть на Магомеда.
- Брат меня так назвал, - робко начала девушка. - Он в детстве сильно картавил, и вместо «Ира» у него получалось «Ия», ну отец шутки ради так и записал в метриках. - Девушка немного стала приходить в своё нормальное состояние, продолжив рассказ о своём необычном имени. - А совсем недавно я узнала от бабы Дуни, моей хозяйки, она у нас женщина грамотная, в святцах написано, что была такая мученица Ия, которую персидский царь Сапор II замучил и умертвил мечом за её истинную веру в Христа. Так что картавость оказалась кстати, - окончательно оправившись от страха, закончила Ия.
Ие интересно было узнать о прошлом Магомеда, и она тихо спросила:
- А за что Вы сидели в тюрьме?
- За убийство, - зная, что этот вопрос обязательно будет задан, тихо ответил мужчина.
Ия тут же вспомнила, что её брат Саша тоже был убит. Это повергло её в ужас. Ей Магомед уже казался чудовищем. Быстро сообразив, что сделать, чтоб избавиться от присутствия Магомеда, Ия начала убирать со стола чашки. - Ну, всё. Согрелись? Пора и честь знать! - резко сказала она, сметая ладонью крошки со стола. - Уже поздно, мне завтра нужно рано вставать.
Магомед, взяв в ладони нервно блуждающую по столу руку, притянул Ию к себе, поднялся. Поймав её испуганный взгляд, тихо спросил:
- Ты боишься? - Не услышав ответа, решил успокоить, - тебе не надо меня бояться. Я не обижу. Мне просто нужна твоя помощь. Мне нужна ты! А что произошло со мной, и как оказался в тюрьме, я тебе как-нибудь расскажу обязательно. Только не сейчас.
Постепенно страх стал отступать. Ия исподлобья смотрела на гостя и, как бы уходя от неприятного разговора, задала неожиданный для Магомеда вопрос:
- А почему… Почему Вы хромаете?
- Со строительных лесов свалился. Наложили гипс, а кость срослась неправильно. Второй раз я не согласился на операцию. - Нежно приподняв подбородок, чтобы заглянуть в глаза девушки, Магомед спросил. - А что? Сильно заметно, что я хромаю? Это меня уродует?
Поняв, что сглупила, Ия сбивчиво начала успокаивать его:
- Да нет... Что Вы... Ну, если уж внимательно присмотреться, можно заметить, а так и не сильно видно. - Выплеснув из себя весь запас слов, рассчитанный на один вдох, Ия замолчала, решив сделать передышку.
Нежно прижав Ию к груди, Магомед с улыбкой сказал:
- Та-та-та, как балалайка!
- А где Ваш дом? - уже не отталкивая его, поинтересовалась девушка. А руки уже потянулись обнять Магомеда. Она так ждала его, так хотела увидеть, и это желание перебороло все её страхи. - Где Ваши родители? - продолжала спрашивать Ия.
- Отец умер. Его комиссовали в самом начале войны после ранения в ногу. Потом началась гангрена. Ему сделали одну операцию, вторую. Болезнь не отпускала, пошло заражение. Третьей операции он не выдержал бы. А через год отца не стало. - Немного помолчав, мужчина продолжил. - В Дагестане живут мать и сестра, - и, вновь внимательно посмотрев на Ию, словно делая ей предложение, сказал, - теперь у меня есть ещё один близкий человек. Правда? Ты будешь со мной? - Почему-то уверенный в том, что девушка согласится, он сам же и ответил на свой вопрос, - ты будешь со мной!
Ия кивнула головой, прижавшись крепче к его груди. Её уже ничто не пугало в этом человеке. Магомед слышал, как бьётся её сердце, как пахнут её волосы, как нежно она льнёт к нему. Губами он коснулся её волос, вдохнув их запах. Ия подняла голову, подставляя ему губы. Ей хотелось, как тогда, в тот вечер, когда он внезапно ушёл, быть обласканной, желанной, хотелось быть к нему ближе и уже не отпускать его никуда. Взяв Ию на руки, Магомед дошёл до дивана, не переставая целовать её. Ведь эта хрупкая девушка доверила ему всю себя. Она хотела принадлежать только ему, любить только его, надеяться на его сильные руки и мужскую поддержку. С этой ночи Магомед стал для Ии смыслом всей жизни.
Через месяц они решили пожениться, так как первая ночь прошла не бесследно. Ия забеременела. Её это и радовало и пугало. Магомед же, чтобы успокоить любимую, говорил, что меньше пяти детей у них быть не должно.
Переступив через обиду на старшего брата, на свадьбу Ия всё - таки решила его пригласить. Увидев Магомеда и узнав о его прошлом, Борис отказался пойти на свадьбу. Когда Ия с Магомедом уходили, задержав сестру, Борис заявил:
- Если выйдешь за него, считай, что у тебя нет брата! Нашла за кого замуж выходить! За преступника!
Посмотрев на него с сожалением, Ия уверенно сказала:
- Я буду с ним, я люблю его. Боря, это - моя жизнь.
Подойдя к Магомеду, Ия сквозь слёзы говорила:
- Почему? Ну, почему, Магомед? - пытаясь найти ответ, спрашивала она, - почему люди не понимают, что обижая близких, они рано или поздно захотят раскаяться, повиниться. Они не боятся опоздать? Ведь все мы смертны... А вдруг повиниться некому уже будет? Что мы делаем? Зачем?
Свадьбы была скромной. Вера, еле передвигаясь, с порога выкрикивала поздравления молодым. Обняв и расцеловав подругу, подошла к Магомеду, протянула ему свою пухленькую ладошку, попросила:
- Берегите её, она очень хорошая. - Не сдержав слёз радости, продолжила, - поздравляю! Желаю счастья! - и, став на цыпочки, Вера трижды чмокнула Магомеда в щёки.
Гостей было немного, но всё равно было весело. Пели, танцевали под пластинки, произносили тосты в честь молодых с добрыми пожеланиями жить долго в любви и мире.
Разошлись поздно. На прощанье опять целовались, обнимались, желая друг другу доброй ночи. Ия в этот день очень устала. Расстелив постель, она уснула быстро, не имея сил поговорить о прошедшей свадьбе.
В ноябре пятьдесят пятого у Ии с Магомедом родился сын. Ия назвала его Славиком. Первая любовь не забывается, как бы ты не пытался стереть её из памяти. Так или иначе, что-то о ней обязательно напомнит: встречи с родственниками Славика, с которыми заходил разговор о нём; многие места в городке тоже напоминали о нём. А однажды Ия сама его видела. Он был с женой на танцах. У молодой женщины был заметен животик, и та постоянно прикрывалась мужем, чтоб не так была видна её беременность. Увидев Ию, Славик, усадив жену на скамейку, что-то шепнул ей, а сам направился к девушке. Он пригласил Ию на танец, но та отказалась. Ей не хотелось бередить всё то, что между ними было. Они стояли, беседовали о чём-то несущественном, да и о чём можно говорить, ведь всё отболело, да и было-то всё так давно. Жена Славика, издали наблюдавшая за их мирной беседой, встала и, уже не пряча, а, наоборот, афишируя своё положение, подошла к ним. Взяв Славика за локоть, нервно улыбаясь, с явно выраженной шепелявостью сказала:
- Шлавик, я уштала. Пойдем домой.
Не ожидавший такой выходки от жены, Слава не сумел скрыть своей неловкости, сбивчиво сказал Ие: «Ну, ладно, пока!», взял жену под руку, что-то недовольно высказывая ей по дороге.
Магомеду понравилось выбранное Ией имя для сына. Своего он не навязывал. Он понимал, что им жить здесь, среди русских, значит, и имя у ребенка должно быть русским.
Малыш рос крепким, шаловливым карапузом, сильно похожим на Ию: белокожий, со светлыми кудряшками. Отец не мог нарадоваться мальчиком. Приходя с работы, он начинал с ним играть, порой забывая про ужин, разговаривал с ним на своём родном языке, табасаранском, напевал грустные и весёлые песни, укладывая спать, потом долго не отходил от кроватки, любуясь своим чадом.
Молодые жили дружно. Ия была счастлива. А если кто-то спрашивал её о жизни, она старалась уклониться от ответа, боясь отпугнуть своё счастье.
Баба Дуся была довольна мужем Ии. Теперь вся физическая работа была на нём. И сам Магомед ожил. Жизнь для него стала радостным существованием.
Когда Славику исполнилось семь месяцев, Ия поняла, что снова ждёт ребёнка. Её подташнивало, клонило ко сну. Как эту новость воспримет Магомед, она пока не знала. Как всё это ему преподнести?
- Магомед, я жду ребёнка, - в один из вечеров исподтишка глядя на мужа, сказала жена.
Подняв её на руки, он радостно воскликнул:
- Так это же здорово, Июшка. На Кавказе один ребёнок – не ребёнок. В семьях положено быть столько детей, сколько Аллах дарует. Поняла? - спросил он, поцеловав Ию в лоб.
В феврале 1957 года родился Илюшка. Со Славиком – одно лицо. Магомеда этот факт где-то немного начал коробить, у мальчиков не было ничего от него. Но он молчал, боясь этим обидеть Ию.
- Миша, это письмо, верно, тебе? - входя в дом и протянув Магомеду конверт, сказала баба Дуня. - С родины, поди? - поинтересовалась она, снимая с себя пальто.
Магомед обрадовался сначала, но начав читать, изменился в лице. Соседская девочка, писавшая письмо, сообщила, что Магиханум болеет. Зейнаб чаще приезжать не может, трое маленьких детей просто связали по рукам-ногам. За домом следить некому, хозяина нет. Мать умоляла сына приехать вместе с семьей. Ей уж очень хотелось увидеть внуков.
Вечером за ужином Магомед рассказал Ие о содержании письма, как бы невзначай намекнув, что он сам тоже соскучился по родине, по матери. Ия молчала. Что-то смутное ею овладевало. Какое-то дурное предчувствие не позволяло согласиться на переезд.
- Чего ты молчишь, Июшка? - обняв жену, спросил Магомед.- Тебе там понравится, я уверен. - Немного помолчав, продолжил, - если не захочешь остаться там, мы всегда сможем вернуться обратно.
- Когда надо ехать? - равнодушно спросила Ия.
- Уволиться нужно и тебе, и мне. Собраться – дело пустячное. С билетами тоже проблем не будет, - ответил Магомед, убедившись, что жена почти согласилась.
Через шесть дней, не отбивая телеграммы матери, упаковав багаж, семья готова была отправиться в недельное путешествие на поезде на родину Магомеда.
Сидя в рейсовом автобусе, Ия глядела в окно и любовалась красотами Кавказа. Особенно поразили её снежные вершины гор, и она решила поделиться своими впечатлениями с мужем:
- Смотри, Магомед! А на вершинах лежит снег! - с грустью произнесла Ия, вспомнив родные снежные края, и уже про себя тихо закончила, - также лежит снег...
Магиханум встретила молодых со слезами радости, по очереди брала внуков на руки, крепко целуя то одного, то другого. Смеялась, громко говорила, не скрывая своего счастья, что, наконец-то, закончилось её одиночество, и весёлая воркотня малышей заполнит пустоту огромного дома. Исподтишка рассматривая сноху, про себя женщина отметила, что красива, и ещё кое-что заметила, славясь в селении мудрой и прозорливой женщиной. Когда Ия распаковывала чемоданы, Магиханум подошла к ней. Указывая глазами на живот, что-то спросила на непонятном Ие языке. Магомед, стоявший рядом, с удивлением посмотрев на жену, спросил, одновременно переводя вопрос матери:
- Ты что, снова беременна?
- Думаю, да, - без особой радости в голосе, а больше с сожалением, ответила Ия. Срок был маленький, и она пока сомневалась. Она удивилась, как свекровь с первого взгляда смогла определить её положение. Сказать, что она округлилась – нет. Если с мальчиками она сразу почувствовала, что беременна, то сейчас думала, что всё дело в задержке.
Подбодрив жену, что очень рад этой новости, Магомед обратился к Магиханум:
- Мать, а не многовато ли тебе пять внуков, пора бы и внучкой обзавестись. Как думаешь?
- Дай-то, Аллах! - подняв свой взор кверху, сказала женщина и отправилась накрывать на стол.
Свекровь к невестке относилась по-доброму, не позволяя ей лишний раз выполнять грязную или тяжёлую работу. Медленно, не торопясь, сама занималась домашними хозяйством. Только в её отсутствие Ия старалась наскоро, пока не придет Магиханум, постирать вещи, помыть посуду и что-то успеть приготовить на ужин, после чего долго выслушивала ворчание свекрови. Ия понимала, что о ней заботятся и с нетерпением ждут рождения внучки.
Ожидания Магиханум оправдались. В самом конце 1958 года у роддома Магомед встречал Ию счастливый и довольный. В отличие от братьев девочка родилась смугленькой и с чёрными волосёнками. Открыв одеяльце и увидев личико дочки с прыщавым носиком, отец с гордостью произнес:
- Ну вот, хоть у неё что-то есть от меня! - Взяв маленький кулёк на руки, прихрамывая, Магомед гордо шагал к запряжённой в лёгкую телегу лошади, ожидавшей их за оградой роддома.
Увидев в окно молодых, Магиханум выскочила на крыльцо и запричитала громко так, чтоб её радость могли услышать все соседи. Забрав девочку с рук сына, уткнувшись в неё, зашептала что-то нежное и ласковое, затем, смеясь, покачивала головой, прищёлкивала языком, восхищаясь красотой внучки.
- Смотри, как рада мать, - сказал Магомед. - Вот что значит первая внучка, да ещё и в родном доме.
Магиханум не выпускала девочку из рук. Куда не шла, внучку брала с собой, удобно уложив в платок-люльку за спиной. Для неё девочка стала самым дорогим существом. Ию это вначале забавляло, но потом стало нервировать. Она начала ревновать дочь к слишком уж сердобольной бабушке. Магомед успокаивал её, ссылаясь на то, что мать давно хотела внучку, что она жила столько лет одна, а тут – разом всё. Ия смирилась и перестала обращать внимание, даже, когда свекровь называла дочь каким-то непонятным именем, которого Ия так и не смогла запомнить.
Глава 6 Разлучница
Однажды Магомед пришёл домой сильно пьяный. Ия была подавлена этим. Муж не позволял себе такого никогда. Не говоря ни слова, шатаясь на непослушных ногах, он прошёл мимо жены, даже не посмотрев в её сторону. Что-то буркнул себе под нос. Ия попыталась переспросить его, но муж небрежно махнул рукой и направился в другую комнату, не туда, где они жили с детьми. Утром, не поднимая глаз, словно стыдясь за вчерашний день, Магомед оделся и быстро вышел из дому. Так продолжалось несколько дней. Не понимая, что происходит с мужем, Ия решила спросить его напрямую, чем же вызвано такое пренебрежение к ней и детям. Не получив от него ответа, она замкнулась в своей обиде, не решаясь рассказывать о своих подозрениях свекрови.
Магиханум-то знала истинную причину такого поведения сына, но не хотела подливать масла в огонь, всячески стараясь сохранить всё, как есть, думая, авось, всё наладится.
Чтоб хоть с кем-то поделиться своей болью, Ия решила зайти к Ольге Константиновне, учительнице местной школы. Там же работал и её муж, Александр Семенович, преподававший несколько предметов: историю, физкультуру и труды у мальчиков. Ие нравилось быть у них дома. Ещё до рождения дочери, в свободное время она всегда прибегала к ним, отводя душу в разговорах, так как здесь, в селении, ей не с кем было пообщаться по-русски.
По окончании института в 1947 году Ольга Константиновна с мужем по распределению были направлены в среднюю школу горного Дагестанского селения. После двух лет отработки они решили остаться здесь. Народ здесь хоть и горячий, но добрый и отзывчивый. Оба привыкли к обычаям горцев, к их нравам, выучили табасаранский, лезгинский и азербайджанский языки, на которых говорили сельчане. К молодым учителям в селении относились уважительно и считали своими. Детей по каким-то причинам у них не было. Они очень переживали эту беду, но не переставали надеяться, что когда-нибудь дети обязательно будут. Ольга Константиновна очень любила Славика и Илюшку, с удовольствием читала им сказки, кормила пряниками и печеньем, подслащивала конфетами и вареньем. Мальчики тоже привязались к доброй тете Оле, особенно Славик. Он не слезал с её рук, обнимал, картаво приговаривая: «Холошая тетя Оля, люблю...» Младшую, недавно родившуюся сестрёнку, Славик настоятельно требовал назвать Олей. Так и решили. Свекровь поначалу ворчала, желая дать внучке своё имя, но вскоре успокоилась и, не обращая внимания, нравится остальным или не нравится, величала любимое чадо по-своему.
Ольга Константиновна с порога заметила, что Ия встревожена. Она-то догадывалась из-за чего. Обрадовавшись приходу молодой женщины, Ольга Константиновна обняла её, пригласила за стол. Не сумев сдержать слёз, Ия расплакалась. Ольга Константиновна обняла Ию за плечи, ждала, когда та успокоится и, наконец, расскажет о причине своих слёз. Она не любила лезть в душу людям, считала, что человек сам должен решить: говорить или нет, поделиться или замкнуться.
- Ольга Константиновна, мне очень плохо, - начала Ия. - Магомеда словно подменили. Он холоден и ко мне, и к детям. Я догадываюсь, в чём дело, но не знаю, кто она, - немного успокоившись, сказала Ия.
Не желая говорить Ие, что ей известны неприятности в их семье, что об этом она узнала от Магиханум, которая тоже обеспокоена отношениями между супругами. Ольга Константиновна ничего не говорила, лишь сочувствовала Ие.
- Ия, подожди. Может, всё наладится, - тихо говорила Ольга Константиновна. - Магомед одумается, и всё будет, как прежде, - обнадёживала женщину учительница. - Ты, главное, сейчас не обостряй и без того накалённую обстановку. И знай, что Магиханум на твоей стороне и очень переживает за вас.
- Вы что-то знаете и не хотите говорить мне? - неожиданно для Ольги Константиновны спросила Ия.
Словно не услышав вопроса, учительница протянула через стол руки, накрыв своими ладонями ладони Ии, чтоб хоть как-то успокоить молодую женщину, тихо сказала:
- Ия, тебе надо успокоиться и ни в коем случае не показывать своего волнения детям. Олюшке через молоко перейдёт твоя тревога, взволнованность. Кавказские женщины терпеливы, покорны. Таков их удел. Ты выбрала судьбу сама, выйдя замуж за горца. Живя с ним, теперь должна жить его жизнью, - закончила Ольга Константиновна.
Глядя на учительницу сквозь пелену слёз, Ия тихо сказала:
- Самое страшное, Ольга Константиновна, что я боюсь потерять его, потому что очень люблю. Я так радовалась своему счастью, сама же его и сглазила.
- Что за глупости ты говоришь, Ия. Не накручивай ты себя этой ерундой. Придумала тоже «сглазила», - стараясь переубедить Ию, возразила Ольга Константиновна.
- Это так... - отрешённо произнесла Ия, - боюсь, что будет ещё хуже. - Убрав руки из-под дружеских ладоней и закрыв лицо, выдавливая из себя каждое слово сквозь тихие рыдания, молодая женщина повторяла одну и ту же страшную фразу:
- Ой, быть большой беде!
Ну чем ещё могла утешить Ольга Константиновна. Провожая Ию до ворот и что-то напоследок говоря ей, учительница увидела проходившую мимо её дома молодую женщину. Почти столкнувшись с ними, та вначале опешила, затем, оправившись от неожиданности, поздоровалась, обошла Ию и Ольгу Константиновну стороной и, демонстративно гордо подняв голову, последовала дальше. Отойдя, оглянулась, показывая торжествующую ухмылку и даже издевку.
Учительница узнала эту красавицу. Совсем ещё молодая выпускница педагогического института, была классным руководителем у этой девушки. Учась в десятом классе, Гульмейрам, так звали девушку, тогда уже заставила многих молодых парней обратить на себя внимание. В ту же ловушку угодил и Магомед, только что вернувшийся с армии. Он старше её был лет на пять-шесть. В армию он пошёл переростком, так как был единственным кормильцем в семье после смерти отца, и Магиханум не хотела его отпускать от себя. Но парень сам пошёл в военкомат и добился, чтоб его призвали на службу.
Магомеду было двадцать три, когда он увидел Гульмейрам. Затем потерял от любви голову, и из-за этой страсти произошли печальные события. Все это Ольга Константиновна знала, но своей новой подруге об этом никогда не говорила.
Простившись с Ией, она ещё долго стояла у ворот, смотря ей вслед, тихо шептала: «Роковая любовь не имеет счастливого конца...» Она предполагала, что всё плохое может быть ещё впереди, и не властен человек противостоять этому. Всё в руках Господа Бога.
С каждым днём Магомед становился всё более агрессивным, словно его опоили колдовским зельем. Ия слышала, что есть какие-то заговоры, но верить в это она не хотела. Муж становился непредсказуемым: много пил; без причины начинал на всех кричать, обвинял во всех своих неприятностях; угрожал расправой, хватаясь за нож. Сначала Ия думала, что всё это происходит от пьяного дурмана, однако то же самое повторялось даже, если Магомед появлялся дома трезвым. На детей он не обращал никакого внимания. Они его начинали раздражать своими расспросами и капризами. Он срывал на них свою злость, если они чем-то докучали. Мог даже ударить. Ия старалась уводить детей в комнату свекрови, когда Магомед возвращался домой пьяным.
Ия заметила, что сельчане при встрече смотрят на неё с какой-то жалостью, о чём-то говорят за спиной. Ну, пьёт муж, ну, не ночует дома. Что ж теперь?! Она старалась не обращать внимания на недомолвки соседей, а сама места себе не находила. Хотелось выть. Почему всё так резко изменилось. Где любовь? Где уважение? «Может, снова уехать на Север?» - спрашивала себя Ия, понимая, что прежних отношений между ними больше никогда не будет.
Придя поутру за водой, Ия увидела молодую женщину, шедшую к роднику с пустым кувшином. Ия загляделась на красавицу. Женщина так статно держалась, гордо демонстрируя свою фигуру с красивыми формами. Слегка облегающее, светло-серого цвета с бурыми по диагонали отливами платье, подчеркивало её грудь, бёдра и стройные ноги. Ия оценивающе посмотрела на неё, мысленно представляя себя в таком же платье (ей понравилась его необычная расцветка), и тут же подумала: «Мне бы тоже подошёл этот цвет, а вот фасончик, пожалуй, устаревший».
Женщина, заметив, что Ия внимательно разглядывает её, вначале отвела глаза, затем, избавившись от неловкости, смело подошла к роднику и стала наполнять кувшин водой.
- Здравствуйте, - поприветствовала незнакомку Ия, продолжая восхищаться её красотой.- Не дождавшись ответа, она спросила, - Вы к кому-то приехали? Раньше я Вас тут не встречала.
Красавица, не ожидавшая такого приветливого отношения к себе со стороны Ии, сразу не сообразила, что предпринять, но успела подумать: «Она что, ни о чём не догадывается, что ли?» Собравшись с мыслями, она выпрямилась, посмотрела на Ию взглядом, полным пренебрежения и с ехидцей прошипела:
- Это ты приехала! Мне бы тебя лучше вообще здесь не видеть!
- Не поняла... - протянула Ия, в растерянности отойдя немного в сторону. Тут она вспомнила подругу Веру. Та в отношении себя хамства не терпела. Ия, приняв позу скандальной торговки, подбоченившись, небрежно бросила, - тебе что, в карман с утра наложили, что на людей кидаешься?
Женщина от неожиданности открыла рот, но в одну секунду поняв своё превосходство над этой "пигалицей", уставилась на Ию своими огромными чёрными глазищами и напористо начала наступать, выставив вперёд пышную грудь, бесстыдно выпрыгивающую из глубокого декольте. Со злобой, чуть ли не крича, выпалила на одном дыхании:
- Что-о-о? Думаешь, если нарожала кучу щенков, так этим удержишь мужика?! Мой он, и не видать тебе его! Проваливай отсюда к своим северным оленям! - и, ловко поставив на плечо наполненный водой кувшин, быстро зашагала от родника, резко размахивая свободной рукой.
Ию словно молнией пронзило после тех слов. Быстро проанализировав всё ранее происходившее между ней и мужем, она поняла и причину неадекватного поведения Магомеда, и уклончивые ответы Ольги Константиновны, и сочувствующие взгляды сельчан, и молчание свекрови. Забыв вёдра у родника, Ия опрометью влетела в дом. Она достала чемодан и начала, не складывая бросать в него свои и детские вещи. Она бессознательно бегала из стороны в сторону, из одной комнаты в другую, словно, что-то припоминая. Все делывала молча, не соображая «что» и «где». Машинально закалывала шпилькой волосы, внезапно останавливалась и вновь суетилась, спешила, словно, боялась куда-то опоздать. Магиханум, заметив безрассудство невестки, взволнованно спросила:
- Ты куда собираешься, дочка?
- Я уезжаю! - в сердцах ответила Ия.
Свекровь и невестка давно стали понимать друг друга, хотя и общались на разных языках. Догадавшись о причине таких быстрых сборов, Магиханум подошла к Ие, обняла её, поглаживая по плечу, тихо шептала:
- Вах, Магомед, Магомед, что творишь? - Такой взволнованной она невестку никогда не видела. «Видать, допекло бедную...» - подумала она, продолжая по-матерински успокаивать уже расплакавшуюся, не сумевшую сдерживать слез Ию. - Терпи, дочка, терпи. Все мужчины таковы. Знала бы ты, сколько я со своим натерпелась. Аллахом нам велено терпеть.
Отойдя от свекрови и начав вновь укладывать вещи, с горечью в голосе Ия прокричала:
- Вы терпели, мама, а я терпеть не собираюсь. Я с детства натерпелась достаточно! Не по Вашим законам я воспитывалась и не позволю, чтобы меня в грязь втаптывали! Я не в гареме живу! - Начав одевать мальчиков, она попросила Магиханум помочь одеть Олю. Свекровь, посмотрев на Ию, тихо, чтоб не разгневать её ещё больше, попросила:
- Оставь внучку, дочка.
- О чём Вы говорите, мама?! - удивившись просьбе, возразила Ия.
Открыв дверь ногой, в дом вбежал Магомед. Вырвав из рук Ии вещи, он бросил их в угол. Не поднимая глаз, твёрдо сказал:
- Никуда не поедешь! Я не позволю увезти детей! - и уже виновато, исподлобья глядя на жену, произнёс, - к ней я больше не пойду, и не обращай внимания на её слова.
Ия поняла, о ком говорил муж, но ей от этих слов не становилось легче. Он и та женщина, о которой говорил Магомед, растоптали всё самое хорошее: веру, счастье, любовь, чем Ия жила эти несколько счастливых лет. Ничего не ответив мужу и уведя мальчиков в комнату, она плотно закрыла дверь и до вечера уже никуда не выходила. Ия проплакала до самого утра, она уже не верила ни одному слову Магомеда.
Обещания, данного Магомедом, хватило на несколько дней, и всё началось заново. Решив всё увидеть своими глазами и убедиться в измене мужа, снова не пришедшего этим вечером после работы домой, Ия, уложив детей спать, оделась, осторожно прикрыв входную дверь, чтобы не услышала свекровь, прямиком направилась к дому Гульмейрам.
Дверь была не заперта. Зайдя в дом, Ия ещё в прихожей услышала громкий смех Гульмейрам и приглушенный голос мужа. Она остановилась у порога ярко освещенной комнаты. Выглядывая из-за откоса, увидела накрытый стол, заставленный разными закусками, большую бутылку вина, полупустые стаканы. Лежавшая на полу Гульмейрам, хохотала. Пытаясь подняться, она вырывалась из рук тяжело дышавшего Магомеда, задравшего ей до бесстыдства подол того самого платья, в котором Ия видела женщину у родника, грубо лапал её, стараясь снять с неё нижнее бельё. Ие вмиг стало так стыдно от всего увиденного. Не помня себя, она выбежала из дома Гульмейрам.
- Это всё... – шептала Ия в подушку. - Главное, дождаться удобного момента. Делать мне здесь больше нечего... Другим он уже не станет никогда.
Магомед так и не пришёл в эту ночь. Ия мучилась, ворочалась, обдумывая все детали предстоящего побега.
С утра Ия забежала к Ольге Константиновне, рассказала о случившемся и под большим секретом поделилась своим решением. Учительница не стала отговаривать оскорблённую женщину. Она сама тоже не стерпела бы такого унижения. Она просто обняла Ию, перекрестила, как бы благословляя её, тихо сказала:
- Поступай, как знаешь, Ия. Если нужна будет моя помощь, я помогу.
Ольга Константиновна сдержала слово. Тайком от всех, даже от мужа, приносимые Ией самые необходимые вещи, она отвозила на Махачкалинский железнодорожный вокзал, упаковывала в купленный ею же большой чемодан, ожидавший беглецов в камере хранения. Всё делалось быстро, но осторожно, чтобы не вызвать ни у кого никаких подозрений.
Больше всего Ия боялась, что прозорливая свекровь может догадаться о её намерениях. О том, что догадается Магомед, Ия не переживала, ему было не до её побега, трезвым он почти не бывал. Спать с детьми она ложилась пораньше, чтоб лишний раз не травмировать их от нападок отца, да и ей не нужны были лишние переживания.
Ольга Константиновна, уложив последние вещи, закрыла чемодан на все замки, перетянув его ремнями, вновь положила его в ячейку камеры хранения. Купила билеты на поезд. Приехав из города, она передала Ие билеты, шепнув, что завтра будет ждать её в районе на автостанции.
На следующий день, Ия, сославшись на то, что всем детям нужно срочно делать прививки, начала собираться сама, одевать детей, торопилась, чтобы не опоздать на автобус.
Спустившись с детьми с крыльца, не оглядываясь, Ия поспешила на остановку. Добравшись до района, она ещё не вполне была уверена в том, что ей всё же удалось покинуть навсегда дом, с которым её связывали боль и обида. Пересев с автобуса на другой автобус, следовавший до Махачкалы, Ия продолжала волноваться. Она не могла дождаться, когда же, наконец, автобус тронется.
Попрощавшись и поблагодарив за содействие Ольгу Константиновну, Ия отдала ей вчетверо сложенный листок из ученической тетради, попросив передать его Магомеду после её отъезда. И уже скоро, позади остались Магомед, свекровь, людская молва, перенесенные тревоги и обиды. Автобус мчался, иногда подпрыгивая на кочках, унося Ию из прошлого в неизвестность. И только на горных вершинах все так же лежал снег, медленно тающий от первых весенних солнечных лучей, ручейками талой воды впадающий в горные речки, питающие виноградные долины, луга и пастбища живительной влагой.
Не дождавшись снохи с внуками из районной больницы, Магиханум забеспокоилась. Она пришла к Ольге Константиновне в надежде застать Ию с детьми у неё. Сноха частенько наведывалась к учительнице. Тут-то она и узнала, что Ия с детьми уехала. Ольга Константиновна не стала скрывать от старой женщины того, что помогла Ие, а заодно передала письмо, адресованное Магомеду. Извинившись, она больше ей ничего не сказала. Магиханум даже не успела упрекнуть учительницу в пособничестве, как Ольга Константиновна зашла в дом и закрыла перед ней дверь, не собираясь выслушивать обидные слова в свой адрес.
Обругав про себя Ольгу Константиновну, Магиханум тихо поплелась к дому, что-то шептала, видимо, сокрушалась, что снова осталась одна. Придя домой, она не находила себе места. Медленно передвигаясь из комнаты в комнату огромного пустого дома, Магиханум со слезами сначала что-то негромко причитала, затем были слышны звуки ужасного воя, похожие на страдания одинокой волчицы. Дождавшись заката, Магиханум, обмыв родниковой водой лицо, руки и ноги, постелила на пол половичок. Став на колени, долго молилась, то склоняясь низко, то поднимаясь, протягивала вверх руки, шёпотом просила Аллаха образумить её грешного сына и вернуть внуков. Закончив молиться, Магиханум бросила несколько поленьев в камин, выложенный когда-то мужем. Её знобило. Она набросила на плечи тёплый платок и села ближе к огню, чтоб согреться. Женщина тихо плакала, она уже ничего не ждала от жизни, а потому ей хотелось просто тихо умереть. В раздумьях Магиханум не заметила, как открылась дверь, и только голос сына заставил её очнуться от грустных мыслей. С трудом поднявшись с пола, мать с кулаками набросилась на Магомеда. Она начала безрассудно колотить его, плача и упрекая его во всех бедах. Магомед молчал, временами уклоняясь от ударов. Он понимал, что виноват, и поэтому позволил матери выплеснуть на него всё, что накопилось в душе Магиханум за долгие годы. Наконец, обессилив, мать отошла, махнула рукой, дав понять, что невозможно уже ничего исправить. Она достала из кармана фартука письмо от Ии, отдала Магомеду и, снова пристроившись у камина, долго глядела на огонь, прислушиваясь к звуку потрескивающих поленьев.
Письмо было коротким: «Магомед. Ты сделал свой выбор, и я не хочу быть тебе помехой. Ты свободен. Когда-то я выполнила твою просьбу помочь тебе, и я сделала всё, что от меня зависело. Теперь я хочу попросить тебя не искать со мной встреч. Детей подниму сама. Прощай». Магомед понял, что прощения ему не будет. А нужно ли ему было это прощение? Прав он был, подумав когда-то, что «у ангела и дьявола дороги разные». Вновь вспыхнувшая любовь к Гульмейрам смела всё доброе, к чему он так стремился. Порочная связь и необузданная страсть взяли верх над чистой любовью и добром. Не в силах Магомед был противостоять этому безумию. Как и тогда, для него Гульмейрам стала смыслом всей его жизни. Единственное, что мучило Магомеда сейчас это то, что он никогда не увидит, как растут его дети. Он уже не сможет оградить Славика и Илюшку от ошибок, подобных тем, которые совершал сам. Ему хотелось, чтоб сыновья были рядом, но Ия, эта святая женщина, никогда не допустит, чтобы дети росли в обстановке, где вместо любви и добра царствуют предательство и жестокость. Затаив досаду где-то глубоко в душе, Магомед решил, что он ещё вернется к этой теме, а сейчас его ждёт Гульмейрам, которая легко снимет напряжение и развеет мрачные мысли своими ласками и чарами, от которых забываешь обо всём на свете.
Безмятежно нежась в своей постели, Гульмейрам не переставала доставать Магомеда своими разговорами:
- Ну, что ты, милый, снова разнюнился. Или плохо тебе со мной? - Зная, что Магомед ничего не ответит, она продолжала с ехидцей, - или по своей белокурой жёнушке соскучился? По деткам? С ними тебе было лучше? Правда? - не унималась она, теребя его кудри. Время от времени она льнула к нему, комически вытягивая губки трубочкой для поцелуя. Нежными руками ласкала его, пытаясь разбудить в нём самые пылкие чувства. Но сегодня у неё ничего не получалось. Магомед оставался бесчувственным к её попыткам расшевелить его. С каждым днём ему приедались её бесконечные приставания. В нём всё кипело от злости. Чем дольше они были вместе, тем больше Гульмейрам казалась ему подобием «куска мяса» для оголодавшего пса, «если уж сильно захочется – съем! Нет – оставлю другим». Поймав себя на этой мысли, Магомед задал Гульмейрам неоднократно возникавший вопрос:
- Почему ты не родишь мне ребёнка? Мы столько времени вместе, пора бы уж понести.
Покраснев от внезапно заданного вопроса, так как меньше всего Гульмейрам хотелось заводить разговор о детях, она не сразу сообразила, что ответить. Магомед продолжал в упор смотреть на неё. Женщина не могла сказать ему, что, не желая рожать в начале от ненавистного Эмирхана, потом – от других мужчин, она тайно избавлялась от трёх беременностей. При последней она чуть не скончалась, доверив свою жизнь какой-то акушерке – шарлатанке. Ей тогда срочно потребовалась операция, и теперь она никогда не сможет иметь детей. Немного поразмыслив, как навсегда избавиться от подобных разговоров и как посильнее задеть Магомеда, она спокойно начала:
- Твоя мать во всём виновата! Она столько проклятий на меня наслала, что после них о детях и помышлять не стоит!
Да, Магиханум, не сдерживая своей боли, много чего наговорила молодой женщине. Она обвинила Гульмейрам в том, что из-за неё распалась дружная семья, что внуки остались без отца, что уехала любимая внучка, но, ни одного слова проклятья не слетело с её губ. Магиханум обладала уникальным даром исцелять людей от разных хворей при помощи ею же приготовленных снадобий из трав, бережно собираемых и хранимых в отдельных мешочках и склянках. Человек, делающий добро людям и не требующий за это никакой платы, не может изменить своему светлому дару и обратиться к тёмным силам.
Для Гульмейрам этот факт не был важным. Да могла ли она вообще иметь понятие о законах чести и совести, которых всю свою жизнь придерживалась Магиханум. Гульмейрам притворно расплакалась и продолжала лить грязь на Магиханум:
- Она и мать мою извела, и отца твоего за то, что они когда-то любили друг друга, - и, нежно обняв Магомеда, Гульмейрам продолжила, - Ну, неужели ты не понимаешь, что кроме своей блаженной невестки, твоя мать ни одной женщине не позволит жить с тобой, а тем более родиться другим внукам.
Магомед до последнего терпел, исходя желваками. Не проронил ни слова. Но, когда речь зашла о Ие и детях, мужчина не выдержал. Оттолкнув от себя опостылевшую Гульмейрам, он посмотрел на неё с такой ненавистью и отвращением, что уже ни её красота, ни вкрадчивый голос, ни ослепляющая нагота её тела не в силах были остановить его. Сжав кулаки, чтоб хоть как-то сдержать свой гнев и желание ударить Гульмейрам, Магомед сухо, цедя сквозь зубы, с трудом выговаривая каждое слово, произнёс последние слова, которые довелось услышать Гульмейрам:
- Ещё хоть раз ты посмеешь сказать что-то дурное о близких мне людях, я размажу тебя!!! - Заметив страх в глазах Гульмейрам, он с ухмылкой посмотрел на неё, сказав на прощанье, - Я не хочу больше видеть тебя. Ты – зло. Ты холодная и бессердечная. В тебе нет жизни. - Он ушёл, силой хлопнув дверью, чтоб больше никогда не возвращаться в этот дом.
Глава 7 Боль.
Баба Дуня была очень удивлена, когда Ия с детьми вернулась из Дагестана без мужа. Выслушав её рассказ, она поняла, что не поддержать Ию, оставшуюся с тремя детьми, нельзя.
- Послушай, дочка, - нежно, по-матерински начала баба Дуня, - эта беда – не беда. Мальчиков определим в детсад, со всеми мне не справиться, а с Оленькой я посижу. На работу тебя с руками-ногами возьмут,- продолжала она, - огород-сад на что? С голоду не помрём. В войну выжили, а сейчас и тем более.
Ия молча смотрела в окно. Она слушала и не слушала старую женщину. Мысли то обрушивались на неё, то покидали.
- А, может, вернётся ещё... - тихо, словно размышляя, сказала хозяйка.
Ия не сразу поняла, о чём говорила баба Дуня, но сообразив, едва не взорвалась:
- О чём Вы говорите? Почему он должен возвращаться?! - И, немного успокоившись, добавила, - простите, бубуль, но я от него ушла навсегда, понимаете?
- А ты не кипяшись, девонька, и кричать на меня не надо! - обиделась женщина. - Я что хочу сказать-то, - уже поучала она, - детям без отца, ну никак нельзя. Девочка, ладно, она всегда к мамке ближе, а пацанам нужен отец. Они ведь не ровен час..., - не договорив, баба Дуня подошла к Ие, прижав к себе, тихо закончила, - успокойся, милая, выживем и без него.
Когда дети уснули, Ия задумалась о предстоящих трудностях. Но ей не было страшно, она привыкла с ними бороться с самого детства. Невзгоды её закаливали, не позволяли опускать руки, и она была полна решимости продолжить жить дальше, уже без Магомеда.
Славика с Илюшкой Ия оформила в круглосуточный детский сад, так как работать приходилось в разные смены. На выходные, да и так, среди недели, если получалось, старалась забрать малышей, потому как сильно скучала без них. Она вспоминала, каково было ей в детском доме без близких ей людей. Когда она, совсем ещё маленькая девочка, бесконечно могла ждать своих братьев, Сашу и Бориса, чтоб хоть немного побыть с ними. У неё сердце сжималось, если она только могла представить, что сынишки плачут и скучают без её ласки. Она с нетерпением ждала выходных, чтобы забрать сыновей, побыть с ними, поиграть, почитать им книжки.
Ию снова назначили бригадиром. Жизнь потихоньку налаживалась. Она успокоилась и перестала бояться, что внезапное появление Магомеда может нарушить их размеренную жизнь.
После рабочего дня Ия забежала домой, чтоб переодеться. Сегодня она собиралась ехать к Вере в Бурляевку. Наконец-то она выбрала время погостить немного у подруги и провести с её семьей Новый год. То холодные дни ей мешали, то дети болели друг за другом, то график сменной работы путал все планы. Но сегодня, отпросившись с работы на четыре дня, она торопилась забрать Славика с Илюшкой из сада, чтоб последним рейсовым автобусом доехать до Бурляевки.
Оля, уже одетая в тёплый новенький костюмчик, подаренный ей бабой Дуней ко Дню рождения, улыбалась во весь свой беззубый ротик, встречала маму у порога. Доставая свои «игрушечные» валенки, что-то деловито бормотала по-своему, временами обращая своё личико к взрослым. Ия подняла малышку на руки, она целовала её в нос, губы, лоб, громко поздравляя малышку с первым годом её жизни. Девочка, не терпевшая, когда её нежат, выворачивалась, пытаясь сползти с рук. Ия смеялась, стараясь урезонить непоседливую малышку, слишком уж рано ставшую на ноги и неожиданно для всех побежавшую сразу, минуя период первых шагов. Девочка не желала сидеть на одном месте. Ни одного дня не проходило без шишек. Ию вначале это пугало, но после она стала даже удивляться, если сегодня, например, не появлялось ушиба или царапины.
Баба Дуня вынесла Ие письмо. Оно было от Ольги Константиновны, которая писала, что скучает по подруге и её детям. Ию очень обрадовало то, что Ольга Константиновна скоро собирается родить после столь долгих ожиданий. Александр Семенович назначен директором школы. Но они думают, что это ненадолго, так как после рождения малыша решили перебраться под Куйбышев, к родителям Саши. Заранее сообщив адрес, Ольга Константиновна надеялась на скорую встречу с Ией. В конце письма учительница сообщала, что убитая горем Магиханум почти не выходит из дому. Магомед, навсегда расставшись с Гульмейрам, уехал из селения в неизвестном направлении... Ию словно резануло по сердцу. Волнение и тревога взяли верх над радостью за подругу. Не дочитав последних строк письма, она отложила его в сторону. Достала приготовленные для мальчиков «матросские» костюмчики, купленные накануне в универмаге. Наскоро погладив их, женщина спешно засобиралась. Ей нужно было забрать малышей. Надев на Оленьку меховой комбинезон, кое-как, дрожащими руками, Ия обула ей валенки. Быстро накинув пальто и набросив шаль, поспешила к детскому саду, с трудом неся дочь на руках.
Вышедшая навстречу Ие Эльвира Сергеевна, воспитательница группы, в которую водили Славика и Илюшку, улыбаясь, спросила:
- У Вашей дочки сегодня День рождения? - и, погладив Олю по щёчке, добавила, - папа ей подарок уже приготовил.
- Где папа..? Какой папа..? - опешив, спросила Ия. Отталкивая Эльвиру Сергеевну в сторону, она устремилась в группу, где надеялась увидеть сыновей. - Где мальчики?
- Так отец забрал их, - следуя за матерью, сказала воспитательница.
- Как забрал? - медленно спуская дочь с рук, спросила Ия. - Когда? - Поняв, что Эльвира Сергеевна не в курсе их отношений с Магомедом, она ещё раз задала тот же вопрос в надежде услышать что-то утешительное от воспитателя.
- Да ещё до обеда, где-то часов в одиннадцать. Мальчики так обрадовались ему. Что-то говорили, всё за усы дёргали...,- с улыбкой продолжала говорить Эльвира Сергеевна. Но, увидев медленно сползающую по стене мамашу, бледную, как полотно, отрешенно смотревшую непонятно куда, она замолчала. Подойдя к Ие , она тихо спросила. - Я что-то не то сделала? Не надо было отдавать мальчиков? Но я ведь не знала…,- оправдывалась она.
Ия молчала. Сидя на корточках и глядя в никуда, почти шёпотом произнесла:
- Всё так... Вашей вины здесь нет.
Кое-как поднявшись, она заправила выбившиеся из-под шали волосы, наскоро завязала шнурки на шапочке дочери. Анализируя про себя всё, что произошло, старалась отогнать плохие мысли. Взяв Олю на руки, она побежала домой в надежде застать мальчиков дома. Она успокаивала себя, что Магомед, погуляв с малышами, которых давно не видел, скоро приведёт их домой.
Забежав домой, и, не снимая с себя одежд, Ия металась по дому, разыскивая детей во всех комнатах и углах. Баба Дуня, не понимая, что происходит, спросила:
- Ты что-то забыла, дочка?
- Магомед приходил? - продолжая искать детей, громко спросила Ия.
- Магомед? - широко раскрыв глаза, спросила хозяйка. - Откуда здесь Магомеду-то взяться? - до последнего ничего не понимая, продолжала удивляться баба Дуня.
Не найдя ничего, что могло бы оправдать её потаенные надежды, Ия расстегнула пальто, медленно стянула шаль с головы. Нащупав табурет, села, убитая нахлынувшими на неё переживаниями.
- Он выкрал детей, бабуля... - тихо произнесла она.
- Кто? Магомед? - спросила баба Дуня. Наконец, догадавшись, что произошло, тихо продолжила, - детей выкрал...- Затем, раздев Олю, отвела её в закуток с игрушками. Подсела к Ие и настоятельно потребовала. - Так, дочка, успокойся и расскажи всё по порядку.
Едва подбирая слова, Ия не совсем вразумительно поведала хозяйке всё, что произошло с ней в последние минуты. Покачивая головой на протяжении всего разговора, баба Дуня не могла поверить в злые козни Магомеда. Она видела в нём только положительные качества. Плохих намерений от него она никак не ожидала. Продолжая верить только в его хорошие намерения, она постаралась обнадёжить не на шутку встревоженную мать:
- Не переживай, дочка, он скоро подойдёт? Нагуляются и придут, а ты тут переполох подняла.
Ни вечером, ни ночью, ни на следующее утро Магомед мальчиков не привёл. Ия пошла в милицию, написала заявление. Там ей пообещали разобраться и в ближайшее время сообщить. Не дожидаясь, когда ей принесут добрую весть, Ия сначала то и дело прибегала в отделение, потом и вовсе оставалась ждать новостей о детях в коридоре отделения милиции. Усевшись на раскладном деревянном кресле, Ия ёжилась от ужасного холода в помещении. Домой она приходила поздно. Надеясь на что-то, торопилась, боясь не успеть. Но все было напрасно. Ожидания, бессонные ночи, холод милицейских коридоров свалили Ию вконец. Скорая помощь с ужасно-пронзительной сиреной увозила женщину со страшным воспалением лёгких в городскую больницу.
Яркое солнце... Лёгкие брызги прохладной воды заставляют вздрагивать от неожиданности... И вдруг... огромная снежная лавина медленно надвигается... все ближе и ближе... Ия пытается бежать, но огромная снежная шапка настигает ее. Она оказывается под снегом. Холодно... очень холодно... она замерзает... И вот... едва заметный луч солнца. Ия хочет протянуть к солнцу руки, но накрывший снег не позволят шевельнуться, сковывая ноги и руки. Собрав все силы, тяжело дыша, она делает попытку за попыткой освободиться. Наконец, с большим трудом, ей это удается. Вдохнув в себя как можно больше воздуха из мизерно-малого пространства, она рванулась вперёд, и, словно, разрывая ледяные цепи, освободила руки. Подняла их вверх, пытаясь дотянуться до слабого солнечного лучика, как символа жизни и добрых надежд. Ия почувствовала прикосновение чего-то очень тёплого, нежного, постепенного переходящего от её рук к сердцу. Это «что-то» придавало ей силы. Так это же луч солнца, до которого она, наконец-то, дотянулась. Он согревал её, разрушая всё ледяное пространство... Она чувствует, что взлетает, пытается скорее добраться до солнца, но светлый и чистый коридор, по которому она сейчас летит, кажется, не имеет конца. Она хочет увидеть долгожданный выход..., но летит... летит..., не имея возможности остановиться. Загадочный коридор увлекает её дальше и дальше. Она уже устала... ей так хочется остановиться... ей всё это снится... Она пытается открыть глаза, чтобы избавиться от этого бесконечного сна, но тяжёлые веки мешают... «Я не хочу больше спать!» - кричит она, но голоса своего не слышит, он остается где-то позади. Она вновь пытается открыть глаза, едва получается это сделать... Сквозь яркий свет коридора она расплывчато видит чьё-то лицо. «Мне это уже знакомо...» - думает она и пытается вспомнить, напрягая память, где и когда она подобное видела. «Крещенская ночь! Опять... Но лицо не «цыгана»... Кто же он?» Призвав все Светлые силы, она просыпается...
- Ну, слава богу... - услышала Ия, вроде как, уже знакомый ей голос мужчины. Обведя взглядом помещение, она не понимала, как здесь оказалась. Сначала не совсем отчетливо, но постепенно вглядевшись, Ия увидела мужчину. «Санитар, который донес меня до «скорой», - подумала женщина. Теперь она поняла, где находится. Тёплой ладонью накрыв руку Ии, «санитар» нежно смотрел на женщину, догадываясь о её размышлениях. Затем тихо спросил:
- Ну что, всё вспомнила? Перепугала же ты всех! Думали, не выберешься, а ты вон какая, несмотря, что хрупкая ...
- Давно я здесь? - не обращая внимания на слова мужчины, поинтересовалась Ия.
- Да уж неделю как врачи борются за твою жизнь, - улыбаясь, ответил «санитар». - Меня Иваном зовут, - сжав руку Ии, добавил он.
- А отчество? - про себя предположив, что мужчине где-то сорок-сорок пять лет, спросила Ия.
- Степанович, - немного смутившись, ответил тот.
- Иван Степанович, я кричала? - спросила Ия.
- Да нет. Шептала что-то, правда, понять было трудно, - успокоил её мужчина.- К тебе тут приходили, - хотел обрадовать он Ию.
- Кто? - резко подняв голову с подушки, спросила женщина, надеясь услышать, что к ней приходили её сыновья.
- Вера с мужем, тётя Дуся, ребята с работы..., - начал перечислять Иван Степанович, словно этих людей он знал так же хорошо, как знала их Ия. Поняв, что женщина не услышала от него самого главного, тихо закончил, - не переживай, девонька. Найдем мы твоих мальчиков.
«Он и об этом знает... - подумала Ия, и в какую-то минуту ей стало невыносимо видеть этого человека. - Лучше бы ушёл, - подумала она». Отвернувшись к стене, она тем самым дала понять, что не желает больше ни о чём разговаривать. Видя настроение женщины, Иван Степанович попрощался, пожелав Ие скорейшего выздоровления, вышел из палаты.
Вера на время болезни подруги перебралась к бабе Дуне, так как старой женщине трудно было ходить к Ие каждый день, боль в суставах, обострившаяся в зимнее время, не прекращалась, да и лишний раз не хотелось говорить о безнадежных поисках. Баба Дуня всё это переживала не меньше Ии.
Вера, как всегда шумная, говорливая, вбежала в палату, на ходу справляясь о здоровье, начинала шуршать бумажными пакетами, доставая что-то вкусное. Но Ие не хотелось есть. Верка, ворча, набросила ей на грудь салфетку, усадила на подушках и начала из ложечки кормить подругу.
- Вера, да что я калека что ли? - возмутилась Ия.
- Ты пока слабая, а тебе ещё ох как много предстоит сделать, - опекая подругу, говорила Вера.
Вытерев рот салфеткой, Ия спросила:
- Вер, не слышно...
- Ничего не слышно! - не дав договорить подруге, ответила Вера, догадываясь, о чём та спрашивала.
- А что говорят в милиции? Ты ходила туда? - Надеясь узнать хоть что-то, не переставала спрашивать Ия.
- Это быстро не делается. В милиции дали запрос на родину Магомеда, но пока ответа нет. Иван Степанович говорит, что не сразу ответят, так как на поиски уходит много времени, - разъясняла Вера.
- А при чём тут Иван Степанович? - удивившись, спросила Ия. - Он что, в милиции подрабатывает?
- Никто, нигде не подрабатывает. Просто он хочет тебе помочь, - спокойно ответила подруга.
- С какой это стати? У него других дел нет, что ли? Или семья не ждёт? - нервно спрашивала Ия. Её этот человек уже начинал просто раздражать.
- Семьи нет. Она у него где-то на Дальнем Востоке. Жена не дождалась Ивана Степановича с войны, вышла замуж, - рассказала Вера. - А дочери не пишут ему. Один он здесь, - не обращая внимания на раздражение подруги, закончила подруга. С хитрым прищуром посмотрев на Ию, она тихо сказала, - мне кажется, Ийка, он втюхался в тебя по уши.
- Слушай, достала ты уже меня своим Иваном Степановичем. Не до него мне сейчас. Да и вообще, он старый, - отвернувшись от подруги, сказала Ия.
- Да ты бы видела, как он старается. Везде успевает: и на работе, и в милиции, и около тебя дежурит.
- Чего? Это-то зачем? - чуть ли не крича, спросила Ия. - Я в его стараниях не нуждаюсь! - гневно вырвалось у неё.
- Ийка, ты чего психуешь-то? Иван Степанович для тебя ведь старается.
- Да пошла ты вместе со своим Иваном Степановичем куда подальше! - не поворачиваясь и окончательно взбесившись, крикнула Ия. - Заладила: Иван Степанович, Иван Степанович...
Дверь открылась.
- Чем же это я не угодил тебе, милая? - услышала Ия голос «санитара». Мужчина зашёл в палату и совершенно случайно услышал, что разговор шёл о нем.
Ия смутилась, но, ненадолго. Овладев собой, она поднялась повыше с подушки и поинтересовалась:
- Мне просто не понятно, зачем Вы стараетесь делать то, о чём Вас не просят?
- Понимаю, - спокойно ответил мужчина. - Знаешь, если бы мне кто-то помог вновь находиться рядом с моими детьми, я по гроб жизни был бы благодарен этому человеку. Но, к сожалению, такого человека не нашлось.
Ие стало стыдно. Опустив глаза, она тихо сказала:
- Извините, Иван Степанович, мне стыдно за свои слова, - и, улыбнувшись, добавила, - спасибо за помощь. И я Вас попрошу, если что-то узнаете о моих детях, сообщите сразу.
- Обязательно! - вновь взяв руку Ии в ладони, пообещал Иван Степанович.
Прошёл месяц. О мальчиках ничего не было слышно. Ия сходила с ума, не находила себе места. Она собралась ехать в Дагестан, но Вера её отговорила. Ещё не совсем оправившаяся от болезни, Ия могла не выдержать дальней дороги. А ей сейчас нужны были силы.
Ия всё понимала, но и ждать больше не могла. Эта безысходность угнетала её.
Наконец, из Дагестана пришел ответ, но не утешительный. Магомеда там не было. «Где ты есть, дьявол? - в слезах спрашивала Ия. - Господи, помоги мне найти моих мальчиков! - не переставала просить она Всевышнего». Она писала Магиханум, просила, умоляла вернуть детей, но та отвечала, что не ведает, где Магомед и внуки. Свекровь писала, что сын, после того, как уехал, больше не заезжал к ней.
Иван Степанович обращался, куда только мог, написал даже самому генералу Белобородову, но дело так и продолжало оставаться не раскрытым.
Ия несколько раз без предупреждения наведывалась в дагестанское селение, надеясь до последнего найти там мальчиков, но свекровь не обманывала. Детей там не было.
Прошло много лет, но поиски Славика и Ильи были безрезультатными. Магомед с детьми бесследно исчез. Ия уже не жила, она просто существовала в этой жизни. Не было сил чему-то радоваться. Но где-то в потаённых уголках своей души она лелеяла надежду когда-нибудь увидеть своих сыновей.
***
Первые утренние лучи солнца озарили небольшую площадь Ашхабадского железнодорожного вокзала. Открывались торговые киоски, закусочные. Люди с поклажами торопились к поездам, а кто-то, наоборот, возвращался из поездки и стоял на «пятачке» в ожидании такси.
На скамейке под раскидистой ивой сидели два мальчика, они кого-то ждали, то и дело оглядываясь по сторонам. К ним подошёл мужчина, протянул по одному стаканчику мороженого и пакет с горячими пирожками. Те, удобно усевшись на скамейке, начали с пирожков, запивая чаем из термоса. Мужчина смотрел на малышей, каждого по очереди поглаживая по кудрявым головкам, и о чём-то думал.
- Папа, а когда мы поедим к маме? - спросил Илюшка, так звали одного из мальчиков.
Мужчина молчал, он не знал, что ответить сыну.
- Пап, а мы обратно тоже на поезде поедем, мне понравилось, – продолжил второй, Славик. - Я уже по маме соскучился.
- Нет мамы, - сухо сказал мужчина, отвернувшись от сыновей, - она умерла. - Было ли ему стыдно или нет, что соврал малышам, тогда Магомед об этом не думал.
- А Оля где? - снова спросил Славик.
- И Оля умерла! - уже раздражённо ответил мужчина.
Опустив стаканчики с мороженым, мальчики расплакались. Они больше никогда не увидят свою мать и маленькую сестрёнку.
Скитаясь без жилья, не имея регистрации в городе, держась на каких-то случайных заработках, Магомед вскоре был лишён прав на воспитание сыновей. Мальчиков определили в один из детских домов города Ашхабада. И никто не удосужился навести справки о матери, где она находилась, как оказался мужчина с двумя сыновьями в этом городе.
Своих братьев Оля нашла случайно, будучи очень любопытной девчонкой.
Мать с сыновьями встретилась через много-много лет, но понимания между ними не было. Для Славы и Ильи Ия была чужой. С этой болью она прожила остаток своей жизни. Поймут ли, простят сыновья, она не знала. У них, вероятно, была своя правда о матери.
- Кажется, всё, что я хотела написать, – произнесла Ольга. - Какое сегодня число? - Посмотрев на календарь, удивлённо произнесла, - двадцать четвёртое...
Неделя воспоминаний, короткие перерывы на заботу о дочери, почти бессонные ночи, а что дальше... Отложив ручку и закрыв тетрадь, Ольга подошла к окну.
Вот и первый снег выпал. Медленно кружа при лёгком ветерке, крупные хлопья ложились на ветви деревьев, на подоконники, на тротуар, ещё не полностью прихваченный слабым морозцем, но кое-где уже всё-таки блестели накатанные ледяные дорожки. Слышался детский смех... Радуясь приходу зимы, ребятня по-своему приветствовала холодную красавицу: первые снежки, круглые грязные комья для снежной бабы, короткий марафон по скользким дорожкам и радость в глазах. И снова солнце... Солнечный свет расплывался по всему пространству, придавая всему происходящему весёлое настроение.
Наблюдая из окна за резвившимися девчонками и мальчишками, Ольга увидела себя совсем ещё маленькой девочкой.
Глава 8 Беги на солнце!
Куратово – небольшой северный поселок со старыми полуразвалившимися бараками. Раньше в них жили приезжающие на вахту нефтяники. Постепенно промысел перемещался в другие места. Бараки восстанавливались, в них обживались постоянные жильцы, решившие остаться здесь навсегда. Чуть подальше от бараков строились новые, деревянные дома. Люди обустраивались, переселялись, рожали детей и вели размеренную тихую жизнь.
Иногда возникали вспышки. Ольга из детства вспомнила случай, когда взбунтовавшиеся в посёлке женщины снесли винную будку на автобусной остановке, мимо которой мужчины не могли пройти спокойно, чтоб не пропустить пару стаканов креплёного кавказского вина. Бедный, перепуганный грузин-предприниматель, получивший немалую порцию смачных словесных «пилюль» и тычков от взбесившихся баб, исчез в неизвестном направлении, бросив свою будку с остатками вина, которое бабы и допили за восторжествовавшую справедливость. А мужики ещё долго сокрушались о недопитом вине и хлёстко, по - матерному, ругали взбалмошных фурий, лишивших их этой маленькой радости.
***
Был обычный день. Андрей в своей кроватке капризничал, по-своему чего-то требуя. Сибирский кот Барсик , отвлекая малыша, мастерски перемещаясь по периметру металлических прутьев детской кроватки, громко мурлыкал и подёргивал пушистым хвостом. Брат тянул к нему руки, улыбаться и лопотал что-то невнятное, но очень даже понятное ему и Барсику.
Пятилетняя Оля играла со своей любимой Тасей, тряпичной куклой, набитой то ли сухой травой, то ли опилками. Она одевала её в лоскутки, оставшиеся от пошива маминого халата, и поучительно наказывала:
- В гостях у тёти Лиды веди себя хорошо, Тася, не капризничай и ничего не проси.
В комнате пахло блинами и какао. Мама негромко разговаривала с соседкой, тётей Лидой, доброй и отзывчивой женщиной. Оля невольно услышала их разговор.
- Ия, куда ты теперь пойдёшь? Кто приютит тебя с двумя-то детьми?
- Не знаю, ничего не знаю! - услышала девочка взволнованный голос матери. - И так, Лида, больше не могу. Думала, после рождения сына Иван угомонится, пить перестанет, а он... Ведь я верила ему. Он во многом помогал мне. А теперь я боюсь каждого вечера, потому что он трезвым не бывает. Опять начнёт искать повод к чему-нибудь придраться. Вера предлагала пожить у них какое-то время, а там можно будет и в Ухту перебраться. Так у неё своих детей трое, - тяжело вздохнув, сказала Ия.
- Это война, Ия, это война проклятая виновата. От неё нет лекарств. Вот и пьют наши мужики.
Оля поняла, что мама с соседкой говорят об отце, которого она по-своему боготворила. Девочке он казался сильным и красивым. Оля услышала однажды, как отец, выпивавший в компании с соседскими мужиками, говорил, колотя себя в грудь: «Когда вы за мамкины юбки держались, а кто и в окопах отлёживался, я воевал! Самого генерала Белобородова сколько раз от смерти спасал! Под пули лез, чтобы прикрыть его!» Правду он говорил или придумывал? Девочка видела на теле отца глубокие шрамы, и потому была уверена в правоте отцовских слов и тайно гордилась им.
- Опять, Тася, будем у тёти Лиды прятаться, - крепко прижав куклу к себе, прошептала Оля. – Опять папка пьяный придёт, на маму кричать станет.
- Оленька, пойдёшь с Вовкой играть? – спросила тётя Лида, протягивая девочке пальто с шапочкой.
- Пойду, - быстро согласилась девочка. - Тасю тоже возьму с собой.
- Ладно, Ий, если что, прибегай ко мне, - обувая галоши, сказала соседка.
- Лида, угости ребятишек, - мать протянула соседке тарелку с блинами. - Сметану возьми, - добавила мама.
- Не надо, есть сметана, - забрав угощение, сказала Лида. - Айда, Олюшка. - Набросив на девочку пальтишко, она попрощалась с подругой, и они с Олей вышли на улицу под мелко-моросящий дождь и сильный ветер. Лида жила в соседнем бараке, но Оля успела почувствовать холод и промозглость рано наступившей северной осени.
С Вовкой Оля любила играть. И дома, и в детском саду она всегда чувствовала надёжную защиту со стороны друга. Чаще всего молчаливый, но временами по-взрослому рассудительный, Вовка всегда подчинялся подруге и выполнял все её просьбы. Их обоих это устраивало, и в ком-то ещё они не нуждались. Тихо играя в специально отведенном для этого углу, дети побывали и «в магазине», и «на работе». Разрисовали все свободные странички в незаконченных ученических тетрадях старшего Вовкиного брата Лёшки, за что им и досталось от него.
До дому Лида провожала Олю, когда за окнами было уже совсем темно. Кое-где светили фонари своими мутными глазницами. Грязь прилипала к ботам. Девочка скользила, но надёжная рука женщины поддерживала её. Кое-как добрались до дому.
- Ну, всё, Оля, дальше сама дойдёшь, - сказала соседка, ещё немного постояв и взглядом проводив девочку до подъезда.
Открыв дверь, Оля с порога увидела маму, лежащую на полу, в разорванном и окровавленном халате, в том самом, с разноцветными бабочками, который мама сшила накануне. И если бы не этот халат, девочка подумала бы, что это лежит какая-то другая, вовсе не знакомая ей женщина, но только не мама.
Андрейка тихо плакал в кроватке. Барсика рядом не было, и некому было успокоить ребёнка. За занавеской, обутый и не снявший с себя верхних одежд, разбросав руки в стороны и сильно храпя, спал пьяный отец. Оля укрыла брата одеялом, дала ему соску, и, осторожно ступая по скрипучим половицам, подошла к матери. Проведя рукой по слипшимся от крови волосам, прошептала:
- Мам, ма-ма, вставай, Андрейка плачет. - Мать никак не отреагировала. - Мамочка, милая, мне страшно, вставай! - В голосе прозвучали надрывные нотки. Готовая разреветься в голос, Оля подняла голову матери. Она не узнавала её. Всё лицо было в крови, чужим и отрешённым. - Ма-ма, встань, открой глаза, - и, уже не сдержав слёз, девочка впервые в жизни, совсем ещё короткой, плакала внутри себя, прикрывая рот ладошкой, плакала навзрыд, тихо поскуливая, боясь разбудить пьяного отца.
Мать очнулась, открыла глаза. Она вначале не осознавала, что происходит, но через короткое время поняла, что дочь перепугана, и, судорожно прижав кудрявую головку к груди, тихо сказала:
- Всё, Оленька, всё. Успокойся. Помоги мне лучше подняться.
Кое-как, с большим усилием, Ия поднялась с пола и, опираясь на плечо дочери, подошла к рукомойнику. Осторожно стала смывать намоченным полотенцем запёкшуюся от недавних побоев кровь с лица и рук.
Оля смотрела на мать и не узнавала её. «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!» - мелькали в голове страшные слова, рвущиеся из самого сердца. Появилась страшная боль, обида, страдание и, главное, ненависть к человеку, которого она ещё совсем недавно любила, и который позволил себе обидеть самого для девочки дорогое человека на свете – её маму!
Смыв кровь, Ия сняла с себя всю одежду, бросила в короб для мусора. Переоделась в чистую сорочку и серое шерстяное платье. Она принялась быстро собирать детские вещи и складывать их в маленький чемодан, освободив его от Олиных игрушек. Неожиданно женщина простонала, обхватив живот, и тихо стала спускаться по стене.
- Мама, тебе больно? – присев рядом, спросила Оля.
- Всё, малыш, всё… - шёпотом успокаивала Ия дочь. – Всё хорошо.
- Мам, мы уходим? - спросила девочка.
- Да... да... Олюшка, одевайся.
Ия достала из шкафа любимое платье дочери, которое та одевала только в гости да на праздничные утренники.
- Надевай штанишки и кофточку, а я Андрейку собирать буду.
- Мам, темно на улице, куда мы пойдем? К тёте Лиде? - не унималась девочка. - Так поздно мы никогда не уходили из дома.
- Мы пойдём в Бурляевку, к Вере, - ответила мать.
Расстегнув пуговицы на планке платья, Ия освободила грудь и стала кормить малыша.
- Мам, темно на улице, и автобусов нет, - шептала девочка.
- Мы пешком пойдём, через лес, - покачивая сына, спокойно ответила Ия.
- Пешком далеко, и в лесу страшно...
Девочка в платок укутала свою куклу – Тасю. Сунув ноги в резиновые ботики и надев пальто, Оля натянула на голову пушистую шапку и стала ждать, когда брат насытится, и они уже пойдут к тёте Вере.
Боясь разбудить Ивана, Ия осторожно вытащила из-под него тёплый полушалок, достала байковое одеяло, завернула в него спящего Андрейку и они пошли в сторону леса.
Лес встретил путников резким запахом хвои. Дождя уже не было, и при слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь рассеянные тучи, были едва заметны контуры проторенной дороги, по которой нужно было идти до Бурляевки. Главное, не пропустить поворота, переходящего в узкую тропку, ведущую прямо на посёлок. Чем дальше они заходили в лес, тем сильнее сгущалась слепая темнота. Луна не в силах была осветить путь из-за высоких сосен, и тропа становилась едва незаметной. Ия с сыном шла впереди. Оля не отставала от них. Она не могла дождаться, когда закончится лес, и они, наконец-то, выйдут на Бурляевку.
- Давай отдышимся, малыш, - хриплым голосом сказала мать. Оля тоже устала и ждала, когда же мама предложит немного передохнуть. Сев на чемодан и прижав к себе свёрток из платка, она обнаружила, что тот пуст. Сквозь моментально навернувшиеся слёзы девочка прокричала:
- Тася, моя Тася, мама! Я её потеряла! Она теперь заблудится в лесу, и ей одной будет очень страшно! - Не услышав слов утешения и, понимая, что говорить о возвращении нет смысла, Оля замолчала, а слёзы капали по её щёчкам тихо и незаметно.
Немного отдохнув, путники пошли дальше. По дороге стали попадаться коряги, поваленные деревья. Идти становилось всё сложнее, потому что путь постоянно что-то преграждало. Два раза споткнувшись, девочка падала, но снова поднималась, по звуку шагов догоняла мать, не хныкала, не жаловалась, она понимала, что маме тоже тяжело.
- Всё, дальше не пойдём, - остановившись, сказала Ия.
- Мам, мы заблудились, как моя Тася? - тихо спросила дочь.
- Нет, Олюшка, мы не заблудились. Просто я пока не знаю, куда идти дальше. Очень темно, и ничего не видно. Отдохнём до рассвета, а там отправимся дальше, - с заметной усталостью ответила мать. Оля, почувствовав тревожные нотки в голосе матери, подумала: «Заблудились! Точно заблудились! Но мне-то не страшно, я с мамой. Тасю жалко, она там одна в лесу».
- Сиди здесь, малыш, смотри за братом, - осторожно переложив Андрейку Оле на руки, сказала Ия.- Я сейчас приду.
Мама была совсем близко. По хрусту веток девочка могла понять, где она, но ей всё равно было страшно оставаться среди мрачных от ветра издававших жуткий скрип деревьев и кустарников, возможно, скрывающих за собой страшных лесных чудищ. Где-то грозно ухнул филин, охраняющий покой леса. Испуганные криком сторожа леса, мелкие зверушки вмиг разбегались в разные стороны, издавая своим побегом лёгкий шорох опавших листьев.
Совсем скоро Ия вышла, неся в охапке еловые ветки. Аккуратно разложив их у ствола огромного дерева, она сняла с себя пальто,
постелила его на приготовленную из веток лежанку.
- Ложись, дочка, - тихо сказала мама. - Пальто своё сними, я тебя им укрою. Так тебе будет удобно и тепло. Только набрось мне на плечи платок, а то мне что-то холодно стало.
Свернувшись калачиком на мягкой лежанке из еловых веток, девочка быстро уснула крепким сном.
Оля проснулась от тихого кряхтения брата, который пытался высвободиться из своего одеяла. У него не получалось, и он начал хныкать. Девочка подняла голову, посмотрела по сторонам. Сквозь обнажённые кроны деревьев пробивался едва заметный свет наступающего утра. Мамы рядом не было. «Где она? Куда ушла?» - подумала Оля.
- Ма-ма, - тихо позвала девочка. Слабое эхо пробежалось по кустам и деревьям, пробуждая лес от ночного покоя. Девочка с тревогой в голосе крикнула громче, - ма – ма! - Хруст веток со стороны поляны, которую Оля уже успела приметить, разглядывая окрестность, заставил её оглянуться. Она увидела маму. В одной руке она несла пучок какой-то травы, напоминающей пушистую морковную ботву, но уже пожелтевшую от осенней непогоды, а в другой... «О, Боже! Моя Тася! Моя любимая кукла! Она нашлась!» - Внутри девочки бушевал восторг.
- Мамочка! Где ты Тасю нашла? - спросила дочь.
- Под кустом у дороги, по которой мы шли. Она поспала, и готова идти с нами дальше, - улыбаясь дочери, ответила мама.
Оля подбежала к ней, обняла, нежно поцеловала и сказала:
- Спасибо за Тасю! Ты самая хорошая мама. Я тебя очень люблю!
"Мамочка, милая!" - про себя произнесла девочка. Синяки на лице мамы выделялись ещё сильнее, особенно на подбородке и виске. Ей так жалко стало её, она прижалась к ней, поцеловала в висок и тихо прошептала:
- Бедная моя, я люблю тебя ещё сильнее... А его я ненавижу!
Ия взяла на руки не на шутку раскричавшегося сынишку. Мальчик проголодался за ночь и требовал своей законной порции молока.
- На-на, маленький, кушай! - нежно прижав к теплой груди раскрасневшегося от крика сынишку, сказала Ия. Немного погодя она обратилась к дочери: - Оленька, я нарвала корешков дикой морковки. Вон там на поляне, за камнем есть родничок, помой корешки, покушай, они очень вкусные. Оля набросила пальто, ночью послужившее ей тёплым одеялом. Заправив под шапку слегка растрепавшиеся кудряшки, побежала к родничку. Посмотрев на мать, дочь увидела на её лице боль и муку.
- Мам, тебе больно? - спросила она.
- Нет, Малыш. Я просто устала, - отведя взгляд в сторону, ответила мать.
Тогда Ия не могла сказать дочери, ещё ничего не смыслящей в "женских проблемах", что она не спала всю ночь. Дождавшись, когда уснут дети, она вынуждена была уйти подальше в лес, чтобы не испугать детей своими стонами. Боль была невыносимой. Там, в темноте и сырости осеннего леса она потеряла ребёнка, который должен был родиться через четыре месяца. Ия похоронила дитя под елью, завернув в свою сорочку, а потом горько оплакивала душу маленького ангела, не успевшего прийти в этот мир. Теперь она опасалась и за свою жизнь. Кровотечение не останавливалось, и она постепенно теряла силы.
Об этом Оля узнала через много лет.
Помыв корешки и надкусив один, Оля почувствовала сладкий, слегка вяжущий вкус дикой морковки. Ей понравилось. Девочка аппетитно грызла
остальные корешки и получала от этого удовольствие.
- Олюшка, на выпей, - Ия протянула ей небольшую кружку.
- Что это? Молоко? Откуда?! - удивленно спросила дочка. Она знала, что с собой поесть они ничего не брали.
- Это Андрюшкино молочко. Пей, оно полезно, - настоятельно сказала мать. Оля понюхала содержимое кружки, пригубив, определила, что на вкус оно чуть-чуть сладковатое, но почему-то не такое белое, как обычное молоко, а мутновато - голубое. Маленькими глотками девочка пила материнское молоко. Ей не очень хотелось его пить, но чтобы не обидеть маму, она выпила всё.
Сквозь кроны деревьев стали заметны первые лучи осеннего солнца, начинающего слегка прогревать охлажденный за ночь воздух. Постепенно лес озарялся в его нежно-тёплых лучах. Словно и не было вчера вечером ни дождя, ни пронизывающего до костей холодного ветра. От земли шёл слабый, едва заметный пар, что предвещало тёплый и солнечный день.
- Мы сейчас пойдём? - спросила Оля. Она начала укутывать в платок куклу.
- Оля, знаешь, я очень устала и не смогу идти дальше, - словно оправдываясь перед дочерью, сказала мама. Поворотом головы, указав на светло-розовый восход солнца, она сказала, - там просыпается солнышко... Сейчас тебе придётся идти одной. Осталось пройти совсем немного. Только, главное, малыш, – иди на солнце. Выйдешь из леса, Бурляевку увидишь сразу. Перейдёшь дорогу, и через поле беги до посёлка. Дом Гребневых ты знаешь. Приведёшь Веру сюда. Мы с Андрейкой вас будем ждать здесь. Только поторопись, Оленька.
- Мам, а если я заблужусь? - с плаксивыми нотками в голосе спросила дочь. - Мне же страшно одной идти.
- А ты Тасю возьми с собой, и поговорить будет с кем. Беги, дочка, беги скорее! Не забудь – беги на солнце!
У Оли что-то сжалось внутри: то ли из-за страха, что придётся идти одной через лес, то ли от дурного предчувствия. Она же видела на лице мамы несвойственную для неё бледность и тёмные круги под глазами. Прижавшись к ней, с дрожью в голосе девочка прошептала:
- Я пойду мамочка, пойду, я приведу тётю Веру, обязательно, только ты дождись! - Не сумев, как она не пыталась, сдержать своей взволнованности, сквозь слёзы крикнула, - ты только не умирай, мамочка, дождись нас! Ладно, ма-ма?
Сорвавшись с места, Оля побежала, но вернулась, Тасю забыла и, больше не останавливаясь, быстро устремилась через поляну в лес, навстречу восходящему солнцу.
Девочка не замечала на своём пути ни коряг, ни веток, цепляющихся за пальто и шапку, ни ям, предательски прикрытых жухлой листвой. Она спотыкалась, падала, снова поднималась, бежала, изредка поднимая к небу глаза, боясь потерять солнечные лучи.
- Смотри, Тасенька, на солнышко. Мы бежим, а солнышко танцует. Значит, всё хорошо будет, мама не умрёт, мы успеем! – запыхавшись от бега, дрожащим голосом говорила девочка кукле. – Мы успеем!
Она стремилась вперёд, не чувствуя боли от веток, безжалостно бьющих по лицу. Она бежала к танцующему солнцу, прося его согреть маму, пока её, Оли, нет рядом. Просила Бога, самого доброго и справедливого, не забирать к себе самого дорогого для неё человека. Она плакала и тихо стонала. Она боялась не успеть. Но ей надо успеть и позвать на помощь, спасти маму, чтобы ей было кого любить всегда, чтобы не остаться одной, потому что ближе и роднее у неё уже никого и никогда не будет.
- Тася, девочка моя, мы почти пришли, видишь, лес кончился!? - прижав куклу, ласково сказала Оля. Она остановилась, чтобы хоть немного перевести дыхание. Она не знала, сколько времени бежала, потому что не разбиралась пока во времени, но знала точно, что Гребневы рядом, и они помогут.
Выйдя из леса, Оля посмотрела по сторонам. Дорога была рядом. Она перебежала на другую сторону дороги. Сбежав с небольшого склона вниз, по вспаханному полю помчалась к знакомому ей поселку.
- Тасенька, потерпи, милая, осталось ещё немного! - шептала Оля, стараясь показать свое превосходство и авторитет перед слабым и уставшим существом.
Вот и поле осталось позади. В ботах набилось столько, что ногам стало больно и тяжело бежать. Оля остановилась ненадолго и, подпрыгивая то на одной, то на другой ножке, выскребла слипшуюся в обуви мокрую землю и побежала дальше, к дому Гребневых, который находился на самой крайней от леса улице.
Обежав дом вокруг, Оля с трудом открыла высокую калитку. По выложенной красным кирпичом дорожке добралась до крыльца. Она ГЛАВА 2 ИЯ
Не успев толком согреться в вахтовке,
девчонкам пришлось вновь окунуться в морозную ночь.
Им хотелось быстрее добраться до дому, попить
горячего чаю с малиновым вареньем и согреться под
тёплыми одеялами, а главное...
Уткнувшись глубже в цигейковые воротники,
Вера с Ией быстрым шагом пошли по заснеженной улице.
Хруст снега под ногами, порывы холодного ветра
нарушали тишину зимней ночи. Тёмные окна уснувших
домов придавали некую слепоту пустым улицам, лишь
только снег своей белизной освещал пространство, и
оно уже не казалось таким безжизненным.
- Баба Дуня спит уже, наверное, - сказала
Вера, - только бы не проснулась.
Зайдя в сенцы, стряхнув снег с платков и
пальто, обметя веником от налипшего снега валенки,
девчонки тихо, чтобы не разбудить хозяйку, открыли
дверь, осторожно накинув металлический крюк. Сняли
одежды, обувь и на цыпочках, обходя уже знакомые
скрипучие места застаревших половиц, крадучись,
направились в свою комнату.
- Пришли? - услышали они. - Свет-то зря не
жгите, спать ужо ложитесь, - сквозь сон пробурчала
баба Дуня.
Переглянувшись и вздохнув досадно, что их
план может сорваться, подруги, пожелав бабуле
«спокойной ночи», вошли в свою комнату. Девчонки
заговорщически стали шептаться.
- Ну что, будем гадать? Я с утра всё
приготовила: и зеркала, и свечи, у бабули попросила
обручальное кольцо, - сказала Вера, но, не получив
никакого ответа, толкнула подругу в бок и спросила,
- чего молчишь?
- Оно тебе надо, Вер? У тебя Василий есть.
Кого ты ещё хочешь увидеть в зеркалах? - равнодушно
отреагировала Ия на предложение Веры.
- Так ты попробуй! - настойчиво уговаривала
подругу Верка.
- Ладно, давай. Строй свои коридоры, - без
особого желания согласилась Ия.
Удовлетворённо потерев ладонями и
торжествующе улыбаясь, что удалось все-таки
уговорить Ийку, Вера занялась приготовлением к
таинствам. Ия молча на неё смотрела, удобно
усевшись в углу огромного старого дивана, обтянутого
дерматином и, с некоторых пор служившим ей мягким
ложем. Она не верила в мистику, но тайно надеялась
увидеть в зеркалах только Славика. Она давно не
получала от него писем, и ей это казалось странным.
Славика она впервые увидела в ФЗУ, где после
выпуска из детского дома здесь же училась на
маляра-штукатура. Они занимались в разных группах,
и встретить его она могла только на коротких
переменах, которых девушка ждала с нетерпением.
Славик понравился Ие сразу. Высокий,
стройный, голубоглазый. Знающий себе цену, он всегда
был обласкан вниманием девчонок. Ему это льстило, и
он не упускал возможности воспользоваться этим. Ию
он не замечал. Она тайно писала ему записки, в
которых говорила о своих чувствах, но этим
посланиям не суждено было попасть в руки адресата,
они складывались и хранились в заветной шкатулке, о
которой даже Верке Ия не говорила.
Ия вспомнила Новогодний бал, когда судьба,
сжалившись над безнадежно влюблённой девушкой,
соединила её и Славика.
Блестящая мишура, самодельные маски и
костюмы, музыка, танцы. Ия пришла в красивом
шифоновом платье, доставшемся ей от матери, которую
она видела только на фотографии. Платье с юбкой -
татьянкой, с открытым воротом-лодочкой подчеркивало
стройную фигуру девушки, покатые плечи и красивую
шею. Длинные вьющиеся светло-русые волосы придавали
некое очарование и грациозность, и Ия казалась уже
не угловатой детдомовской девчонкой, а
преобразившейся Золушкой на сказочном балу. Девушка
замечала взгляды, обращённые в её сторону. Зайдя в
зал, она сжалась в смущении, но, почувствовав
надежную руку подруги, высоко подняла голову, и,
отбросив всякое стеснение, слилась в праздничном
шуме новогоднего карнавала.
Ни в толпе танцующих пар, ни среди
остальных, пассивно стоявших в стороне молодых
людей, Ия не видела Вячеслава. Ей очень хотелось,
чтобы он увидел её такую красивую, весёлую. Она
решила, что сама подойдёт к нему, пригласит на танец
и не побоится признаться в своей любви. Ведь в эту
волшебную Новогоднюю ночь должны сбываться все
желания. Но девушка не видела парня, как не
старалась вглядываться в маски танцующих и
веселящихся парней и девушек.
- Ийка, чего ты стоишь? Идём танцевать! -
Верочка потянула Ию в общий круг.
Но тут у Ии что-то замерло внутри, она
почувствовала чьё-то лёгкое прикосновение к руке и
услышала знакомый голос:
- Идём танцевать!
Это был он, Славик. Парень изумлённо смотрел
на Ию, от чего у девушки закружилась голова, а
внезапно появившийся яркий румянец выдавал её
волнение ещё больше. Чувствуя смущение своей
избранницы, парень улыбнулся и бережно, отстраняя
рукой препятствия, повёл Ию на танец, на её первый
танец любви. От волнения девушка не могла удержать
дрожь во всём теле. Ия всегда очень хорошо
танцевала, а сегодня сбивалась с ритма и, поняв
причину, решила срочно взять себя в руки. Выпрямив
спинку, расправив плечи и слегка склонив голову
вправо, Ия озарилась счастливой улыбкой, и больше
уже ничто её не смущало. Надёжные крепкие руки парня
держали её, она чувствовала их силу и тепло. Ей было
просто хорошо! Они кружились в вальсе, не замечая
последних звуков мелодии, продолжали танцевать,
изредка встречаясь взглядами, нежно улыбались друг
другу, и снова музыка уносила их в волшебном танце.
Взявшись за руки, молодые гуляли в снежном
хороводе одиноких улиц, о чём-то разговаривали,
смеялись, время от времени останавливались, как бы
случайно прижимались друг к другу, то замолкали, то
обменивались взглядами, уже понимая, что происходит
с ними. Ие казалось, что всё это она видит во сне:
его глаза, губы. Она ощущает тепло его рук, и не
желает просыпаться, не хочет отпускать его, любимого
и желанного.
Проводив Ию до общежития, Славик не хотел
уходить. Согревая озябшие руки девушки в своих
ладонях, паренёк оттягивал момент расставания. Но
наступало утро, и надо было хоть немного поспать
перед новым днём, обещающим много радостных
неожиданностей.
- Ты оглохла что ли? Я оборалась уже! -
услышала Ия приглушенный голос подруги сквозь лёгкую
дрёму, где ей было хорошо и уютно. Этот сладкий сон
не хотелось прерывать ни за что. - Нашла время
спать, идём, - недовольно пробурчала Верка.
Нехотя став с дивана, Ия без особого желания
подошла к зеркалу, к которому Вера усадила её
спиной. Другой табурет с зеркалом, прикрытым
платком, поставила напротив Ии. Зажгла по обеим
сторонам зеркала свечи, блюдце с медным обручальным
колечком поставила посередине. Распустив Ие по
плечам волосы, чтобы придать больше загадочности
ритуалу, Верка затараторила:
- Сначала перекрестись три раза...
- Ну, вот ещё, придумала... - перебила ее
Ия. - Может, ещё на колени рюхнуться, как баба
Дуня? - съязвила она.
- Молчи и слушай! - настоятельно требовала
подруга. - Перекрестишься, рука не отвалится. Так
нужно, понимаешь? Как только снимешь с зеркала
платок, внимательно, не моргая, смотри внутрь
зеркального коридора, и тихо проговори: «Суженый
мой, я здесь, рядом с тобой...» И он придёт...
Только ты его близко не подпускай, не то он может
ударить. У тёти Ани Завьяловой видела пятерню на
левой щеке? - стараясь предостеречь подругу от
неприятностей, спросила Верка. - Так вот, это
оплеуха суженого за её чрезмерное любопытство, -
сама же на свой вопрос ответила Верочка.
- Дура ты, Верка! Это просто родимое пятно,
- смеясь над подругой, сказала Ия.
- Ты не ёрничай, а дистанцию соблюдай, не то
и тебе пришлёпают такое же родимое пятно! Все
узрела? Долго суженого не разглядывай и постарайся
вовремя набросить на зеркало платок, - дала Верка
последние рекомендации.
Подруга отошла в сторону, а Ия, до
последнего сомневаясь и не веря, что из этой затеи
получится что-то, но, чтобы не обидеть подругу,
свято верившую во всю эту ерунду, решила всё-таки
попробовать.
Три раза перекрестившись, Ия осторожно
сняла с зеркала платок. Она всё же немного
волновалась, но пока не понимала, почему. В двух
зеркалах она увидела зеркальный коридор, освещённый
с обеих сторон множеством свечей. Девушка стала
пристально всматриваться вглубь коридора и,
приглядевшись, стала замечать медленно
приближающийся силуэт мужчины, который постепенно
становился чётче и яснее. То ли это какое-то
наваждение, то ли на самом деле, но Ия видит
мужчину. Тёмные волнистые волосы. В костюме...
«Ба-а-а! Этого ещё не хватало?!» - подумала девушка,
заметив, что мужчин припадает на левую ногу. Не на
шутку перепугавшись, Ия быстро набросила платок на
зеркало, вспомнив слова подруги на счёт оплеухи,
резко встала со стула и быстро задула свечи.
- Убирай! Всё! - взволнованно произнесла Ия.
- Ну!? - с любопытством спросила Вера. - Ты
видела? Ийка, видела?
- Видела! Отстань! - стараясь избавиться от
назойливой подруги, отрезала Ия. Притворно
позёвывая, позвала Верку спать. - Тебе завтра
дрыхнуть, а мне с утра надо воды натаскать.
Спать девчонки улеглись вместе, обеим было
жутковато после ночного гадания.
- Ий…, - умоляюще просила подругу Вера, -
скажи, какой он? А? Ну, какой?
- Какой, какой, цыган хромой! Отстань! -
окончательно разозлившись и отвернувшись от подруги
на другой бок, сказала Ия.
Зная непреклонный характер Ийки, Вера вздохнула с
сожалением и тоже отвернулась. Вскоре было слышно её
сопение.
На зависть подруга засыпала быстро, едва
приложив голову к подушке. Ия же долго не могла
заснуть. Увиденный в зеркале мужчина снова и снова
вставал перед глазами. Никого похожего на него она
не могла припомнить. Среди знакомых она не знала
кудрявого мужчину, да ещё и хромого. «Чушь! Мне
просто это показалось!» - успокаивала она себя.
Закрыв глаза и отсчитывая про себя: один, два,
три..., она пыталась уснуть, но сон ещё долго не
брал её.
Ия вспомнила далекое детство.
Ей пять лет. Отец прощается со всеми, его
забирают на войну. Она у него на руках. Сашка с
Борькой, её братья, обняв отца и уткнувшись в
бушлат, не показывая слёз, прощаются с ним. Был
слышен звук хлюпающих носов да тихий плач. Тётя
Тоня, сестра отца, суетится, не сдерживая слёз,
голосит, что-то бормочет и суёт отцу в руки свёрток:
- На, братка! В дороге пригодится. Там
пирожки, сало.- Подойдя вплотную к Николаю, обняла,
расцеловала его, кое-как проговаривая сквозь слёзы,
- береги себя, Колюшка, а за детками я погляжу, как
смогу.
Через четыре месяца на отца пришла
похоронка. Ия помнит плач тёти Тони и слова,
речитативом произносимые вместе с рыданиями:
- Ой, сироты вы мои, сироты! Что же нам
делать-то? Как же кормить мне вас, во что
одевать-обувать? За что ж вам этакое-то, горемычные
вы мои? То мамку потеряли, теперь вот и отца не слало!
Ия не понимала, что происходит. Почему так
громко плачет тётя?
Подбегая то к старшему брату, то к среднему,
спрашивала:
- Папа не вернётся, Борь? Его убили, Саш?
Братья молчали. Видя скорбь на их лицах,
девочка заметила, что оба они стали какими-то
серьёзными, по-взрослому задумчивыми и
немногословными.
Тётя Тоня была доброй женщиной, чистоплотной
и хозяйственной. Похоронив ещё до войны своего
больного туберкулёзом мужа, жалела, что так и не
решилась родить детей. Теперь же, оставшись вдовой и
получив похоронку на единственного брата, она
вынуждена поднимать троих его детей, восполняя
упущенную возможность воспитывать своих.
Саше было 12 лет, Боре – 14, а Ие в сентябре
надо было идти в первый класс.
Видимо, от горя, от тяжёлой жизни и
безысходности, тётя Тоня стала чаще обычного
«заглядывать в рюмку», постепенно спивалась, всё
реже появлялась дома, а если приходила, то до
безобразия пьяная. Она кричала, попрекала куском
хлеба, иногда пускала в ход кулаки, тогда
подзатыльники доставались всем.
В сорок четвёртом Ию определили в детский
дом. Достав старый отцовский чемодан, братья
собрали в него вещи сестры, не забыв положить и
любимое платье матери, которая умерла при родах
младшенькой Ии, так и не приложив её к тёплой
материнской груди. Провожали сестрёнку
до самого детского дома. Сами мальчишки бросили
школу и подрабатывали на железной дороге, разгружая
вагоны с углем. В детдом к Ие братья приходили
редко, если только по праздникам, да и какие могли
быть праздники в военное время.
Вскоре в детский дом привели Веру. Её
воспитывала бабушка, которая умерла в скором
времени, получив похоронки на двух сыновей.
Общее горе объединило девочек. Они не расставались
ни на минуту. В классе сидели за одной партой,
кровати их стояли рядом. Печали и радости переживали
вместе, вместе ждали Ийкиных братьев, деля поровну
принесённые ими гостинцы.
В конце 1944 года в детский дом из
какого-то города, Ия не помнила его названия,
привезли детей-инвалидов. Многие из них не могли
ходить и передвигались ползком, делая при этом
какие-то странные, приводившие в ужас, движения.
Другие вовсе были уродцами, маленькими горбатыми
карликами с большими головами, то внезапно
начинающими кричать и плакать, а то - смеяться в
истерике. Ие поначалу страшно было смотреть на них,
потом этот страх перешёл в жалость к этим
беспомощным и никому ненужным деткам. Она брала на
руки внезапно расплакавшегося малыша, успокаивала
его. Тот, прижавшись к девочке, чувствовал её тепло,
находил утешение, переставал плакать и тут же
засыпал у неё на руках. Жалея малышей, Ия замечала,
как они привязывались к ней и, завидев девочку,
тянули руки, желая получить её ласку и участие.
Когда ребятишек увозили, Ия не могла найти в себе
силы выйти проводить их, не хотела, чтобы они
видели её слёзы. Малыши привыкли видеть девочку
всегда доброй и весёлой. Выглядывая из зашторенного
окна, Ия видела, как детей заносили в автобус. Они
капризничали, не понимая, куда их увозят. Ия тоже не
знала. Ей было очень больно расставаться с малышами.
Она тихо плакала, не в силах сдержать слёз, кусала
сжатый кулачок и не чувствовала боли. Вера стояла
рядом, успокаивала, поглаживая подругу по плечу,
ничего не говорила. Она понимала, что никакие слова
сейчас не смогут успокоить лучшую Ию.
После детдомовской семилетки девочки попали
в ФЗУ. Выучившись на маляров-штукатуров, стали
работать на стройке. Зарабатывая деньги, у них
появилась возможность снять комнатку у одной доброй
старушки. Переселившись из общежития, подруги
почувствовали домашний уют и тепло небольшого
деревянного домика с русской печью. Временами
девчонки вспоминали детский дом, соединивший их,
таких не похожих друг на друга, ни по характеру, ни
внешне.
Ия не заметила, как прошла ночь. Он услышала
скрип половиц за дверью. Баба Дуня проснулась.
Сейчас начнёт топить печь, копошиться, будить
девчонок. К ним она относилась как к родным.
Баловала блинчиками, сладкими пирожками, вареньем.
Дожидалась с работы, порой ругала, когда подруги
задерживались по каким-то причинам. Девушки не
обижались на неё, понимая, что зла она им не желала,
а поучала - так за дело.
Ия встала с постели, набросила висевший на
спинке стула халат. Выйдя из комнаты, поздоровалась
с бабулей, умылась. Одев «дежурную» фуфайку и обув
валенки, на ходу одной рукой наматывая на себя
платок, другой прихватив пустые вёдра в сенцах,
едва не скатившись с запорошенного снегом крыльца,
через нанесённые за ночь сугробы, стала пробираться
к колодцу. Сегодня был её день натаскать воды в дом.
Ия пробиралась по занесённой снегом тропке
широкими шагами, временами загребая снег в валенки,
наскоро обутые на босую ногу. Кое-как добралась до
колодца и, поочерёдно опуская вёдра в колодезную
темноту, наполнила их, и глубже вдохнув морозного
воздуха, взялась удобнее за ручки вёдер и медленно,
не торопясь, иногда теряя равновесие, по уже
проторенным следам возвращалась к дому. Баба Дуня
широкой лопатой счищала снег с тропинки, тихо
напевая какую-то песню. Завидев Ию, крикнула:
- Я забыла, дочка... Там письмо, вчерась ещё
Зинка-почтальонша принесла. На кухонном столе лежит.
Твой служака прислал, поди.
Ия ускорила шаг. Баба Дуня крикнула:
- Да не спеши ты, шалопутная. Поспеешь, не
улетит же оно!
Поставив вёдра на лавку в углу за печкой и
скидывая на ходу шаль, валенки и фуфайку, Ия
бросилась к кухонному столу. Взяв конверт,
подписанный знакомым крючковатым почерком, Ия
почувствовала его невесомость. Почему-то не хотелось
вскрывать его сразу. Раньше, срезав ножницами край
конверта и достав письмо, девушка радовалась каждой
написанной строчке и мысленно общалась с любимым.
Она, прижимая к груди исписанные листочки,
чувствовала тепло Славика, писавшего ей о любви,
вдыхала знакомый запах, оставшийся после него на
бумаге. Слава писал Ие очень нежные письма.
Перечитывая писма по два-три раза, девушка бережно
складывала их в заветную шкатулку, где хранила всё,
что было связано с любимым.
Ия вспомнила день, когда на вокзале
провожала Славика в армию. Уединившись с ним, она
прижималась к нему. Она не плакала, ничего не
обещала. Она была уверена, что нет повода Славе
сомневаться в её любви и верности. Она просто
наслаждалась последними минутами перед долгой
разлукой.
Как-то встретив Полину, сестру Славы, Ия
поинтересовалась, пишет ли брат. Та уклончиво,
словно скрывая что-то, ответила, что пишет, но очень
редко. Поля торопилась, а, может, сделала вид, что
спешит. Она быстро запрыгнула в подъехавший к
остановке автобус и, помахав Ие рукой, скрылась за
поворотом, не сказав чего-то очень важного.
Ия положила письмо на стол. Она боялась
утвердиться в своих подозрениях. Посмотрела в окно.
Баба Дуся с лопатой дошла до калитки и, не
останавливаясь, начала расчищать дорогу до колодца.
- Соня, хватит спать! - войдя в комнату и
стянув с Веры одеяло, сказала Ия. Иди, помоги
бабуле, не то до самого вечера будем слушать «охи»
да «ахи» - Ну, Ийка, чего ты с утра-то ворчишь? -
перевернувшись на другой бок, пробубнила Верка.
Поесть и поспать Вера любила, от того и была
такой гладенькой да пухленькой, что для многих
служило поводом подтрунивать над рыжеволосой
толстушкой.
- Вставай, вставай! Собирайся! - не
унималась Ия.
Верка спустила ноги с кровати, вслепую
забралась в тапочки и шаркая по половицам, побрела
до рукомойника. Умываясь, издавала такие ужасные
звуки, словно её с головы до ног обливали
олодезной водой.
- А вы что, уже позавтракали? - спросила
раскрасневшаяся от утренней закалки Вера и, заметив
конверт на столе, поинтересовалась, - от кого? От
Славика?
Словно не услышав вопроса подруги, Ия
осказала:
- Еще не завтракали. Иди снег убирать, а то
бабуля до самого Сыктывкара дорогу очистит.
Верка заколыхалась от смеха, и Ийка тоже, но
уже над самой Веркой. Натянув на голову старый
бабкин вязаный чулок вместо шальки, девушка была
готова в таком виде бежать на помощь бабе Дуне.
- Ты взгляни на себя, пугало! - Хохоча, Ия
подвела подругу к старому трюмо. Она не переставала
смеяться, и вот уже вместе они потешались над
Веркиным видом. Убедившись, что настроение Ие
удалось поднять, Вера сменила головной убор. Выходя
из избы, подмигнула Ийке и с хитрицой сказала:
- Так-то вот, а то словно бука с утра!
Взяв письмо и раскрыв его, с первых слов Ия
поняла, что Славик больше не с ней: «Ия, прости
меня. Я не мог написать сразу, не решался. Я трус и
предатель, а ты заслуживаешь лучшего. Не жди меня,
я не приеду. Вячеслав».
- Ну, вот и всё, - прошептала Ия. Всего
несколько строк стали огромной пропастью между нею
и любимым, и преодолеть эту пропасть было уже
невозможно. Девушка забежала в комнату, достала
заветную шкатулку, открыла её и, положив в неё
последнее послание от Славы, бросила шкатулку в
растопленную печь. И уже вместе со святыми для
девушки воспоминаниями, сгорали её надежды, её
мечты, её первая любовь, а, может, и последняя.
Запыхавшиеся труженицы вошли в избу, впустив
струю морозного воздуха.
- Как вкусно пахнет!!! – принюхиваясь к запахам,
сказала Вера. – Хочу есть!
Наскоро приготовленная яичница с луком,
картошка в «мундире», солёные грибы и огурцы с
помидорами поджидали уставших женщин.
- Ух ты! Молодец Июшка, угодила, -
раздеваясь, сказала баба Дуня. - Да и повод для
такого обеда какой-никакой имеется. Ноне ж Крещение.
Ну-ка, Верочка, принеси с погребки сидорку, - снова
выпроваживая Веру в сенцы, попросила бабуля.- А
мы-то, дурёхи, в такой святой день лопатами махать
удумали. Ничего, Бог простит благое дело.
Вера вернулась, неся бутыль с домашним
яблочным вином.
- Ну что, бирданочки мои, усаживайтесь,
покушаем, выпьем, согреемся и праздник отметим, -
разливая по стаканам вино, говорила бабушка.
Слегка опьянев, Ия вспомнила про письмо,
загрустила. Баба Дуня, нежно похлопав девушку по
коленке, попросила:
- Июшка, девонька моя, давно я не слышала
твоего чистого голосочка. Спой нам что-нибудь,
доченька. - А ты, Вера, умоляю, не лезь со своим
козлетоном! - строго поглядев на Веру, сказала
хозяйка.
Верке, как говорится, «медведь на ухо
наступил». Она любила песни, любила петь, но это
получалось у нее до того смешно и невпопад, что она
была вынуждена смириться со своей бездарностью. Но с
удовольствием всегда слушала подругу. Закрыв глаза
и покачивая головой в ритм мелодии, губами беззвучно
вторила словам песни. Ей и этого было достаточно. Ия
запела, думая о сегодняшнем письме:
Я помню ту иву – стояла над речкой,
И ветви той ивы стучали в окно.
Ветер, ветер, не плачь,
Ветер, ветер, не надо,
Ведь кончено с милым
Между нами давно.
И были у мальчика чёрные брови,
И были у мальчика глаза-васильки.
Кого же теперь глаза эти губят,
Кого же теперь ласкают они?
Спев песню до конца, девушка замолчала.
Закрыв лицо руками, Ия впервые после того памятного
дня, когда увозили бедных ребятишек из детского
дома, дала волю слезам. Она плакала, тихо
всхлипывая. Это была очередная её утрата, потеря
самого дорогого ей человека, которого она теряла так
же, как маму, отца и тех беспомощных малышей из
детского дома.
стала стучать кулаками в запертую дверь и громко кричать:
- Тётя Вера, тётя Вера! Откройте! Там мама, в лесу, она умирает, помогите! Тётя Вера-а-а!
Дверь открыла перепуганная Вера. Сначала не понявшая, что происходит, но быстро сообразившая, что её подруга в беде, Вера на ощупь нашла висевшую на гвозде в сенях фуфайку. Натянула на босу ногу холодные кирзовые сапоги и пустилась бежать за Олей, которая уже мчалась снова в лес, где помощи ждали мать с братом.
С трудом догнав девочку, Вера кое-как дозналась о случившемся, и в распахнутой фуфайке, в тяжёлых сапогах она вместе с Олей устремилась к лесу.
- Оля! Оленька! Да стой же ты, шальная! Мне ж не угнаться за тобой! - крикнула женщина. Остановившись, чтобы немного перевести дыхание, она медленно опустилась на землю. Оля вернулась, на корточках присела рядом с ней, через короткое время спросила:
- Ну что, отдышалась? Айда дальше!
Совсем близко слышен был рокот мотора. Василий, муж Веры, мчался на мотоцикле по мокрому от дождя полю. Пустая люлька, натыкаясь на не раздробленные комья вспаханной земли, подпрыгивала, то опуская колесо, то задирая его кверху. Догнав женщину с девочкой, командным голосом мужчина крикнул:
- Садись в люльку, Вера! На, платок набрось, а то раскрылесила лохмы во все стороны, точно ведьма! А ты, Сусанина, - обратился он к девочке, - иди на руль, будешь дорогу показывать!
До леса добрались быстро.
- Стойте! Дальше надо идти пешком. Мама с Андрюшкой там, в лесу, - Оля рукой указала вглубь леса, но тут растерялась, правильно ли она показывала, куда надо идти. Она заплакала, выговаривая сквозь слёзы, - из леса до вас я бежала на солнце, а сейчас не знаю, где искать маму! Солнце убежало...
- А-а-а? Ну, понятно, - произнёс дядя Вася. - Ладно, утри слёзы. Найдём мы твою мамку.
И снова кусты, снова коряги, сучья деревьев. Василий шёл уверенно, словно ни один раз проходил этот путь. Вера, тяжело дыша, шла за ним, стараясь не отставать.
- Вот, вот эта поляна, вон родничок! - радостно крикнула девочка. - Там мама, - показав в сторону большого дерева и облегченно вздохнув, что наконец-то, они дошли, уже спокойно сказала Оля.
Все подбежали к лежащей на еловых ветках женщине с ребёнком. Мальчик тихо плакал. Ия лежала, укрытая по пояс пальто. Платка на ней не было. Лицо было бледным. Она не сделала ни одного движения, а ведь не отреагировать на зычный голос дочери было просто невозможно
- Мама! Мама! Мы пришли! – вновь крикнула девочка.
- Да не шуми ты, Оля, Андрюшку перепугаешь. Видишь, глядя на тебя, он ещё громче расплакался. Я просто немного вздремнула, - открыв глаза и подняв голову, утешила дочку Ия.
- Ия, как ты, что с тобой? - спросила Вера, склонившись над подругой. Мама что-то сказала ей шёпотом, после чего Вера резко поднялась, подозвала мужа и сказала:
- Так, Василий, бери её на руки, только осторожно. Пальто не снимай, подверни его под неё.
Мужчина осторожно поднял Ию на руки и с улыбкой сказал:
- Вот так! Ну-ка, сердешная, обними меня за шею покрепче, пока Верка разрешает. - Он нёс её осторожно, чувствуя каждую ветку, каждый бугорок и обходил их стороной.
- Пушинка, прямо… Веру мою и в четыре руки не поднимешь, - продолжал шутить Василий. - Потерпи, милая, потерпи... Что же он с тобой сделал!? Убил бы сволочугу! - в сердцах произнес мужчина! - Ничего, милая, доберемся до районки, отремонтируют тебя там, и будешь снова бегать как молодая оленица.
Вера несла Андрюшку. Оля спотыкалась и злилась на себя, что такая неуклюжая. Она что-то бурчала себе под нос, но старалась не отставать от взрослых.
Ию с малышом бережно усадили в люльку мотоцикла, укрыли фуфайкой и брезентовым пологом.
Трудно ехать было через поле, и Вере приходилось подталкивать мотоцикл. Главное, добраться до дороги, а там можно будет и скорость прибавить, что быстрее добраться до районной больницы.
Подъехали прямо к приёмному отделению. На крыльце стоял мужчина и курил. Это главврач районной больницы, сегодня, в субботу он как раз заступил на суточное дежурство.
- Геннадий Семенович, давай быстро носилки! - крикнула Вера, с трудом слезая с мотоцикла.
Доктор забежал в отделение, через несколько минут вышел, вынося носилки. Он подошёл, посмотрел на сидевшую в люльке мотоцикла Ию, спросил:
- Что с ней? - Вера что-то тихо сказала Геннадию Семёновичу, видимо, чтоб Оля не могла их слышать.
- Так, мужик! - обратился он к Василию, помоги-ка донести больную до операционной. Только набрось халат сверху.
Оля, взглядом проводив мать, повернулась к Вере и спросила:
- Мама поправится? - В глазах девочки всё ещё стояли слёзы.
- Ну конечно, Оленька, поправится, - гладя девочку по голове, тихо сказала Вера. - Врачи маму подлечат, и она снова придёт домой. А пока с Андрюшкой поживёте у нас. Помогать мне будешь по хозяйству. У меня ведь нет девочки, на время и заменишь мне дочку.
- Тётя Вера, я так хочу спать. Меня ноги совсем не хотят держать, - сказала Оля, прислонившись к мотоциклу.
- Поспи, девонька, скоро будем дома, Василия только дождёмся, - сказала женщина, усадив Олю удобнее в люльке мотоцикла.
Оля, подставив лицо тёплому солнышку, улыбалась. Глаза слипались. Она едва слышала грохот проезжающей мимо телеги, голоса, слабым и протяжным гулом удаляющиеся куда-то вдаль. Она засыпала, утопая в лёгкой и тёплой неге нахлынувшего сна. Лёгкий ветерок, словно мягкой бархоткой прошёлся по её обласканному солнечными лучами личику, слегка потревожил выбившиеся из-под шапки завитки волос и унёс с собой последние, слабо витающие и постепенно исчезающие звуки происходящего. Оля спала. Ей было тепло и спокойно. Снилась мамина улыбка, и снилось танцующее солнце.
Ию выписали из больницы через восемь дней. Вася собирался ехать за ней, и Оле очень захотелось скорее увидеть маму, прижаться к ней и сказать, как она без неё скучала. Девочка набросила пальто, обулась, выбежала из дома, запрыгнула в люльку и спряталась под брезентовым пологом в люльке мотоцикла. Боясь быть обнаруженной, Оля сидела едва дыша. Тут она услышала, что кто-то подошёл... Потом тишина... Теперь мотоцикл затрясло... Олю похлопали по пологу, и девочка услышала добрый голос дяди Васи:
- Ну, ладно, не прячься, я тебя и без конспирации взял бы с собой.
Выбравшись из своего укрытия, Оля внимательно посмотрела на мужчину, чтобы убедиться, что Василий не шутит и, увидев лукавый взгляд, она успокоилась. Усевшись удобней, довольная, что у неё всё получилось, махнув ручкой, Оля крикнула:
- Поехали, дядя Вася. Мама уже заждалась!
До больницы ехали с ветерком. Оля пыталась что-то напевать, но от ветра звуки срывались, у неё ничего не получалось, и оставшуюся дорогу она ехала молча, глядя по сторонам.
Оля издали увидела около больницы отца, который тоже, наверное, решил встретить Ию. Он нервно курил "беломорину", вдавив голову в плечи,
будто зяб от холода. Увидев девочку, отец подошёл к ней. Присев на корточки, обратился:
- Оленька, дочка, как ты? Как Андрюшка? А я вот тоже за мамой приехал. Машина там... Там, за углом. Тётя Лида дома прибралась, пельмени приготовила. Ты же любишь пельмени? - Не услышав от дочери ни единого слова, он продолжил, надеясь хоть как-то вовлечь её в разговор. - Вовка про тебя спрашивает. Ждёт, когда придёшь. - Чего ты, а? Оля!
Оля в упор глядела на отца. Девочка молчала, в ней все кипело. Она не хотела видеть этого человека, не хотела слышать его голоса, и вдруг прокричала:
- Я тебя ненавижу! Уйди!
Отец мог бы ударит её, но девочке было всё равно, что предпримет этот человек, который недавно был её отцом.
Олю спас скрип открывшейся двери приёмного отделения. Она повернула голову и увидела маму. Та осторожно спускалась по лестнице, держась за перила. Увидев дочь, Ия улыбнулась своей доброй и печальной улыбкой. Оля побежала навстречу, забыв про отца, про разговор с ним. Она прижалась к матери и, не сдерживая радости, лепетала что-то ласковое. Она никого не хотела подпускать к ней. Она чувствовала в себе такую силу, что никакие преграды не смогли бы сдвинуть её с места.
- Ну? Долго мы будем так стоять? Дай-ка мне поцеловать моего маленького спасителя, отважного и смелого человечка! - Мама погладила Олю по голове. Присев перед ней, посмотрела на дочь с такой благодарностью, что Оле уже ничего не было страшно. Она была уверена, что защищена, и что мама всегда будет рядом. Они обнялись. Оля, поцеловав мать, почувствовала соленый привкус на губах.
- Мама, ты плачешь? Почему? Не надо, ведь всё хорошо, - сказала она, еще крепче прижавшись к матери.
- Я плачу от радости, Олюшка. Ведь у меня такая замечательная дочь. Я уверена, что с тобой мне ничто не грозит. Ия взяла дочь за руку, и они пошли к ожидавшему их возле мотоцикла Василию. Отец стоял, глядя на их счастливые лица, хотел что-то спросить или сказать, но поняв, что его не желают видеть и слышать, ушёл.
* * *
Отца, вернее отчима (об этом факте Ольга узнала позже), Оля больше не видела. Ия не смогла простить его, и он уехал из посёлка. Про него долго ничего не было слышно. Кто-то видел его в Тюмени. После развода с Ией, он больше не смог создать новой семьи. Потихоньку спивался, а вскоре умер от рака лёгких.
Мамы тоже не стало. Она умерла так же тихо, как и жила, не мучая ни себя, ни близких. Ольга до сих пор не может простить себе, что не смогла проводить Ию в последний путь, так как жила очень далеко, и сообщение о её смерти пришло слишком поздно. Брат Андрей хоронил Ию один.
"Главное, Малыш, беги на солнце!" - снова Ольга вспомнились слова мамы. «Почему на солнце?» - подумала она. И тут перед глазами, словно наяву в один миг промчался ещё один день, хороший, весенний и тёплый, не предвещающий ничего плохого.
Это было на Пасху. Ия с детьми приехали в Бурляевку к Вере. Надо было успеть испечь пироги, куличи. Печь потрескивала поленьями, издавая едва слышимый звук печной тяги. Тепло. Тесто распирало огромную эмалированную кастрюлю. В четыре руки всё быстро было раскатано, разложено по формам и противням, начинено разными вкусностями. И вот уже совсем скоро в избе стоял такой аромат от пирогов, куличей и сдобных булочек, что удержаться от соблазна отщипнуть хоть маленький кусочек, было невозможно.
Оля с мамой вышли на крыльцо. После ароматных запахов не сразу определишь вкус свежего воздуха. Ия стояла, направив лицо к тёплому весеннему солнцу, щурилась и улыбалась.
- Хорошо! Правда, малыш? - спросила она и вдруг, указывая в сторону льющегося света, радостно прокричала, - смотри, Оля! Смотри на солнце! Оно танцует!
Оля, прикрыв козырьком ладошек глаза, щурясь и уклоняясь от яркого света, смотрела на небо. Да, действительно, ей казалось, или на самом деле, она видела, что солнце двигалось из стороны в сторону, и от этого было видно подобие слабой улыбки на солнечном диске. Они с мамой долго смотрели на это чудо природы, им было хорошо и тепло от солнечного света, согревающего душу.
***
Ольга посмотрела на часы. Было три. «Что-то Ульяна задерживается», - подумала она. Но вдруг услышала звук открывающейся ключом двери. Уля зашла как всегда с улыбкой.
- Привет, мам!
- Привет, Малыш! Как успехи? - спросила Ольга и вспомнила, что не удосужилась даже приготовить обед. - Давай пожарим картошку,- в своё оправдание предложила Ольга.
- Мам, для меня разницы нет. У тебя всё вкусно, - ответила Ульяна, переодеваясь в халат.
Обедали молча. Уля чувствовала настроение матери каждым нервом. Мама казалась задумчивой, немного грустной и невнимательной. Девочка поняла, что бесполезно о чём-то говорить и не стала отвлекать мать от её мыслей. Сделав уроки, Ульяна немного почитала, потом посмотрела телевизор. Перед тем как лечь спать, она подошла к Ольге, поцеловала и попросила :
- Мамуль, ты так давно не пела мне свою колыбельную песню. Спой, пожалуйста.
Ольга отвлеклась от своих мыслей, услышав просьбу дочери, улыбнулась грустной улыбкой.
- Ладно, спою, ложись, - слегка взъерошив волосы и поцеловав дочь, сказала Ольга.
Забравшись под одеяло, Ульяна с благодарностью посмотрела на маму. Тихим и чистым голосом Ольга запела колыбельную, которую когда-то, очень давно, ей пела Ия.
Ночь наступила, месяц взошёл,
Добрый волшебник снова пришёл.
Этот волшебник - сладкий твой сон,
Только ночами является он,
Только ночами является он.
Ждёт одеяло, подушка мягка,
Ляг на неё ты головкой слегка.
Сон уведёт тебя в дальние дали,
Там, где нет слёз, нет обид, нет печали,
Там, где нет слёз, нет обид, нет печали.
Добрые феи тебе помогают,
Эльфы на дудочках тихо играют.
Солнце смеётся, лучами мерцает,
Тёмную тропку в лесу освещает,
Тёмную тропку в лесу освещает.
Спи, мой цветочек, глазки закрой.
Добрый волшебник пришёл за тобой .
Тихая песня звучит, не смолкая,
Спи, моя доченька, спи дорогая,
Спи, моя доченька, спи дорогая.
Ольга пела, постепенно понижая голос до слабых звуков. Мысли уходили куда-то. Глаза закрывались. И совсем скоро в комнате стало тихо. Воцарился покой, и только будильник, отсчитывая часы, минуты и секунды, не торопил прихода утра, чтоб не потревожить своим пронзительным звуком сладкий сон хозяек.
Эпилог
Накануне Светлой пасхи нужно было испечь пироги, булочки, печенье. А сегодня будет полон дом гостей. Приехали старшие братья, Слава и Илья, вместе со своими семьями. Они остановились у младшего брата – Андрея. Дом у него большой, вместительный. До обеда они пойдут на могилу к матери. Через столько лет, наконец-то, состоится эта долгожданная встреча. Жалко, что Ии нет уже в живых, как бы она порадовалась, что все собрались вместе. Смогла-таки Оля объединить и собрать всех детей Ии и Магомеда.
- Уля, быстрее, быстрее беги сюда, - крикнула Ольга дочери через балконную дверь.
Потирая сонные глаза, Ульянка вышла на балкон, недовольно бормоча:
- Мам, ну, ты чё ни свет ни заря...
- Да смотри же, на солнце смотри, оно танцует. Такое бывает раз в год, и не всякий сможет увидеть такое чудо, - радостно говорила Ольга. - Я всего один раз в жизни видела это с мамой, очень-очень давно.
- Ну, надо же, мамуль, оно и вправду танцует.
Они стояли и любовались этим чудом природы.
- Мам, а желание загадывать можно? - поинтересовалась Ульяна.
- Не знаю, малыш, загадай на всякий случай, вдруг сбудется, и я загадаю!
Около одиннадцати часов за Ольгой должны были подъехать братья. Ульянка ждала их на улице.
На кладбище было много народу. Каждому хотелось навестить родных. Слава и Илья обошли могилу кругом и на обратной стороне памятника увидели строки, которые Ольга посвятила Ие.
Скромная, тихая, добрая Июшка,
В омут обманный мечты окунувшая.
Трепетно-нежной плакучею ивушкой
гибкие ветви к воде опустившая.
С веточки, словно листочек, упавшая,
Загнана в путы тенётой незримою.
Тонкую нить к близким всем потерявшая,
В жизненном вихре ветрами гонимая.
Боль и предательство в жизни познавшая,
Сизой голубкою в небо взлетевшая,
К Богу взывала, птенцов потерявшая,
Но не услышана боль безутешная.
Горькая доля слезами не смоется...
В сердце надежда прощения теплится.
Лишь через годы вся правда откроется,
Только нет Июшки – нежного деревца.
Тонкие ветви от ветра колышутся,
К омуту тёмному путь затеряется.
В новых листочках, плакучая ивушка,
Веточка жизни твоей продолжается.
У могилы Ии все стояли молча. Каждый, наверное, думал о своём. Ольга почему-то была уверена, что братья поняли, что вины матери перед ними нет.
Туда, где танцует солнце
© Copyright: Валентина Бари, 2026
Свидетельство о публикации №226011601895
Свидетельство о публикации №226011601895
Рецензии