Институтка

Владимир Нифонтович, кандидат исторических наук, был неотъемлемой частью кафедры всеобщей истории уже почти три десятилетия. Его голос, ровный и размеренный, звучал в аудиториях, проводя студентов сквозь века – от величия Древнего Рима до запутанных лабиринтов позднего средневековья в европейской историографии. Пунктуальность была его второй натурой; он появлялся в аудитории ровно в назначенное время, словно часы, отсчитывающие ход истории. С момента получения диплома в этом же институте, он ни разу не отклонился от своего преподавательского пути.

Ректор, человек строгий, но справедливый, никогда не имел к Владимиру Нифонтовичу претензий, кроме одной, деликатной. Время от времени, не от всех, а лишь от тех, кто не успевал за стремительным потоком знаний, Владимир Нифонтович получал "благодарность". Те, кто добросовестно осваивал весь курс, обходились без этого ритуала. Половина же студентов, признавая свою неспособность или нежелание углубляться в дебри истории, предпочитали материально "поддержать" своего лектора. И упрекать Владимира Нифонтовича в этом было бы несправедливо. В стенах института царила атмосфера, где подобные "подарки" были скорее нормой, чем исключением. Другие преподаватели, не стесняясь, следовали тому же примеру.

Последние годы принесли с собой новые реалии. Число абитуриентов, желающих получить высшее образование, неуклонно сокращалось. Институтов же становилось всё больше, словно грибов после дождя. А дипломы, некогда символ многолетнего труда, теперь можно было приобрести на углу, в переходе, где их предлагали с неприкрытой наглостью. Те, кто не желал тратить пять лет своей жизни на зубрежку и лекции, находили более быстрый путь к заветной корочке. И, что самое поразительное, порой сами преподаватели этого же института оказывались в роли торговцев знаниями, или, вернее, их имитацией.

Однако, несмотря на эти тенденции, поток поступающих в их институт не иссякал. Причина была проста и печальна. Большинство студентов, переступивших порог учебного заведения, отчислялись в первые же два семестра. Причины были банальны: пропуски лекций, шумные посиделки с алкоголем во время занятий и семинаров. Оставались лишь те, кого называли "институтки" – девушки, которые, казалось, были рождены для всего академического. Они не пропускали ни одной лекции, ни одного семинара, и с завидной регулярностью сдавали все экзамены, словно следуя неписаному закону выживания в этом бурном море высшего образования. Владимир Нифонтович, наблюдая за ними, иногда задумывался о том, что истинное знание, как и истинная история, требует усилий, терпения и, возможно, немного большего, чем просто покупка диплома.

Владимир Нифонтович, поседевший когда не стало его жены, его единственной и неповторимой, когда самолет, летевший то ли из Бангкока, то ли из Стамбула, исчез с радаров. С тех пор для Владимира Нифонтовича мир женщин сузился до точки, а затем и вовсе растворился. Он стал отшельником, холостяком не по выбору, а по трагической случайности.

Даже молодые, полные жизни студентки, которые должны были бы вызывать хоть какой-то интерес, проходили мимо его взгляда, как тени. Он смотрел на них, но видел лишь пустоту, отражение своей собственной опустошенности. Их смех, их оживленные разговоры, их юные лица – все это было для него лишь фоновым шумом, неспособным пробиться сквозь стену скорби, которую он возвел вокруг себя.

Но осень, как известно, умеет творить чудеса, даже самые неожиданные. В тот год, на первой лекции для первокурсников, Владимир Нифонтович, как обычно, погрузился в свой мир – мир Древнего Рима. Он стоял у кафедры, его голос, ровный и спокойный, наполнял аудиторию, рассказывая о величии империи, о ее законах, о ее героях. Он не видел никого. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь стены аудитории, сквозь время, в ту эпоху, которая была ему так близка и понятна.

Он говорил о Цезаре, о его завоеваниях, о политических интригах Сената. Он описывал гладиаторские бои, величие Колизея, мудрость римского права. Его слова были отточены, его знания – безграничны. Он был в своей стихии, и казалось, что ничто не может его отвлечь.

Но в этот раз что-то было иначе. Среди привычного потока информации, среди знакомых фактов и дат, его взгляд, словно сам по себе, остановился. Он не искал, не цеплялся, он просто замер. И в этот момент, в первой ряду, сидела она.

Она не была самой яркой, не была самой громкой. Она просто сидела, внимательно слушая. Ее волосы, цвета спелой пшеницы, обрамляли лицо с тонкими чертами. Глаза, цвета летнего неба, были устремлены на него, и в них не было той пустоты, которую он привык видеть. В них было любопытство, интерес, и что-то еще, что-то неуловимое, что заставило его сердце, давно застывшее, дрогнуть.

Он не знал, как ее зовут. Он не знал, откуда она. Он знал только, что в этот момент, впервые за долгие годы, он увидел не пустоту, а человека. Человека, который, казалось, смотрел на него, а не сквозь него.

Лекция продолжалась, но для Владимира Нифонтовича она уже не была прежней. Слова о Древнем Риме звучали, но теперь они были лишь фоном для нового, неожиданного ощущения.

Знойный воздух Нарбонской Галлии, пропитанный запахом сосен и тревоги, казалось, сгущался с каждым днем. 52 год до нашей эры. Римская поступь, неумолимая и грозная, уже давно топтала земли кельтов, но теперь, словно пробудившись от долгого сна, галльские племена объединились. В их сердцах горел огонь сопротивления, а во главе этого пламени встал Верцингеториг, вождь арвернов, чье имя стало синонимом надежды и отваги.

Цезарь, гений войны и амбиций, оказался в ловушке. Отрезанный от своих основных сил на севере, он чувствовал, как петля сжимается вокруг него. Но римский полководец не был бы Цезарем, если бы не нашел выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. С помощью хитроумного маневра, достойного пера Гомера, он выманил Верцингеторига в земли его родного племени, арвернов. Это был рискованный ход, но он сработал. Пока галлы были отвлечены, Цезарь стремительно соединился с главными силами, и теперь римская армия, единая и решительная, вновь предстала перед врагом.

Римляне, словно голодные волки, бросились на галльские города. Крепости падали одна за другой, но сопротивление было ожесточенным. Герговия стала горьким уроком для Цезаря. Штурм этой неприступной крепости обернулся поражением, оставив на полях битвы множество римских легионеров. Но даже эта неудача не сломила дух Цезаря. Он знал, что ключ к победе лежит в изоляции и истощении врага.

И вот, судьба свела два великих полководца у стен Алезии. Эта хорошо укрепленная крепость, возвышающаяся над окрестностями, стала последним оплотом Верцингеторига. Цезарь, предвидя ход событий, начал осаду. Он не просто окружил город, он возвел двойное кольцо укреплений: одно, чтобы не дать Верцингеторигу выйти, другое, чтобы отразить помощь, которая могла прийти извне.

Верцингеториг, оказавшись в ловушке, не сдался. Он призвал на помощь все галльские племена, надеясь на чудо. И помощь пришла. Огромная армия галлов, движимая жаждой свободы, подошла к Алезии, намереваясь снять римскую осаду.

Наступил решающий момент. Битва разгорелась с невиданной яростью на наиболее слабо защищенном участке римских укреплений. Галлы, пытаясь прорваться, бросались на римские стены, словно волны на скалы. Римляне, измотанные, но несгибаемые, отбивали атаки. Кровь лилась рекой, крики боли и ярости смешивались с лязгом стали. Это была битва, которая должна была решить судьбу Галлии.

И в этой схватке, где каждый воин сражался за свою жизнь и за будущее своего народа, римляляне, не без труда, но с присущей им дисциплиной и тактическим превосходством, одержали победу. Галльские ряды дрогнули, а затем рассыпались под натиском легионов. Надежда, что теплилась в них осажденных, угасла.


Владимир Нифонтович, профессор с многолетним стажем, привык к монотонности университетских будней. Лекции, семинары, бесконечные ряды лиц, сливающихся в однообразную массу. Но в тот день что-то изменилось. Его взгляд, скользящий по аудитории, вдруг зацепился за фигуру на последней парте.

Институтка. Синие джинсы, красная кофточка. И грудь. Не меньше тройки, пышная, вызывающая. Она была как копия его единственной супруги, Юлии, той, что ушла из жизни много лет назад. И сидела она за той же партой, где более тридцати лет назад, робко, с дрожью в голосе, он предложил Юлии выйти за него замуж.

Следующая среда. Семинар по гальско-римскому периоду. В группе – одни институтки, и лишь один студент, бледный, незаметный. Владимир Нифонтович опрашивал их одну за другой, но мысли его витали где-то далеко. И вот, последней выступила она.

Её звали так же, как и его жену. Юлия. Голос её, мелодичный, с легкой хрипотцой, и стан, стройный, гибкий, как у той, единственной. Владимир Нифонтович слушал её, и слова сами собой рождались в его голове, шепот, который никто не мог услышать.

"Первокурсница,  первокурсница," – шептал он, – "она как Лолита из Набоковского романа. Как Ло, только Джули в синих джинсах и красной кофточке, как на первой лекции. Она и не маленькая, и не длинная, как та каланча с первой парты, в каблуках и под два метра. Она немного выше среднего. Джули мой новый свет, ты ангельский грех, и пламя объятий в ночи. А грудь. А если она, как и многие институтки, днём на лекциях, семинарах, а вечерами, ночами в эскорте, в парных и отелях... Нет, не может. Она не такая, как те. Она другая."

Он смотрел на неё, на эту молодую женщину, которая так поразительно напоминала ему его прошлое, его любовь, его потерю. И в его глазах, обычно спокойных и мудрых, мелькнул огонек, который он сам не мог объяснить. Огонек надежды? Или, быть может, опасного искушения? Он не знал. Но одно он знал точно: эта Юлия, первокурсница в синих джинсах и красной кофточке, перевернула его мир. И он не знал, что с этим делать.

Владимир Нифонтович закрыл глаза. Тяжелые веки опустились, скрывая усталый взгляд, который, казалось, видел слишком много. В тишине аудитории, где еще недавно звучал его голос, теперь повисла пауза, наполненная лишь шелестом страниц и отдаленным гулом города.

- Владимир Нифонтович, – тихо позвала Джули. Ее голос, молодой и звонкий, прорезал полумрак, словно луч света.

Он медленно открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусироваться. Перед ним стояла Джули, студентка, которую он запомнил по ее внимательному взгляду и аккуратным записям.

- Да, да, пятый семинар, – пробормотал он, словно возвращаясь из далеких мыслей.

– Следующая лекция по завоеваниям германских земель римлянами. Юлия, останьтесь.

Джули, чье имя он по ошибке назвал Юлией, кивнула, но осталась на месте. Владимир Нифонтович пристально посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, смешанное с глубокой печалью.

- Юлия… – повторил он, и в этот раз его голос стал мягче. – Вы копия моей супруги, которой не стало. Авиакатастрофа. – Он запнулся, словно пытаясь унять дрожь в голосе. – Юлия, вы городская?

- Нет, я с села, – ответила Джули, чувствуя, как нарастает неловкость. Она не знала, как реагировать на такое откровение.

Владимир Нифонтович, казалось, не слышал ее ответа. Его взгляд блуждал, словно он видел не ее, а кого-то другого, кого-то давно ушедшего.

 -Юлия, есть к вам предложение, – произнес он внезапно, его голос приобрел деловой тон, но в нем все еще звучала какая-то странная настойчивость.

- Какое? – спросила Джули, настороженно.

-  Могу гарантировать красный диплом. Желаете красный диплом? – Он смотрел на нее с такой надеждой, что Джули почувствовала себя неуютно.

- Джули, не зная, что ответить, просто кивнула. Красный диплом был мечтой многих студентов, но предложение звучало слишком… необычно.

- В городе снимаете квартиру или общага? – продолжил он, словно подводя итог их короткого разговора.

- Общага, – ответила Джули, чувствуя, как ее сердце начинает биться быстрее.

В этот момент что-то произошло. Владимир Нифонтович, который до этого стоял, опираясь на кафедру, вдруг зашатался. Его лицо исказилось, словно от внезапной боли. Он попытался удержаться, но ноги его подкосились. С глухим стуком, словно подкошенный мерин, он упал на колени посреди аудитории. Его руки безвольно упали на пол, а голова поникла. Джули вскрикнула и бросилась к нему

Юлия оказалась на распутье. Перед ней стоял Владимир Нифонтович, вдвое её старше, но чьи слова звучали как спасительный круг. "Юлия, у меня две комнаты, поселитесь у меня. Знаю, старее вас почти на тридцать лет, станьте моей супругой. Гарантирую всё: красный диплом, даже место в этом институте. Станете после диплома обучать таких же институток." Его взгляд был настойчив, а предложение – заманчиво. Он видел в ней не просто студентку, а будущую спутницу, которую он мог бы направить.

Для Юлии это был не просто брак, а сделка. Сделка с будущим, с возможностями, которые иначе могли бы остаться недостижимыми. Она видела в предложении Владимира Нифонтовича не только стабильность, но и шанс реализовать свои амбиции, получить образование и построить карьеру. И она ответила "да".

Так Юлия стала Джулией, а для Владимира Нифонтовича – его набоковской Лоли, его набоковской Джули. Владимир Нифонтович, человек с опытом и, вероятно, с определенным положением, сдержал свое слово. Юлия получила диплом, место в институте. Она погрузилась в учебу, а затем и в преподавательскую деятельность, окруженная молодыми студентками, такими же, как она когда-то, полными надежд и стремлений.

Десять лет, наполненных рутиной, учебой, преподаванием рядом с Владимиром Нифонтовичем. Но мир, в котором они были, оказался хрупким. Внезапно, как гром среди ясного неба, разразилась война.

Владимир Нифонтович, несмотря на свой возраст, был мобилизован. Он отправился на фронт, оставив Джулию одну, в их привычном мире, который теперь казался таким далеким и ненадежным.

Вестей с фронта не было. Время шло, и тишина становилась всё более гнетущей. Слухи, как это часто бывает во время войны, начали множиться. По одним данным, Владимир Нифонтович сдался врагам в плен. По другим погиб при попадании ракеты в казарму.

Для Джули её набоковская история, начавшаяся с такого необычного союза, завершилас финалом, омраченным войной и неизвестностью.