Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 11

***

В Балабинске надо было просидеть ночь в местном аэропорту. Без зала ожидания и буфета.
Только утром был рейс «кукурузника» на Сибирское. Пассажиров было немного. Все они были в тулупах и валенках, как ямщики. И спали на полу, на своих вещах. Геныч тоже соорудил себе спальное место из своей и Тоськиной сумок. И улегся спать. Тоська нашла пустую банку, налила воды из бака и поставила в нее цветы. Поудобнее уселась на табуретку, уместила ноги на перекладину и прислонилась спиной к стене. Каждый раз, засыпая, Тоська роняла себя с табуретки и от этого просыпалась. Проснувшись в очередной раз, под утро, она услышала гул самолета. Кажется, прилетевшего. Потом – раскаты мужских голосов за переборками, отделявшими служебные помещения.
Утром пришли работницы аэропорта: женщина-кассир, она же дежурная, и шустрая старушка-уборщица. Старушка засеменила греть воду для бака: «Капяток!» Дежурная сходила куда-то в глубь помещения. Вернулась и объявила в микрофон, что рейс «Балабинск – Сибирское» переносится на неопределенное время, может, даже на завтра. Сибиряки – народ терпеливый, спокойный. Переносится так переносится. Но Тоська еще раз спать на табуретке не хотела. Пошла выяснять, в чем дело. Дежурная спокойно, обстоятельно всё объяснила. Оказалось, что «когда черт кулачку еще не бьет», прилетел военный самолет. Тоська знала по Гоголю: «еще черти не бъются на кулачки» значит – «очень рано». Принесла его нелегкая! Военные летчики и пилоты с «кукурузника» оказались дружбанами. Вместе учились. Служили, летали. Одним словом, давно не виделись. И вот встретились на маленьком аэродроме Балабинска. На взлетной площадке действительно стоял военный самолет.
Летчики уже выпили за встречу. И будут продолжать. Сколько – неизвестно.
– Завтра улетите, – пообещала опытная дежурная. – Кипяток берите. Попейте и спите. Отдыхайте. Неча на работу спешить. От трудов праведных не нажить палат каменных.
– И то правда, – согласились пассажиры, – причина-то у летчиков уважительная. Рыжеволосая пассажирка в ямщицком тулупе сходила за кипятком, достала что-то аппетитно пахнущее и стала есть. Все последовали ее примеру.
– Кого бы съисть? – спросил Геныч, выразительно глядя на Тоськину корзину. Тоська вспомнила про пирожки. Геныч сбегал за кружками и кипятком. И они сели исть. Пирожков было много, с разной вкусной начинкой.
– М-м-м... – с полным ртом мычал Геныч. – Шанежки... м-м-м... как у Эльзы...
– А ты знаешь, кто их пек?
– Кого?
– Не кого, а кто! Геныч, я не пойму: то у тебя нормальная грамотная речь, вон по-немецки шпаришь, а то говоришь, как дед деревенский!
– А я и есть деревенский! Ну... Так кто пек?
– Актриса! Помнишь, в аэропорту меня провожала?
– Ну...
– Геныч, как с тобой трудно.
– С тобой очень легко. Все не так да не по тебе.
– Здрасте, приехали. Я безропотно, как лошадь, стоя о четырех ногах табуретки сплю. Отдаю ему, на поспать, свою сумку. Кормлю его пирожками. И со мной еще трудно. Клади шанежку назад. Я обиделась.
– Ага, она – на табуретке, а я – на королевском ложе! Как та принцесса. Только ей горошина спать мешала. Хрустко ей было из-за нее. А мне что? Может, твоя розамунда? Ты б ее забрала, может я и высплюсь!
Тоська вспомнила про розу, достала ее из сумки. Роза была плоской, как из гербария. Она ее расправила, отвернула верхушку бумаги у букета и всунула между белыми розами. Полюбовалось. Что-то в этом было. Подняла букет, опять уткнулась в него лицом.

– Guten Abend, gute Nacht mit Rosen bedacht,
Mit N;glein besteckt, schlupf unter die Deck…

– Геныч!? – изумленно обернулась к нему Тоська. – Это что? Это ты сейчас сказал?
– Абер натюрлих... – засмеялся он. – Это я тебе спокойной ночи пожелал.
– Что, тоже мужик с автобазы научил?
– Я ж говорю, я сам – с усам!
– Ну, Геныч... – только и нашла, что сказать Тоська.
Он опять разложил сумки и улегся.
– Правильно я с тобой женихаться не стал, – вдруг сказал он, глядя в потолок. – Это когда ты замуж просилась.
– Это когда же я просилась? Помнится мне, это ты когда-то в клубе за мной ухаживал. Танцевать приглашал, провожал? Забыл?
– Ну. Это когда это было... А ты вон вчера, в самолете... Сидел бы сейчас, как чалдон, и за кипятком тебе бегал...
– А ты и так бегал, без жениховства. И еще побежишь! Чалдон ты и есть чалдон! – засмеялась Тоська и передразнила его: – Кого бы съисть!
Прошел день. За день все успели належаться, наспаться. И ночью никому не спалось. Пассажиры сидели или лежали, потихоньку разговаривая. Тоська опять сидела на табуретке. Геныч лежал рядом на сумках, в коконе своего тулупа.
– Не спишь? – спросила его Тоська. Ей хотелось поговорить.
– Нет.
– Что, опять горошина или еще что?
– Тебе виднее. Ты лучше знаешь, что в твоей сумке лежит.
– Слушай, а про какую Эльзу, которая шанежки хорошо печет, ты вчера сказал?
– Тетка моя. Из вашей деревни.
Геныч принял положение «сидя».
– А что-то я Эльзы не знаю в нашей деревне.
– Ее в деревне Лизаветой зовут, им так проще.
– Это которая? Штауб? Она что, тетка твоя? И она – Эльза?
– Ну... Я ведь тоже не Гена.
Геныч, прищурив глаза, взглянул на Тоську, как артист Соломин из фильма «Адьютант его превосходительства», который смотрели недавно в клубе: «Пал Андреич, вы шпион?..»
– Ой! Геныч, не пугай! Кто же ты?
Геныч удивлял Тоську всё больше.
– Не боись, как ты говоришь. Я – свой. Только имя при рождении другое дали.
– Ну... Какое? Не тяни!
– Меня отец Генрихом назвал.
Он смущенно хмыкнул. – Кто такое в деревне проговорит? Вот потому и Геныч.
– Надо же! Второй Генрих за день! Ну первый хоть в городе! А здесь, в деревне... Что за традиция такая: то Платоном назовут, то Генрихом! Ну у Платона – родители историки. А тебя-то за что? Фамилия вроде русская – Овчинников.
– Это – матери фамилия. Она – Овчинникова Клава. А отец был Штауб Иван. Иоханн Карлович. Мать говорила: «Скажи спасибо, что Карлом в честь деда не назвал. Или Диром».
– Как? Диром?
– Ну... Так отец хотел. Долго объяснять. Мать засопротивлялась. Назвали Генрихом.
– Вот это да! – ахнула Тоська. – Так ты – Генрих Иоханнович Штауб? Так выходит?
– Ну...
– А о предках своих ты что-нибудь знаешь?
– Эльза рассказывала. Деда Карлом Ивановичем звали. В Харькове институт окончил, еще при царе. Работал инженером. Потом в Саратове – доцентом в каком-то высшем училище. А в 30-том году его с сыном, ну с отцом моим, арестовали. Потом что-то там доказать не смогли. Их отпустили. Дед опять стал работать в дорожно-строительном институте в Саратове, вроде как профессором. А потом война. Их депортировали в Сибирь. Бабка умерла по дороге. Красивая, говорят, была. Дед немного после нее прожил. Тоже умер. А отец хлипкий был. Как мать говорит, интеллигент, к физической работе не привыкший. Простудил что-то на лесных работах. Вот так. Мать мне свою фамилию выправила, чтобы легче мне жилось. И велела, чтоб Геной называли. Вот, Тонь, такие дела.
– Ну и как? Легче тебе жить Генычем Овчинниковым, чем Генрихом Штаубом?
– А то! Вон уже замначальника по снабжению на автобазе!
– Так, может, это потому, что ты – Штауб по природе своей, а не Овчинников! Потому и назначили!
– Да откуда, кто знает!
– Породу не спрячешь. Она, как трава, из-под камня пробьется.
– Это смотря какая трава и как ее придавить!
В зале было тихо. Все слушали рассказ Геныча. Когда он закончил, завздыхали. Каждому было что вспомнить.
– Вот времена-то были. Помню, как свезли к нам одних немецких баб депортированных. Кержаки их лопотанками называли. Спецпоселение. Они у нас на нефтеперерабатывающем работали. Поселили в бараке. Жалко их было. Это уже в 50-ом, после войны.
– А к нам перед войной. Лишенцев с семьями, со стариками и детишками. А потом – в трудармию молодых баб забирали.
– Да, баб жальче всего. Как про них всех говорили: «Проживают в утепленной конюшне колхоза имени Сталина...» Вся жисть в этой утепленной конюшне так и прошла.
– Ну нам, местным, тоже досталось! Не приведи Господь!
Повздыхали опять, вспоминая.
Так прошла в аэропорту вторая ночь.

Утром летчики долго прощались, хлопали друг друга по спине, смеялись, что-то обещали (наверное, еще встретиться на аэродроме). Когда военный самолет улетел, объявили посадку терпеливым пассажирам. Они погрузились в гражданский «кукурузник». И самолет взял курс на Сибирское.

***

Скамейки в «кукурузнике» были расположены вдоль салона. Тоська с Генычем оказались напротив друг друга. Началась болтанка. Немного мутило. «Интересно, а как летчикам? После такой встречи?» – вспомнила Тоська. Летчикам было хорошо. Слышались их веселые зычные голоса. Они были молодые, сильные, привычные... Тоська позавидовала им и посмотрела в окно.
Внизу – белым-бело, ничего интересного...
Тогда она переключилась на Геныча. Стала искать в нем немецкое, тевтонское. Вспомнила Цветаеву: «Длинноволосым я и прямоносым германцем славила богов». Оценивающе оглядела Геныча. Нос породистый, волосы светлые прямые, могли бы быть чуточку подлиннее. Но и так хорошо! Глаза серые, а когда небо отражается, то кажутся голубыми. Зигфрид, да и только! Брунгильда опять же рядом. По правую сторону Геныча сидела та, рыжая из аэропорта, полногрудая, крупная женщина. Медные густые волосы ее были стянуты на затылке в тяжелый узел, растрепавшийся от житейских передряг. Белокожая, с румянцем на щеках и редкой россыпью нежных веснушек.
Из распахнутого овчинного тулупа виднелось крепжоржетовое платье с глубоким вырезом, кирпичного цвета, в мелкие желтые цветочки, перехваченное по талии золотым поясом. Могучую шею обхватили крупные коричневые вперемежку с золотыми бусы, терявшиеся в ложбинке на груди. А на ногах – большие валенки. «Как и я, с праздника, из гостей, наверное... – подумала Тоська. – Ну чем не Брунгильда! И взгляд суров».
Тоська поспешно отвела от нее глаза. «А я тогда буду возлюбленной Зигфрида. Его Кримхильдой!»
Тоська еще раз оценивающе оглядела Геныча. Мысленно раздела его. Валенки снимать не стала. Зима, все-таки... Вывернула его доху наизнанку и перекинула через голое плечо. Прикинула... Не понравилось! Отрезала кусок от дохи и обернула вокруг бедер. Грудь, руки и ноги оставила голыми. Вот так лучше! Хорош! Закрыла глаза. Самолет тряхнуло. Громко гудящий мотор взревел сильнее и поддал еще мощи: тат-та-ра-та-а-а-ра…
– Тат-та-ра-та-а-а-ра... – повторила Тоська про себя. – Прямо Вагнер, полет валькирий!
Звуки мотора-оркестра слились у Тоськи в голове в музыку сумасшедшего полета. И Тоська  полетела сама – тат-та-ра-та-а-а-ра... – сильная, как валькирия, раскинув руки, скаля зубы и устрашающе хохоча! Оглянулась, махнула рукой Брунгильде: «Айда со мной!» И та тоже ощерилась, освободила свое сильное тело от тяжелого тулупа, скинула валенки и платье, и полетела, свободно крутясь в яростных звуках полета. Распустив рыжие волосы, в одном золотом поясе! Коричневые с золотыми бусы, охватив спереди шею, летели сзади, перепутавшись с летящими огненными волосами. А музыка возбуждала, гнала вперед, свободой и желанием наполняя молодое сильное тело!
Самолет опять тряхнуло. Тоська открыла глаза. И увидела, что Геныч смотрит на нее с улыбкой, но каким-то бессовестным взглядом. Тоське стало стыдно. Ей показалось, что все ее развратные мысли проступили у нее на лице. И Геныч все прочитал. Она покраснела и спрятала лицо в цветы.
«Вот, хорошо аристократкам, – думала она, охлаждая щеки цветами, – их с детства учат, как лицом владеть. А у меня лицо, как проявитель: все мысли и чувства, которые в голове, тут же проявляет! Прекрасные Незнакомки Блока только шуршат упругими шелками и дышат духами и туманами. Небось тоже черт-те что в голове, а на лице – ни тени, взор надменный!»
Мысли от развратных перешли к крамольным.
Она вспомнила свое открытие в библиотеке. А может, именно это Блоку и хотелось? Черная роза в бокале, в кольцах узкая рука, близость – на расстоянии; за темной вуалью видно не лицо, а только очарованный берег и очарованная даль... И очи цветут – тоже на дальнем берегу... Черная бумажная роза в белых живых цветах... Может, ему и не хотелось, чтобы Незнакомки превращались в обыкновенных женщин с их плотскими желаниями, которыми бы они разрушали его внутренний мир, состоящий из одному ему ведомой стихии символов? Такая магия внушения! Такая аскетическая эротика! Или, как она где-то прочитала, в его стихи был вложен слишком интимный трепет?
Самолет еще раз тряхнуло. «Это кощунство – так думать!» – опять застыдилась Тоська.
Ее потрясли за плечо. «Кримхильд, прилетела уже!» – раздался голос Геныча. Она подняла голову.
– Что ты сейчас сказал? Как назвал?
– Пранавыход, прилетели уже! И не называл никак. А что? Опять что-нибудь не так сказал?
– Всё так, Зигфрид!
– Кого? Ну началось! Лучше бы я тебе не говорил про свое имя. Теперь как забудешь его, так и начнешь выдумывать. Как все. Забудут, а потом придумают какого-нибудь Герасима.
– Не боись, Герасим, я не забуду!
– Лучше корзинку свою не забудь!