Победитель Чумы. XII. Орловский порядок

Графу Олегу Михайловичу Данкиру (Кирмасову) - посвящается. С глубоким уважением и благодарностью за то, что привёл меня в российское дворянство, утвердил в стремлении быть достойной истории и памяти великих предков. Дворянское звание - не привилегия,а обязанность и ежедневный тяжкий труд на благо Веры, Царя и Отечества... и лишь потом - на благо Семьи и Себя. Многая Вам лета, Ваше сиятельство!
         

                Дорогие читатели!


   Собирая материалы для написания книги о братьях Орловых (предварительное название «Птенцы степной орлицы»), обнаружили, что материалам этим -  от реальных документов эпохи до мифов и легенд - конца и края нет. И приняли решение - не укладывать их в «стол», а представить в виде небольших рассказов и повестей, правда, нам ещё неведомо, войдут ли они в книгу.

   Григорий Орлов, наш герой, который по-орловски лихо ворвался в эпоху, и по-гамлетовски трагично закончил свою жизнь, предстаёт в повести «Победитель Чумы» истинным героем, возглавившим сражение и поставившим точку в нём. Но один в поле не воин, как известно, и у него, как у каждого воина, были соратники. Нельзя было не рассказать о них!

   Удивительные люди, каждый сам по себе - легенда, увы, зачастую - забытая. Ткань истории прядётся людьми. Каждый вносит свою лепту, так или иначе. Вот когда «иначе» - есть, что вспомнить. Есть кому поклониться, кому слово недоброе, а то и проклятие сквозь века отослать. О ком посожалеть...


                ***


                XII



    По сути, Орлов оставил государыню без личной её опоры и охраны, чего поначалу не предполагалось. Гвардейские  Преображенский, Семёновский и Измайловский полки, а также лейб-гвардии Конный полк, двинулись на Москву, ведомые «кипучим лентяем», потому как именно в Москве угрожала обожаемой Фике измена. В Москве покусились на державную власть. Что там язва моровая, когда с кольями и топорами идут на само государство войной? Кто-то и имя государя Петра Фёдоровича поминает, ждёт его пришествия. Понятно, что не дождутся, Алехан (1) в том порукой. Однако...
Гвардейцы пришли, примчались к Кремлю, - к Кремлю, где третий день отбивался от блудняка посадского Еропкин. Где великолуцкие устали отражать атаки обезумевших людей.
 
    Всё сразу и выяснилось: пьяный загул закончился. Всё, что кипело на улицах Москвы, изливаясь грязною пеной, погасло, шипя. Всё устремилось прочь, устрашённое топотом коней и лязгом оружия. А если кто попал под взгляд голубых глаз графа Григория Орлова, холодным  огнём полыхавших, и был при этом виновен, тому и вовсе плохо пришлось...
 
    Звонари кремлёвские не слезой плакали, - кровью.

    - Иван, говоришь, зовут тебя... Ты, Ваня, ноги в руки, и на башню Набатную (2), на звонницу. Помощника помоложе возьми с собой какого, чтоб помог, ежели сам не справишься. Спасский колокол казнить надо. Под корень язык ему отсеки... Под самый корень, говорю! Возражать не моги, сам язык потеряешь. Приказ это государыни. А если остальные колокола вне установлений церковных звонить начнут опять, вы у меня не просто языки у колоколов резать будете, я их вас грызть заставлю!

   Сомнений не возникало, что так и сделает. За несколько часов своего пребывания в городе Григорий Орлов сумел показать, что видит людей насквозь, и не смущается их наказывать.
 
   Как побежали с площадей кремлёвских бунтовщики, стали их преследовать, - многие пали. Часть из них запряталась, затихарилась, в надежде пересидеть события. Толпа большая, видная, по ней стрелять легко и приятно, это как редьку прореживать. А одного али двух найти и выковырять - тут как с сорняками укоренившимися, - сложно и нудно. В случае с бунтовщиками ещё и опасно.
 
    Пошёл Григорий Григорьевич мимо Чудова монастыря по площади, зацепил глазом яму, в которой  Царь-колокол томился. Давно, чтоб глаза не мозолил, поставили над ним деревянный помост с подъёмной дверью. Только Григорий Григорьевич с детских лет жил в Москве, дом тут родовой имеет даже. Кто из братьев Орловых в старой столице по делам, тот, стал быть, и проживает в нём. А Иван  Григорьевич - чаще всех, почти всегда, когда не на Волге. Так вот, москвичу Григорию Орлову про Царь-колокол больше известно, чем кому другому. Помнил он ступени вниз, освещаемые факелом звонаря, помнил, как сердце билось при входе в подземелье...
Остановился Орлов возле помоста. Подайте, мне говорит, звонаря с Ивановской колокольни. Да ключи пусть не забудет от двери вот этой, - и пальцем на помост показывает...

   Как притащили звонаря, разглядел граф его, так и присвистнул бодро.

   - Здравствуй, - говорит, - Фёдор. - Признал? Ну, куда тебе, понятно, тебе зевак на месте этом хватает. Не разглядел даже, поди, когда деньги наши с братом Алеханом в кошель засовывал. А я тебя помню, хоть и постарел ты.
 
   Побледнел звонарь заметно. Понял, видать, что дальше будет. И не обманулся.

   - Мы тебе свои последние отдали, дворянские дети, чтоб на колокол поглазеть, вкруг походить, а таких, как мы, за день, поди с десяток уж точно бывало? Теперь-то откроешь мне без дани, поглядим заодно, не попрятались в яму твои новые данники? Которые из татей да убивцев нынешних, у них теперь не в пример больше денег, чем у ребятишек, каковыми мы были... награбили они. Открывай давай!
Глаза у звонаря бегают, руки трясутся. Отговаривается - нет, мол, батюшка Григорий Григорьевич, свет наш, никого там нет, не те ныне времена, чтоб ходить на колокол глядеть, когда вокруг смертушка наша гуляет.
 
    - Открывай, - рыкнул Григорий, - так, что звонарю стало понятно, смертушка совсем рядом...
 
    Как дверь открыл, тут - выстрел, точный такой.

    В грудь звонарю. Замертво упал бедняга. Отмучился, стало быть.
 
    Григорий Григорьевич велел караул возле помоста поставить, и стрелять, коль появится кто.
 
   Кинули клич среди лейб-гвардейцев и великолукцев (последние показали уже себя и имели право на любой бой в числе первых), готов ли кто войти в дверь за смертью бунтовщиков або своей собственной. Не ждать же, пока перемрут как мухи. Можно сжечь помост, и вся недолга, и поджарить на кострище бунтовщиков. Вроде как не   по-христиански. Убить всё ж придётся, конечно, но по правилам. А имущество державное в Москве и без того пострадало немало, что тут и самим стараться. И некому строить, некому возводить. Убраться бы хотя в Кремле понемногу...
А как же мужества своего не явить дворянину?

   Вызвалось несколько человек, да Григорий Григорьевич выбрал прежде других идти - одного. Капитана великолуцкого полка, потерявшего в Москве друга, поручика Сергея Непенина.
 
   Капитан вызвался первым, и заглянув ему в глаза, граф Орлов тут же уверился в том, что  поручение будет выполнено.
 
   Вторым вызвался  Гаврила Державин, которого знал Орлов. Из мелкопоместных дворян казанских, а род свой вёл от какого-то мурзы. (3)
 
   Знал Григорий, что будучи в составе Преображенского полка, Державин не был обласкан лично государыней за участие в событиях тысяча семьсот шестьдесят второго года. Никак не коснулся его знаменитый звездопад того времени: в чинах и деньгах. Едва выбился в сержанты до сей поры, уж так ли велика ли честь быть каптенармусом!(4) Государыня отчего-то не жаловала его, и поскольку определённых причин не ведал никто, можно было предположить: не было в нём столь любимого Фике молодечества, страсти, вот чтоб глаз горел. Она его и не разглядела в среде прочих. Но при этом он рвался вверх. Умом же был одарён недюжинным,  но поскольку не умел скрывать этого обстоятельства, и не имел протекции, то закономерно отставал по службе.
 
   Некоторое время назад стал выделять его Григорий Григорьевич, по совету Алехана, ценившего умников. Особливо тех, кто пробивался в мире чинов и должностей сам по себе. И поручения ему граф давал интересные, о которых будет ещё разговор.
 
   И вот тут сам вызвался потомок мурзы. Туда, где и убить могут, и особого интереса вроде как для умника нет.
 
   - Иди, Мурзёнок, сказал ему Орлов. - Отказать не могу, молодецкая удаль - не в укор... Не дай себя убить только, нужен будешь.

   Войти следовало в уже открытую дверь, и скатиться по лестнице вниз, а уж там - как Бог даст. Будут ли выстрелы ещё? Сколько бунтовщиков там, как вооружены? Многие в подземелье не поместятся, но на двоих смельчаков, может статься, с лихвой отвесят.
 
    Капитан запросил себе кирасу. Времён Семилетней войны, тяжёлую. Нашлась почему-то в гарнизоне относительно быстро германская, из тех, что  закупались дворянчиками немецкими для себя в большом количестве. Капитан её отверг.
 
-Фузея стреляла, думаю, одна она у них... Даст Бог пролечу, промахнётся, чай не егерь он, кто с фузеей.  На то полагаться не буду. Защита должна быть лучшей, мне живым надо быть.
 
-Пошлю к Еропкину, - пожал плечами Орлов. - У него их много - и самых разных. Он кирасирский полк в бой водил. А не тяжело тебе будет в темницу с кирасой бежать?
Капитан глянул исподлобья. Григорий Григорьевич, конечно, не чужой воинскому братству, но уже вроде и дальний несколько теперь. Коли поможет от смерти уйти, тяжёлой кираса точно не будет. Понимать надо.
 
-Нет. Быстрей внизу окажусь, потянет. Тяжело было брата потерять. Сызмальства вместе. Родных у меня не было, а Сергей...

   Судорога перехватила горло. Капитан замолчал. А после рукой махнул. И присел ждать, прямо на землю,  невдалеке от помоста, не обращая более внимания на присутствие старших по званию. Готовился.
 
   Григорий Григорьевич вскинулся было, но тоже замолчал. Возможно, прикидывал, что сделал бы с убийцей брата. Алехана, Старинушки (5)...

   Зубами даже заскрипел. Братство было ему дороже жизни!
 
Державин от кирасы отказался.
 
   - Мне в ней не то что бежать, идти будет тяжко. Она тому, кто первым пойдёт, нужна.

    И виновато покосился на капитана, которому как будто неважно было, кто идёт с ним, - и пойдёт ли вообще.

    Кирасу привезли вскоре. Самую тяжёлую, времён Семилетней войны (6). Капитан облачился в неё, кивнул Державину, которого до сих пор и не замечал. Разглядел кавалерийский пистолет у гвардейца в руке...

   - Мной прикрывайся. Коли, паче чаяния, меня пристрелят, упаду, ты, не глядя, во что угодно впереди, что шевелится, стреляй. Если вниз слетишь, стрелять уже не надо, опасно это, отскочит от колокола пуля, и куда полетит, кто знает. Ты  уж потом режь и руби, родимый, не глядя. Невинных там нету.  Невинным по подземельям прятаться незачем!
 
   И они пошли, не особо раздумывая, вперёд.  Возле самой двери на мгновение задержался капитан, перекрестился. Сбросил вниз факел, переданный ему Державиным, а в следующее уже летел прыжком по лестнице. Не мешкая, скрылся в освободившемся пролёте и Державин.

  Сразу раздался всего один выстрел из глубины подземелья, а потом стал слышен иной шум - лязг оружия, видимо, сабель, ударявшихся об колокол, крики...
Григорий Григорьевич переминался с ноги на ногу, пританцовывал на месте, ожидая. Эх, самому бы вниз, да нельзя!
 
    Первым вышел к затаившим дыхание людям сержант Державин, крепко ухвативший за ухо мальчишку с лицом, напоминавшим лисью мордочку.  Тот плакал, размазывая кулаком слезу...

    А потом пинками вытолкал капитан некоего посадского. Последний пинок уложил пленника перед Орловым плашмя. Руки царапали землю, губы изрыгали проклятия.
 
   - Кто таков? - коротко спросил Григорий Григорьевич.

   - Андреевы мы... Василий я... слыхал?

   Приподняв голову, смотрел на графа с земли злобно.
 
   - Знаю! Доложили уж. А мальчонка - тот, что архиепископа нашёл, семя змеиное?! Вижу, Господь меня жалует, ибо сего дня вас захватил!

   И Григорий Григорьевич, не особо раздумывая, приложил в морду Василию сапогом. Глядишь, подскочит, укусит. Вот прямо видно, что может, и ждать не приходится.
 
   - Забирайте своих, - приказал Орлов гарнизонному капитану. - Всех в острог, завтра будем разбираться.
 
   Великолуцкому же капитану принёс благодарность в приличных выражениях. Соответствующих поступку и мужеству. Расспросил, как дело было.

   - Не о чём рассказывать, - ответствовал капитан. - Мои извинения Его высокоблагородию, кирасу вот повредил...

    Действительно, в левой половине, соответствовавшей на теле трём пальцам  ниже ключицы,  красовалась вмятина.

    - Вот сучий сын, - горевал капитан. - Хорошо целился. Фузея у него, так и думал, что одна на всех. Он сбоку стрелял, меня вниз пропуская. Пробил бы, коли бы прямо стрелял...

   Григорий Григорьевич о кирасе горевать не стал. Расспросил уже Державина. Тот рассказал, что бунтовщиков укрылось трое в подземелье, не считая мальчишки. Капитан обезоружил и оглушил того, что с фузеей, достал саблей второго, бестолково суетящегося с кольями. Выскочившего с другой стороны бунтовщика достал уже сам Державин. Мальчишка присел и прятался за колоколом, да они его выволокли. Кусался, бесёнок...

    Гаврилу Романовича Орлов почтил объятием. Со значением сказал:
 
   - Вижу, Мурза, созрел для большего. Поговорим с тобою об этом. После...


                ***


Авторы приносят извинения за большое количество сносок. Как оказалось, оба любят их с детских лет! Оба утверждают, что ещё в детстве получали из них сведения исторические, иногда больше и глубже, чем в учебниках, которые грешили умолчаниями и искажениями. Если не считать английских и иных переводов (шлите свои замечания, владеющие языком, Гугл-переводы часто грешат стилистическими и прочими ошибками), можно сноски и не читать, смысл не потеряется. А нам - приятно!

1. Кто бы ни был непосредственным убийцей Петра Третьего, но докладывал о смерти супруга Екатерине Второй Алексей Григорьевич Орлов, брат Григория Григорьевича, чьё прозвище с детских лет  «Алехан». Надо думать, он знал, о чём говорил.

2. Наба;тная башня — промежуточная глухая башня восточной стены Московского Кремля. Расположена на склоне кремлёвского холма напротив храма Василия Блаженного. Построена последней из башен в 1495 году, архитектор неизвестен. Получила своё название в 1658 году после установки Спасского набатного колокола. В 1769—1771 годах Правительствующий сенат выпустил указ, запрещающий «чинить набатную тревогу» во время народных волнений и смут, также было велено держать колокольни закрытыми, чтобы не вызвать напрасных и «злоумышленных» тревог. Всё же в 1771 году во время Чумного бунта неизвестные восставшие ударили в Спасский набат и собрали москвичей. После подавления бунта язык колокола на Набатной башне был удалён по приказу Екатерины II, его там не было 30 лет]. Колокол же было приказано «сохранять навсегда на своём месте, то есть на той башне, где он висел, в случае же починки башни, сохранять колокол в надёжном месте до исправления ея, а по исправлении опять вешать на своё место». На колокольне находится две чугунные доски с описаниями произошедших событий. В настоящее время колокол с вырванным языком находится в Оружейной палате Кремля.

3. Гаврии;л (Гаври;ла) Рома;нович Держа;вин (3 [14];июля 1743, село Сокуры, Казанская губерния — 8 [20];июля 1816, имение Званка, Новгородская губерния) — русский  поэт эпохи Просвещения, государственный деятель Российской империи, сенатор (2 сентября 1793), действительный тайный советник (14 июля 1800), первый министр юстиции Российской империи (1802—1803).По семейному преданию, Державины и Нарбековы происходили от одного из татарских, по другим данным — чувашских родов. В своих мемуарах поэт вспоминает, что в 1757 году, в возрасте 12 лет, он записан был ездившей в Москву матерью в родовое дворянство, после того как, за неимением необходимых документов, её дальний родственник подполковник Дятлов лично засвидетельствовал в герольдии, что их предком был некий Багрим-мурза, выехавший в Москву из Большой Орды «при царе Иване Васильевичем Тёмном». Под именем «Багрим-мурзы», очевидно, подразумевался «Абрагим», то есть Ибрагим-мурза, действительно поступивший в середине XV века на службу к великому князю Василию Васильевичу Тёмному и получивший при крещении имя Ильи.

4. Чин сержанта введён в XVIII веке в полках «нового строя» и в русской регулярной армии существовал с 1716 по 1798 год. Сержанты подпрапорщики и каптенармусы представляли унтер-офицерство, низшие офицерские чины. Каптенармус обычно в роте (батарее, эскадроне) ведал учётом, хранением и выдачей военного имущества: провианта, оружия, боеприпасов, обмундирования и военного снаряжения. 

5. «Старинушкой» братья  Орловы прозвали старшего из них, Ивана, который заменил им отца после смерти последнего.

6. В одном из исследований (ещё наполеоновских времён) старую, времен Семилетней войны, кованую кирасу из соединенных ковкой слоев стали и железа, весом одного только нагрудника в 6,12 кг, проверяли на прочность. Стреляли из штатного пехотного ружья калибром 17,5 мм общей длиной 152 см штатным патроном. «Папкина» кираса посрамила мушкеты и пистолеты даже на расстоянии 17 метров.



                ***