Во чреве кладбища

«Все персонажи, места и события в этом произведении являются вымышленными. Любые совпадения с реальностью случайны.»



Вы НАС беспокоите?
МЫ теперь беспокоим вас.
Вы снимаете НАС?
МЫ теперь пишем про вас.
И ты — в главной роли!


Запись в блокноте:


22:37


Поляковское кладбище, у города.

Вокруг — плотная, непроницаемая темнота. Изредка слышно стрекотание кузнечиков, но как-то глухо, будто из-под земли. Лист блокнота освещён колеблющимся светом трёх восковых огарков, поставленных на плоский гранитный памятник.

Эфир, привет!
Это я. Ваш... Мертвец-на-час. Ну, вы меня знаете — блогер, который снимал “Призраков в Клинцах” и “Подвал дьявола в Твери”.
У меня восемнадцать тысяч триста… нет, уже, наверное, меньше подписчиков. После прошлого фейка половина отписались.
“Ты же обещал настоящего призрака, а не графоний!” — писали.
А я что? Я тоже хочу настоящего! Вот, держи, записывай. Только кто теперь поверит?..


Всё. Всё сдохло. Камера Sony — чёрный экран. Фонари — ни один не загорается. Даже Power Bank, нахрен, на ноль процентов сел, а он был заряжен! Прямо на моих глазах, за минуту. Ровно в 22:34. Я посмотрел на часы. В голове автоматом щёлкнуло: «Классный момент. Добавить при монтаже крупно циферблат, добавить скример, написать жирным шрифтом: «ВРЕМЯ ДУХОВ». Зрители обожают такие фишки».
А потом взгляд упал на груду мёртвого железа. И стало ясно: никакого скримера не будет. Никаких зрителей.
Это было не в монтажной. Это было в реальности.

Я сижу на плите какого-то деда. 1927-2003. Прости, дед, грешен. Свечки твои взял. И с соседних могил. Не гневись. Потом новые поставлю, дорогие, церковные, клянусь. Донаты соберу... если я отсюда выберусь.

Каюсь! Обычно-то я... Кетчуп на стену, диктофон с записями стонов в кустах, и мой удивленный крик «ОЙ ЧТО ЭТО» в темноте. Классика. На хлеб с колбасой хватало. А сейчас... сейчас мне не до приколов.

Тишина тут... неправильная. Не та, что была полчаса назад. Не городская. Это как... вакуум. Как будто тебя в стеклянную банку посадили. И эта банка — на дне чёрного моря.

Только что... Слышал шаги. Чёткие. Мужские, тяжёлые. Не по гравию на дорожке. По траве. Мягко так, приглушённо. Шёл от старой часовни вглубь кладбища. Я замер, не дышал. Шаги прошли мимо, метров в пятнадцати... и стихли. Не «ушли», а стихли. Как будто человек просто остановился и растворился.

Термометр у меня лежащий тут же на плите показывал +18. А я видел своё дыхание, ребят. Белый пар. Как зимой. На секунду. Потом снова тепло.

Запах. Внезапно потянуло... не тленом. А наоборот. Очень резко — запах дешёвого одеколона «Шипр» и перегара. Прямо в нос ударило. И исчез.

Я... я не пугаюсь обычно. Я же делаю вид. А сейчас у меня реально живот поджимает, и в горле ком. Я  не знаю, что делать. Сидеть до утра? А вдруг свечки кончатся? Телефон тоже сдох. Время тянулось, как жвачка, которую кто-то жуёт уже третий день.

Что-то щёлкнуло. Справа. Как камушек о камень. Потом ещё. Ближе.

Эфир... если вы это читаете, значит, я либо смонтировал крутой текст (шучу, уже не до шуток), либо... я его дописал и смог уйти. А может, его кто-то нашёл. Проверьте мою карту памяти в камере. Если там ничего нет... то оно не просто технику глушит.

Оно не хочет, чтобы его видели.

Оно хочет, чтобы его... слышали? Или...

Ещё щелчок. Прямо за моей спиной. У самой ограды.

Вот же... Господи... Я не оборачиваюсь. Я не буду. Надо писать. Пока видно. Пока свечка...

Над лесом, на горизонте — зарница. Беззвучная. Осветила на секунду все эти кресты, надгробные плиты... Они смотрели сюда. На меня.

Слушайте. Если что... передайте маме в деревню, что я её... в общем, передайте.

Щелчки прекратились.

Теперь... шёпот. Неразборчивый. Как перелистывание страниц мокрой книги. Он идёт со всех сторон.

Я больше не могу. Просто буду писать то, что слышу. Это всё, что я могу.



22:41:

Шёпот ближе. Кажется, это один голос. Старый. Хриплый. Говорит нараспев. Слово... «чере... па...»


22:43:

Холодно. Дико холодно. Пальцы онемели.  Кровь ушла внутрь, к сердцу, будто пытаясь спрятаться.
Свечи горят ровно, но пламя какое-то зелёное у основания. Ручка плохо пишет, чернила синие стали фиолетовыми. Запах одеколона снова вернулся. И теперь в нём — сладковатый оттенок... Разложения.


22:45:

Шёпот ясен. Он говорит: «Нашёл». Повторяет. «Нашёл. Нашёл. Нашёл». Не ко мне. Около меня. Я не дышу.

Это конец блока. Пишу, пока могу.

Свечи оплыли, свет от них пляшет по мраморной плите, удлиняя и уродливо скручивая тени. Но моя тень не шевелится…


23:05.

Боже! .. У меня мурашки с лошадь! Только сейчас... кто-то ПЕЛ. Или читал на распев, как в церкви. Голос старухи. Дряхлый, скрипучий, но чёткий. Прямо где-то за соседней могилой, в черноте:

"Господи, помилуй, господи помилуй, упокооооой душу рабы твоееей..."

Тянула эту "упокой", как будто в землю вдавливала.

И потом... потом это... ОНА засмеялась. Скрипуче, сухо. Как ветка по старому стеклу. И этот смех был не оттуда, где она пела. Он был... правее. И ближе.

Глаза сохли, но моргнуть боюсь — вдруг за это мгновение что-то подойдёт ближе?

Я вообще не дышал. Сердце стучит. Мне кажется, они знают, что я здесь. Не "оно", а "они". Их несколько. И они играются. Как кошки с мышкой. Бабка молится и смеётся. Мужик в тяжёлых сапогах ходит. А этот, с одеколоном...

Тихо сейчас. Только треск свечи и этот проклятый, неправильный вакуум. Даже кузнечиков нет. Затихли, сволочи. Значит, неспроста тишина.

Надо выбираться. Надо БЕЖАТЬ. Но как?! Темнота... Она не просто ночная. Она густая. Как смола. Фонари-то мёртвые. Огарки светят на метр, не больше. С ними и со всей этой хренотенью (камера, штатив, датчики) я не уйду. Споткнусь, упаду, наткнусь на что-то... или на кого-то.

Может... бросить всё? Вот прям здесь оставить? Дорогое железо... Покупал на донаты. Но, блин... что толку от железа, если... ты сам станешь частью этого места?

Придумал. Возьму одну свечу. Блокнот с ручкой в карман. Камеру... Камеру, наверное, оставлю. Включу запись. Может, если я уйду, она... заработает? И запишет что-то на карту. Это будет самый ценный контент в моей жизни. Или... доказательство.

Только свечу как нести? Дует же. Погаснет — всё, конец. Надо из огарков слепить одну большую... или две... Господи, я как последний нищий, восковые крошки собираю...

Тишину порвал звук. Не шёпот, не шаги. Звук... перетаскивания чего-то тяжёлого по земле. Шаркающий, влажный звук. С дальнего конца, где старые безымянные могилы.

Всё. Я не могу тут сидеть. Я сейчас просто сойду с ума. Буду идти на ощупь, к дороге. К машине. Она в полукилометре, за воротами.

Беру две свечи, слепленные вместе. Камеру оставляю на плите. Оставлю остальное на плите, потом заберу, утром…

Иду. Господи... Дедуля на плите, прости ещё раз. И помоги, если можешь.

Если не выйду... Эфир, вы — свидетели. Всё, что здесь описано, — чистая правда. А не та хрень, что я раньше крутил.

Пошёл.

Слышал своё имя. Прямо в ухо. Шёпотом. Мужской голос. Грубый. Сказал: "Останься". Но… я ведь сам только что прошептал это вслух, правда?.. Правда?!

Я не обернулся. Я просто побежал.



23:49.

Сижу. Еле дышу. Руки трясутся так, что еле держу эту гребаную ручку.

Не нашёл выхода. Заблудился, как последний дебил. Всё время казалось, что дорожка вот она... а упёрся в ржавую ограду. Или в крест, заросший крапивой. Трава по шею, влажная, холодная. Обжигает.

Я вернулся. Назад. К этому деду на плите. Моя свеча почти догорела, пламя коптит. Я как пёс, которого гнали, а он приполз на свою же блевотину.

Всё время... сзади кто-то шёл. Не в точности повторяя мои шаги. Нет. Он шёл чуть левее, чуть правее. Иногда по гравию хрустел, иногда — просто мягко шаркал по траве. Я ускорялся — он ускорялся. Я останавливался — и он замирал. И дышал. Тяжело, с присвистом. Прямо у меня за спиной.

Сердце... Оно не стучит, оно бьётся об рёбра, как дикая птица в клетке. Сейчас выскочит, упадёт в эту мокрую траву и затопает прочь без меня.

И вот... теперь ЭТО.

Там, где свежая могила. Та, что я запомнил, когда приехал. Венки и цветы, свежий холм и земля рыхлая, какая-то молодая женщина, судя по табличке.

ТАМ сейчас кто-то орёт.

Женский визг. Не крик ужаса. А... безумия. Дикая, раздирающая глотку истерика. Я слышу каждое слово, оно режет по нервам, как стекло.

— Я НЕ УМЕРЛА! Я НЕ УМЕРЛА! Я НЕ УМЕРЛАААААА!

Слово «не» на последнем крике пропало. Остался один сплошной, животный вой «УМЕРЛААААА», который поднимался вверх, в чёрное небо, и там обрывался.

И... резкая тишина.

Абсолютная. Аж в ушах зазвенело, будто после выстрела. Я сглотнул, и этот звук глотания был оглушительным в этой внезапной пустоте.

Этот крик... мне кажется, его на километры было слышно. Но ни одной собаки в деревне не завыло. Ничего. Как будто мир за пределами ограды... сжался. Или его теперь нет.

Моя свеча... Горит зелёным огнём. У самого основания. Пламя почти не колышется. Я сижу на плите, поджав ноги, как ребёнок. Блокнот на коленях.

Сперва был шёпот, потом молитва со смехом, теперь истерика с могилы. Что дальше?

Риторический вопрос.
Я не хочу знать, что дальше.

Я просто буду сидеть и писать. Пока видно. Пока свеча... или пока... они не подойдут и не заглянут через плечо.

Только, чур, не трогайте. Я просто пишу. Я просто свидетель. Не трогайте, плиз!


Пока я искал выход... я заметил. На могилах. На всех старых и новых фотографиях... лица улыбаются. Все. До одной.

Но ведь так не может быть! В жизни не видел, чтобы на кладбищенских фото только улыбки. Там грусть, там задумчивость, там пустота. А эти... все до единого. Глаза смотрят прямо на меня, а губы растянуты в одной и той же широкой, неестественной улыбке. Как будто все они знают одну и ту же шутку. И смеются. Тихо. Навечно.

Мне стало плохо. Отвернулся. Больше не смотрел.



3:06

Я... я, кажется, реально сошёл с ума.

Последнее, что помню... смотрел на часы. Было 23:59. Подумал: «Сейчас полночь. Что будет в полночь?»

Потом... подумал, что свеча потухла. Но мне стало резко, пронзительно холодно. Не снаружи, а изнутри. Как будто в груди сухой лёд.

И темно. И я почему-то СТОЮ. Посреди могил. В одних трусах. Босиком на холодной, колючей траве.

Я заорал. Не от страха, а от ярости, от полного непонимания: «КАК Я ЗДЕСЬ ОКАЗАЛСЯ?!»

И тут же поймал себя. На моём лице... была улыбка. Нет, оскал. Как у зверя, который скалит зубы перед атакой. Широкий, неконтролируемый, до боли в щеках. Чему я радовался? Что я тут делал?

Мурашки по коже... они стали такими сильными, что начали болеть. Как будто под кожей зашевелились тысячи иголок. Я начал задыхаться. Мне надо было... вырваться. Из себя. Из этого места.

Я начал метаться. Бесцельно, слепо. Царапался об ржавые ограды, падал в крапиву, натыкался грудью и плечами на деревянные кресты. Боль была острой, реальной. Она хоть как-то возвращала.

И каким-то чудом... я наступил на свою куртку. Свалился в неё, обнял, как спасательный круг. Трясущимися руками нащупал в кармане зажигалку. Собрал в охапку свои вещи — штаны, ботинки, футболку — и, спотыкаясь, побежал.

Но... бежал по кругу. Снова. И снова вышел на эту поляну. К деду на плите. К моей камере, к блокноту. Всё было на месте. Как будто я и не уходил.

Я зажёг все оставшиеся огарки свечей. Не экономлю. Мне нужно МНОГО СВЕТА, ЧЁРТ ПОБЕРИ!

Меня трясёт. От холода или от адреналина — не знаю. На часах — 3:06.

Три часа. Я был без сознания три часа. Или я не был без сознания. Я был... где-то ещё.

Небо... оно чёрное. Не темно-синее, а именно бархатно-чёрное, как в погребе. Ни звёзд. Ни Луны. Ни зарева от города на горизонте. Ничего. Только эта колодезная тьма над головой.

Может... я в бреду? Лежу в психушке в смирительной рубашке, а всё это — горячка? Может, это галлюцинации от дешёвого энергетика и страха? Или... Я умер?

Камера. Она лежит тут же. Индикатор записи не горит. Я взял её в руки — она ледяная. Я попытался вытащить карту памяти... но отсек не открывается. Как будто он намертво прикипел. Или его держат изнутри.

Я больше не верю в розыгрыши. Не верю в рациональное. Я верю только в этот огонь могильной свечи, в холод гранита подо мной и в то, что тишина вокруг — это затаившееся дыхание.

Сейчас просто буду ждать рассвета. Если он, чёрт возьми, вообще наступит.

Если нет... то, эфир, передайте всем, кто будет искать... Ищите меня там, где все фотографии улыбаются.