Дом возле космодрома

Как и многие другие события, наполняющие человеческую жизнь, это тоже было связано с денежными расходами.

И совершенно нечему тут удивляться, раз уж само устройство мира предложило нам универсальное мерило всего – пфенниги. Металлические кружочки, бумажные лоскуты, цветные ракушки или обрезки картона с синими расплывающимися оттисками – всё равно.
Пфенниги сыплются на ладонь.
Некоторые, лоснящиеся и замыленные от долгого употребления, проскальзывают меж пальцев, падают на пол и катятся куда-то на своих ребристых гранях, но никогда по-настоящему не теряются; другие, будто вымазанные в меду, липнут к коже: к наработанным мозолям и к узорам папиллярных линий, в паутине которых можно, говорят, рассмотреть, что ждёт человека на жизненном пути.
Так что ничего удивительного в том, что смерть влекла за собой расходы нет и не стоит этого даже выискивать.

Кирилл Иванович и так сидел в кресле, но когда позвонил доктор и сообщил, Кирилл Иванович, казалось, просел ещё глубже, хоть продавленное сиденье старого домашнего кресла не позволяло этого сделать.

Потом наступила ночь, сменившаяся по заведённому обычаю солнечным восходом, ничем не выделявшимся в ряду других восходов, чередовавших друг дружку почти в один и тот же час на этой широте и в это время года, если погода не больно-то переменялась.
Но кое-чем восход всё же отличался.
Хотя бы тем, что стал первым по счёту в новой жизни Кирилла Ивановича, начавшейся сразу же после того, как ему позвонил доктор и сказал, что жена Кирилла Ивановича скончалась в больнице, как врачи ни пытались это всеми средствами предотвратить.

А описывать, как шло дело в первые часы после известия, совершенно пустое занятие.
Большинству и так всё известно. Известно, что существуют-таки правила без исключений, которые якобы должны подтверждать правила.
Как ни надейся иной раз, что тебя самого или твоих близких это не коснётся и что вы представляете собой тот самый частный, исключительный случай.

А потом наступило время расходов.
Гроб, венки и машина для всего. И машина с землёй, чтобы подсыпать на место просевшей в яму.
И цоколь, и плитка, и столик с лавочкой...
Что там ещё?
Да — отпевание и трапезная.

Дочка прилетела на самолёте, временно оставив двоих детишек на мужа, а холостой сын прибыл поездом. Уже с вокзала пьяненький и с плаксивым выражением лица.
Особого толка от него не стоило и ждать.
Дочка сразу принялась куда-то бегать, ездить на такси, звонить, и при этом у неё находилось время и для Кирилла Ивановича, так что он даже подумал: «А что бы я без неё сейчас делал?»
Нужно ли уточнять, что Кирилл Иванович больше любил сына, хоть и никогда, помнится, не говорил об этом вслух?

Взрослые дети, появившиеся в квартире по которой они когда-то бегали малышами, казались для неё теперь слишком велики.
Кирилл Иванович заметил, что у сына, когда он разувался, вечно вылезают из кроссовок стельки. Кирилл Иванович нагнулся в прихожей, осмотрел обувь и обнаружил, что правая стелька втиснута в левый кроссовок, а левая, соответственно, в правый.
Он поменял их местами, вспомнив, как сын когда-то давно частенько путался, надевая сандалики.

А минутки бежали, да.
И шли разговоры о том, как же теперь дальше, и что следует предпринять, но в конце концов ни во что конкретное эти разговоры не вылились, и сын уехал на поезде, а дочка улетела самолётом.
Кирилл Иванович остался в квартире один.
В неплохой, между прочим, квартире.
«Трёшка в центре» — вот, как она называлась.

Кирилл Иванович остался один.
Неработающий пенсионер, ещё бодрый и полный сил, с пенсией, хватавшей в общем-то на жизнь и кое-какими сбережениями в наличных деньгах и на счету в банке.
Ко всему этому изобилию — владелец собственной могилы.
Ибо именно его фамилия-имя-отчество были указанны в паспорте захоронения, которое он приобрёл по всей форме. И то, что могила его, подтверждало также свободное место рядом с лицом жены на памятнике из полированного чёрного камня. Ниже лица располагались две даты с чёрточкой между ними.
Кирилл Иванович, приходя на кладбище, нет-нет да и поглядывал на пустое место рядом с женой.
Но до того момента, когда и он пристроится тут, в глубине земли, было, судя по всему, ещё довольно далеко.
Так, по крайней мере, казалось.

Шла зима.
Городская зима с грязным снегом, гололёдом и мокрыми следами в подъездах. Кирилл Иванович убивал время, бестолково перекатываясь по пространству «трёшки», словно бильярдный шар, стукающийся о борта, обрамляющие зелёное бархатистое поле и никак не падающий в лузу. Бесцельность этого хаотичного ежедневного перемещения поначалу не вызывала у Кирилла Ивановича раздражения. Дел у него никаких не имелось, хобби он не завёл, домашние заботы не обременяли.
Но чего-то не хватало.
Не хватало чего-то, и очень существенного.
Кирилл Иванович ощущал себя альпинистом, внезапно оставшимся без горы.
То есть всё остальное имелось в наличии и даже опыт, умение и необходимое снаряжение для восхождения на вершину, но сама вершина внезапно пропала невесть куда. Альпинист прибыл на место, стоял в своей самой лучшей в мире экипировке, а горы, на которую ему следовало подняться, нигде не было видно.
И он бы даже вполне смирился с тем, что восхождение не состоится — сидел бы в базовом лагере у камелька, пил мелкими глоточками глинтвейн и вёл неторопливые беседы с теми, кто только что побывал на вершине или лишь собирался к ней отправиться, и при этом даже без восхождения чувствовал бы себя сопричастным к чему-то большому и важному. Альпинист просто знал бы, что вершина существует и если вдруг придёт блажь, он сможет на неё взойти или хотя бы предпринять такую попытку.
Но вершина исчезла. Возможно она куда-то подевалась уже давно, просто пока жена была жива, Кирилл Иванович не замечал исчезновения, и только теперь, в пустоте трёх комнат, ванной, коридора и кухни, он обратил на это внимание.
Не находил Кирилл Иванович никакой опоры вокруг себя, и никакая цель не брезжила впереди маяком.

И вот уже с улиц города сошли лёд и реагенты, оставив после себя влажный шероховатый асфальт, а на газонах просели белые альпийские пики и пришла весна, будто и не было никакой зимы, и Кирилл Иванович пошёл побродить по городу.

По знакомым с детства улицам.

Вот, за каменной оградой с чугунной решёткой, — храм. Когда Кирилл Иванович был мальчуганом, в храме располагалась секция вольной борьбы и ещё какая-то контора, ютившаяся в небольшой пристройке, и что это была за контора Кирилл Иванович уже никак не мог припомнить. Но изначально это здание было храмом и храмом оно стало опять.
Кирилл Иванович поднялся по ступеням, потянул за массивную ручку тяжёлой входной двери, переступил порог и очутился в полумраке. Слабый свет струился невнятно сверху из-под свода сквозь крохотные оконца. Внутри стояли несколько человек, всё женщины в накинутых на голову платках и лишь спустя минуту Кирилл Иванович сумел различить, что среди них есть один мужчина.
Казалось, все эти люди заняты делом. Чувствовалось, что их присутствие здесь уместно, чего нельзя было сказать о Кирилле Ивановиче.
Кирилл Иванович постоял некоторое время, исподтишка озираясь по сторонам и привыкая к обстановке.
Тут он разглядел деревянный столик. На столике лежали восковые свечи разного калибра. Рядом стоял деревянный же ящик со щелью в крышке и надписью «Для пожертвований». Кирилл Иванович опустил в ящик несколько купюр, взял одну свечу — не самую большую, но и не самую маленькую — и сделал несколько шагов вперёд, не зная, куда бы теперь эту свечу пристроить.
Спрашивать ни у кого не хотелось.
Хотелось перекреститься, но, заметив, как одна женщина бросила на него взгляд, Кирилл Иванович почему-то замялся.
«Да что такое, — недовольно подумал он. — Словно я собрался справить нужду в общественном туалете и стесняюсь делать это при зрителях».
Он шагнул туда, сюда и вдруг очутился перед ящиком на ножках, заполненным белым песком. Из песка торчали горящие свечи. На уровне глаз на стене висела бумажка. Крупные буквы. Можно вполне прочесть без очков:
«Упокой, Господи, душу раба Твоего...  и прости ему вся согрешения... и даруй Царствие Небесное».
Кирилл Иванович облегчённо перевёл дух, зажёг свою свечу от другой, воткнул её в песок и торопливо, по шпаргалке, прочёл, шевеля губами, слова молитвы. Потом наконец трижды перекрестился, изображая поклон после каждого раза, и вышел вон.
Едва он отворил дверь и оказался на паперти, солнце сразу ударило ему в глаза. Встрепенулись звуки города и Кирилл Иванович, оставив за спиной полумрак сводного зала храма, ощутил себя путешественником во времени, вернувшимся из глухого далёкого средневековья.

Радостная бестолковая весенняя суета царила на улице. В витринах плясали солнечные блики. Возвращались в мир позабытые за зиму запахи.
В здании старого радиозавода нынче располагался большой торговый центр. Кирилл Иванович когда-то успел побывать в этом здании, когда оно ещё было заводом, и теперь решил пройти внутрь — просто посмотреть.
Он поднялся по знакомому широкому крыльцу, имевшему нынче совершенно другой вид. Высокие стеклянные створки гостеприимно и бесшумно разъехались в стороны, пропуская Кирилла Ивановича. Он шагнул в огромный зал и на миг ослеп от ударившего в глаза сияния. Здесь блестело всё: горели яркие лампы под потолком, перемигивались цветные гирлянды, свет тысячи огоньков отражался от полированных гладких плит стен и пола. Пахло кондитерской и кофе. Воздух казался более чистым и свежим, чем снаружи. Ненавязчивая музыка нежно обволакивала слух Кирилла Ивановича.
Торговый центр дружелюбно и приветливо принимал его в своё лоно. Это тоже был храм, только с большим количеством прихожан, чем у той церкви, из которой Кирилл Иванович совсем недавно вышел. Награды даровались пастве не в отдалённом, непроницаемом человеческому оку будущем, а немедленно.
Явно, зримо, обильно.
Десятки сверкающих пещер Али-Бабы.
При входе в торговый зал, в стенах, видимо, были вмонтированы на уровне плеч какие-то датчики подсчёта посетителей, и работники зала, дабы не портить статистики, каждый раз, входя или выходя, пригибали головы, избегая невидимого луча. И эти поклоны тоже добавляли сходства с покинутым Кириллом Ивановичем храмом.

Но и здесь ничего нужного для себя Кирилл Иванович не обрёл, и побродив по светлому нескончаемому лабиринту, он в конце концов наткнулся на ещё один выход наружу.
Мощёные плитками дорожки петляли вкруг торгового центра, огибая лавочки, неработающие фонтанчики и деревья, на ветвях которых ещё только-только набухали почки. Без листвы сквер выглядел серым и потёртым, а потому оставался пустым. Следуя укоренившейся уже привычке быть биллиардным шаром, блуждающим без цели, Кирилл Иванович отправился в путешествие по одной из дорожек, медленно переставляя ноги, пока его взгляд не упёрся в скульптуру, стоящую на невысоком постаменте.
Тут кстати оказалась скамейка, Кирилл Иванович присел.
Гипсовую скульптуру явно изготовили ещё в те времена, когда радиозавод работал в полную силу. Неведомый скульптор хорошо и умело выполнил свою работу — две человеческие фигуры, вылепленные по всем правилам анатомии склонились над тележкой, на которой лежал какой-то прибор. Что это за прибор, к чему на нём проводки, экранчики и сигнальные лампочки, Кирилл Иванович не знал. С одинаковым успехом можно было вообразить, что изделие предназначалось для космического корабля. Или для океанического судна. Или для баллистической ракеты, которой необходимо попасть точно в цель. Из двух гипсовых мужчин один был в халате и с антистатическим браслетом на запястье, а второй в спецовке, из кармашка которой выглядывали губки штангенциркуля.
У обоих — целеустремлённое выражение на лицах. Ни сомнений, ни растерянности, ни уныния.
Эти люди разительно отличались от Кирилла Ивановича.
От Кирилла Ивановича сегодняшнего, беспомощно озиравшегося вокруг себя в надежде прислониться к чему-нибудь значимому и великому, но видевшему лишь непонятные древние, казавшиеся бессмысленными, обряды, да желание приобретать и приобретать череду новых вещей, не дожидаясь, пока износятся купленные ранее.
Нет, никак не вписывался пожилой вдовец в компанию двух гипсовых людей, и от этого Кирилл Иванович совсем ощутил себя бесполезным и ненужным в изменившемся, за время его жизни, мире.
С того дня Кирилл Иванович стал частенько заходить посидеть на скамеечке у памятника.
Если на дворе стояла хорошая погода и не шёл дождь.
А погода всё улучшалась, вскоре зазеленели деревья, южный ветер нагнал тепло в город, прошли тёплые дожди, потом лужи, оставленные ими, высохли и наступило лето.
В конце августа Кирилл Иванович переменил свою жизнь во второй раз за год.

И вот он уже ехал в пригородном автобусе. С каждой остановкой всё меньше пассажиров оставалось в салоне, и наконец остались лишь Кирилл Иванович и молодая женщина с мальчиком лет четырёх.
Автобус бежал по пустой дороге, проложенной средь бескрайних полей, проглядывавших в просветы между лесополосами. По полям уже ползали  комбайны. Сквозь открытое окно в автобус задувал встречный ветер, приносящий с равнин ароматы трав.
Старый забор из бетонных плит ещё не полностью разобрали. Шоссе проходило прямо сквозь большой проём, у которого угадывались остатки действовавшего когда-то КПП.  По серой поверхности забора тянулся лозунг, написанный большими буквами. Краска облупилась, но слова читались хорошо даже издали: «Отсюда начинается дорога к звёздам!»
Слово «звёздам» кто-то испортил. При помощи аэрозольного баллончика краски некий озорник исправил слово на неприличное.
Автобус миновал забор, проехал ещё с версту и встал на остановке у единственного здесь пятиэтажного дома, белым параллелепипедом возвышавшимся на границе между полями и степью. Степь раскидывалась сразу от пятиэтажки и уже не кончалась до самой линии горизонта. В километре от дома её перегораживал ещё один забор, уже современный — из металлической зелёной сетки. На столбах забора белели корпуса видеокамер наблюдения.
За этот забор ходу не было уже никому, а въезд внутрь периметра осуществлялся далеко отсюда и только по пропускам. По верху забора выгибалась одинаковыми витками колючая проволока.

Водитель дёрнул ручник, отворил дверцу, спрыгнул наземь, потянулся и закурил, щурясь на солнце. Женщина с ребёнком и Кирилл Иванович вышли. Женщину звали Аней, она с мужем жила в этой пятиэтажке и Кирилл Иванович уже успел с ними познакомиться, впрочем, как и со многими другими обитателями дома, где у него теперь имелась собственная однокомнатная квартира на пятом этаже под самой крышей. Дом строился по «чешскому проекту» и квартире Кирилла Ивановича полагался балкон, смотрящий как раз в степь, туда — за зелёный проволочный забор.

«Трёшка в центре» была продана и осталась в прошлом.
Мебель из квартиры дочь Кирилла Ивановича частично тоже продала, что-то отправилось на свалку, а оставшиеся вещи переехали на новое место — в однокомнатную «чешку», стоявшего у кромки степи дома. И нынче Кирилл Иванович сидел на вершине этого белого прямоугольного утёса с острыми гранями, одиноко возвышавшегося среди океана трав и моря пшеничных колосьев.
Деньги от продажи старой квартиры пошли на покупку новой, но довольно большая сумма сохранилась и была поделена на троих.
Со своей доли Кирилл Иванович, потихоньку от дочери, добавил ещё немного своему непутёвому отпрыску, не в надежде, что деньги как-нибудь помогут ему встать на путь истинный, а просто потому, что иначе поступить не мог.
И теперь Кирилл Иванович, покинув прежнее жильё, покинув город и, наконец, оставив и салон автобуса, стоял у своего нового пристанища, такого же временного, как и все остальные человеческие пристанища и убежища на этой земле.

Посреди двора что-то укладывал в раскрытый багажник своего «пассата» Пётр Маркович. Подойдя ближе Кирилл Иванович разглядел банки краски, флейцы и бутылку с растворителем.
Пётр Маркович поднял голову, отёр руку о штаны и протянул её Кириллу Ивановичу.
— Вот, — сказал он, — съезжу надпись поправлю.
Кирилл Иванович вызвался помочь, но Пётр Маркович отказался. Он вообще не любил принимать помощь со стороны, тем более когда дело предстояло не сложное. Предпочитал всё делать сам.
Когда Кирилл Иванович только присматривал новую квартиру, Пётр Маркович сказал ему при первой встрече:
— У нас тут кооператив. Решаем вопросы сообща, случайных людей, считай, в доме и нет.
Кирилл Иванович тогда подумал, что попал в подобие дома престарелых, но к его удивлению среди жильцов оказалось много молодёжи, большей частью семейной и с детьми. Почти у всех жильцов имелись автомобили, благо для стоянки места тут хватало — степь, — да ещё оставалось для детской площадки с турниками, качелями и песочницей.
У кого машины не было, те ездили в город на автобусе или их подвозил кто-нибудь из соседей.
Одну квартиру первого этажа занимал продуктовый магазинчик, где продавалось самое насущное.
Тогда же, при первой встрече, Пётр Маркович поинтересовался:
— А вы где трудились?
И когда Кирилл Иванович назвал место, в котором проработал большую часть своей жизни, Пётр Маркович усмехнулся, умудрившись одновременно выразить этой усмешкой и печаль, и одобрение, и тоску по прежним временам.
— Знаю-знаю, — закивал он головой. — Станкостроительный.
— Да, — согласился Кирилл Иванович. — Теперь на том месте жилые новостройки.

И вот теперь Пётр Маркович собирался ехать возвращать надписи на заборе первоначальный вид, а Кирилл Иванович шёл по лестнице в свою однокомнатную, одинокую квартиру, где уже теснилась вдоль стен сохранившаяся старая мебель, лежали несколько нераспакованных коробок с вещами, а на стенах висели фотографии жены и детей.
Знакомый, привычный мирок, переехавший на новое место.
И балкон, с которого открывался вид на степь до самого горизонта. Пустая степь, перегороженная зелёной ниткой забора, в которой больше ничего не было кроме трав, цветов и скрывавшейся под ними земли.
Отчуждённая незастроенная целина.
Оставалось лишь подождать две недели, чтобы в этой степи проросло что-нибудь ещё.

Две недели промелькнули быстро.
Погода испортилась, зашуршали дожди. Надвинулись тучи.
Но за несколько дней до срока вновь стало солнечно, лишь ночной холод уже никуда не уходил. По утрам трава в степи покрывалась белым морозным налётом. Кирилл Иванович, пристроившийся на балконе в кресле со стаканом чая, был тепло одет и на всякий случай держал под рукой полосатый плед.
Шёл второй час пополуночи.
Дом не спал.
Большая часть жильцов поднялась на крышу. Кто-то, подобно Кириллу Ивановичу, вышел на балкон или просто смотрел в окно. Над домом нависла тишина. Лишь изредка слышались отдельные слова, которыми перекидывались соседи, да чей-нибудь ребёнок, не желавший идти ложиться спать, но уставший, начинал о чём-то канючить.
Все молчали, прихлёбывали из чашек термосов чай или кофе и ждали.

Кирилл Иванович, как раз собиравшийся пойти в комнату и опять вскипятить чайник, вдруг заметил далеко в темноте свечение.
Свечение росло, усиливалось, с каждой секундой становилось всё ярче и ярче и наконец Кирилл Иванович увидел, как надувается у невидимого во мраке горизонта большой огненный пузырь. До ушей Кирилла Ивановича долетел гул, ослабленный большим расстоянием, но по басовитым нотам этого шума всё равно можно было судить какой он оглушительный, если находиться вблизи от его источника.
Вдруг из пузыря выросла коротенькая свечка, быстро превратившаяся в белую ослепительную точку. Точка приподнялась, устремилась вверх. Медленная —  тяжело и мучительно преодолевавшая силу земного притяжения, но неумолимая в своём целеустремлённом движении. Она поднималась всё выше пока не достигла неба и не потерялась на фоне многочисленных звёзд.

На крыше раздались крики «ура!»
Хлопнули пробки, вылетевшие из длинных горлышек зелёных бутылок.
А Кирилл Иванович всё молчал и вглядывался в звёздное небо, на котором в эту ночь стало одной звездой больше.
Он нашёл свою вершину.
Нашёл то, по чему безуспешно скучал и чего не мог отыскать в городе: наглядное и грандиозное доказательство способности человека зажигать новые звёзды в необъятной и чуждой пустоте космического пространства, окружающего нас со всех сторон.

И Кирилл Иванович понимал и чувствовал, что несмотря на желание людей замкнуться внутри себя, обставившись грудами мелких и недолговечных предметов, существует мир, где человеку всё ещё по силам исполинские свершения, и мир этот никуда не исчез, и мы, — хоть и отринутые и сдавшиеся, —  обречены возвращаться к нему вновь и вновь самим ходом вещей.

Кирилл Иванович знал, что будет теперь днём или ночью смотреть на пуски.
Даже если они будут происходить совсем редко.