Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 12

***

Они вышли из самолета и направились к зданию вокзала узнать, есть ли автобус или попутка до центра.
У Геныча сразу нашлись знакомые. Погрузились в «козлик». И «вдарили по трассе», как сказал шофер, лихой парнишка в солдатской шапке на затылке.
– Ты сейчас куда? – спросил Геныч.
– Не знаю. Посмотрю, может, Платон на машине здесь. Если нет, позвоню в деревню, спрошу, когда собирается. В гостиницу пойду, если ждать надо будет. В книжный схожу.
Тоська покосилась на Геныча: будет ли реакция на книжный?
Но он думал о чем-то своем.
– Я к тетке Эльзе собирался на днях. Когда, еще не знаю. Сначала на базу заеду. Узнаю дела.
Они высадили Тоську в центре и уехали. «Прошла любовь – завяли помидоры. Прилетели, теперь до меня дела нет! Ладно, сама доберусь!» Тоська огляделась. Знакомой машины Платона не было.
Она направилась к двухэтажному зданию из серого кирпича. Над ступеньками висела вывеска, как будто писал неграмотный: Гостиница «Сибирское». А сбоку еще одна вывеска: Ресторан «Сибирское». «Машинка печатала с кавказским акцентом!» – улыбнулась Тоська.
Холл гостиницы был забит шабашниками, которые ждали транспорта, чтобы доехать до места, где они будут «зашибать деньгу». Деньгу-то небольшую. Тоська это знала. У них в деревне тоже приезжие шабашат. Голодные, по вечерам пьют дешевую самогонку: деньги экономят, в семью повезут.
Номер ей нашли. Тоська поднялась на второй этаж, открыла дверь. Холоди-и-на-а! Положила цветы, бросила сумку. И, не раздеваясь, в валенках упала на кровать. Заснула тут же. Еще бы – две ночи на табуретке! Спала, казалось, вечность. Проснулась от стука в дверь. Пришла дежурная. Принесла пустой графин и стакан. Вынула из кармана фартука смятую бумажку.
– Вот выдаю графин. Распишись. Будешь выезжать – сдашь.
Тоська, еще не очухавшись ото сна, расписалась.
– А что с ним может быть, с графином-то?
– Скрадут.
– Зачем?
– А самогонку культурно дома выпивать. Чтоб не из бутылки. Здесь все скрадывают: простыни, наволочки, салфетки.
– Какие салфетки? У меня здесь нет никаких салфеток! – бдительно уточнила Тоська и обвела взглядом комнату: картин нет, плафона нет, одна лампочка болтается.
– Ну вот! Уже салфетки скрали. Не уследишь!
– Ну это не я. Я только въехала. А буфет у вас работает?
– Уже закрылся. Теперь только вечером как ресторан будет работать. Можно даже потанцевать. Всё культурно! Если попить хочешь, могу ситра принести. Только с наценкой. Хочешь?
– Очень!
Дежурная ушла. Тоська посмотрела на часы. Она спала всего-то полчаса! И – выспалась. Выпив ситра с наценкой, Тоська взяла корзинку как сумку и пошла гулять.
На улице сияло солнце. Слепил снег. Настроение было хорошее.

***

Она пошла в книжный магазин. Здесь ее знали и пускали за прилавок, в служебные помещения. Там на стеллажах стояли книги, которые не выставляли на продажу, пока местные книголюбы их не просмотрят. В этот раз, видно, читающие интеллигенты уже прошерстили полки. Интересных книг было немного. Но она нашла кое-что для себя. Книгу стихов Брюсова.
– Валерочка. В суперочке! – ласково погладила она книгу.
– И чем же он вас так очаровал, коль вы его называете так ласково, Валерочкой? – раздался голос, интонацией напомнившей Тоське детские радиопередачи: «Здравствуй, дружок! Сейчас я расскажу тебе сказку... «Оле-Лукойе».
Тоська обернулась.
У окна за столиком, кутаясь в пуховый платок, сидела пожилая женщина и пила чай. Седые волосы ее были аккуратно прибраны под круглую гребенку. Улыбаясь, она приветливо смотрела на Тоську. Прической, живыми глазами и ямочками на щеках она была похожа на комсомолку 30-х годов, какими их показывали в кино. Только постаревшую.
– Ой, я вас не заметила! Здравствуйте!
– День добрый! Ну и чем же?
Тоська хотела сказать, что обрадовалась дефицитной книге, да еще в такой красивой суперобложке! Но застеснялась и объяснила свой щенячий восторг, как ей показалось, более уместно: «Брюсов – вождь русского символизма!»
«Комсомолка» засмеялась, как колокольчик зазвенел.
– Вождей так ласково не называют! Так называют своих возлюбленных! Вы же не хотите сказать, что влюблены в него?
– Нет, что вы!
– И правильно! Всех женщин, которые любили Брюсова без оглядки, постигла страшная участь! Он любил только себя и во имя литературы!
– Да, я что-то читала.
– Ну тогда вы, должно быть, читали о нем как о человеке с непривлекательными качествами партийного карьериста, антисемита... После этого трудно к нему и его стихам относиться с вашей нежностью и называть его Валерочкой!
– Я некоторые его стихи люблю! – Тоська вспомнила свои любимые и с подвыванием прочла:

Она прошла и опьянила
Томящим сумраком духов…

            Или вот еще. И опять с подвыванием:

Тень несозданных созданий,
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене…

«Комсомолка», взявшись за подборок большим и указательным пальцами, лукаво улыбаясь, слушала ее, склонив голову чуть набок. Когда Тоська закончила, она спросила:
– А вы знаете, что такое латании? Вот вы сейчас читали – лопасти латаний...
– Ну что-то нереальное... – растерялась Тоська. – Ну... Его видения... фантастический вертолет... вентилятор...
Необидный смех зазвенел колокольчиком.
– Латании – это красивые веерные пальмы. С острова Маврикий. Они дома в кадках стоят.
 – Пальмы с острова Маврикий… Красиво… – сказала Тоська и тут же вспомнила: – А еще на острове Маврикий живут вольные золотые рыбки!
 – Так вот у Брюсова такая пальма стояла в доме на Цветном. У него в ранних стихах много декадентской экзотики в сочетании с простодушнейшим московским мещанством! Так сказать, тропические фантазии – на берегу Яузы, переоценка всех ценностей – в районе Сретенской части...
– Вы так говорите...
– Это не мои слова. Это слова поэта Ходасевича.
– За что ж он его так ругает?
– А он его не ругает. Отнюдь. Ходасевич писал, дай Бог памяти, что эта смесь очень пряная, излом острый, диссонанс режущий, но потому-то ранние книги Брюсова – лучшие его книги, наиболее острые.
– Не ругает? – запуталась Тоська. – А экзотика с мещанством, тропические фантазии на берегу Яузы? Знаете, как-то очень ядовито... Как про меня подруга говорит: ядовитая ты, но глаз-алмаз!
– Глаз-алмаз... – зазвенел колокольчик. – Не вы первая – про его ядовитость! Это, скорее, его острословие... А с творчеством Ходасевича вы знакомы?
– Не очень. Мы его в институте факультативом прошли. Но я знаю его сборник стихов «Путем зерна». «Обезьяну» знаю...
– Факультативом, – снова зазвенел колокольчик, – как смешно звучит: Ходасевича прошли факультативом... А «Обезьяну» я люблю… и она мастерски прочитала:

          ...Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война…

           – Как трагически оно заканчивается... Верно?
Тоська закивала головой. Ей стало стыдно за вчерашнее... Не дочитав стихотворение до конца, вырвала из него кусок и придумывала веселое хулиганское продолжение.
– А хотите почитать его прозу, стихи?
– Хочу!
– Вы ведь не местная?
– Я – учительница. Из Покровского.
– Я вам сейчас запишу мой адрес. Как приедете в следующий раз, приходите ко мне в гости. Я ведь не каждый день работаю. Пенсионерка уже. Увы! Каждый день нельзя.
Она достала свою сумку и стала что-то искать в ней, приговаривая, как считалочку:

Перешагни, перескочи,
Перелети, пере – что хочешь,
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи...
Сам затерял – теперь ищи...
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи…
 
– Ну вот, нашла, наконец! Она достала карандаш и записную книжку. Открыла, стала писать, потом вырвала листок и протянула его Тоське.
– Вот возьмите!
– А я думала, вы пенсне ищите. Вы же про пенсне и про ключи сейчас сказали?
– Это не я. Это опять Ходасевич!
Тоська почувствовала себя с ней – Генычем.
– Меня зовут Анна Константиновна. Мне удобно будет, если вы приедете в четвейг или в воскресенье.
«Четвейг» прозвучал очень трогательно и знакомо.
– А я – Тоня. Антонина Акимовна.
– Я с вами прощаюсь, Антонина Акимовна. Надо работать. А то меня уволят! – понизила доверительно голос и опять засмеялась, как колокольчик зазвучал.
– Спасибо! Я обязательно приеду к вам!
Тоська вложила её записку в книгу. Прошла в зал, заплатила за Брюсова и вышла на улицу.

Учителя

От ослепительного солнца воздух искрился снежными чешуйками. Тоська зажмурила глаза.
Постояла на крыльце магази, вспоминая разговор с Анной Константиновной. Как неожиданно встретить в этой глуши умного, образованного человека. Кто она? Откуда здесь?
В Анне Константиновне была какая-то, приятная сердцу, тайна. Тоська  вспомнила ее «четвейг» и необидный колокольчиковый смех. Это она уже слышала… В детстве… Тоська неторопливо пошла к гостинице...
«Четвейг» говорила и так же смеялась, звеня серебряным колокольчиком, Тоськина старенькая (как-то это слово ей не подходит) учительница музыки, добрейшая, нет, великодушнейшая Милена Алексеевна.
Как она попала в их провинциальный городок? Тоська никогда не задавалась этим вопросом. А жаль, теперь уже не узнаешь…
Милена Алексеевна жила одна в деревянном старом доме, который стоял за высоким забором в заброшенном яблоневом саду. Ученики, среди которых была Тоськина старшая сестра и сама Тоська, бегали к ней на уроки в этот дом. В просторном зале был камин, в котором всегда горели дрова (Милена Алексеевна мерзла) и стоял большой черный рояль. Потом Милена Алексеевна переехала. Наверное, в обыкновенную квартиру, а в ее доме разместился детский сад.
И Тоська стала заниматься с учительницей в классах музыкальной школы. Но это было потом.
Милена Алексеевна из-за своей полноты носила просторные платья темного цвета с красивыми узорными воротничками белого шелка. Узор назывался «ришелье». Волнистые редкие волосы были аккуратно уложены. Поверх седых волос  аккуратно лежал темный бархатный ободок.
Сколько ей было лет? Помнится, кем-то называлась цифра восемьдесят... Вполне возможно. Она была из прошлого века. По культуре, воспитанию и образованию. Осколок его. Талантливая пианистка и педагог! Как же сейчас интересно было бы узнать ее судьбу, жизнь...
Тоська помнила, как заботливо относилась Милена Алексеевна к своим ученикам. Однажды Тоська попала под дождь, когда бежала на урок. Прибежала вся мокрая. Учительница переодела ее в свою фланелевую кофту, подвернув длинные широкие рукава, принесла толстые шерстяные носки, в которые Тоська сунула худенькие ноги, как в валенки, напоила чаем. И пока Тоська за роялем разогревала пальцы гаммами, развесила на стульях у камина ее мокрую одежду, пристроила ближе к огню промокшие тапки.
Потом присела рядом, и начался урок.
Не скучный – с месячным долбежом сонатины Клементи: отдельно – правой рукой... отдельно – левой… о-о-о!.. с постоянными запинаниями в этюдах Черни. У Милены Алексеевны учебные сонатины быстро разучивалась и сдавалась, этюды азартно радовали становившимися с каждым разом всё более послушными и ловкими пальцами. Почему? Загадка!
Тоська любила, когда Милена Алексеевна, перебирая свои ноты, искала учебную «вещицу» для разучивания. Не салонную!  Грамотную и вдохновенную. Чтобы развивала, воспитывала...
– Послушай вот эту... – открывала она ноты и играла, «читая» с листа. Полные белые пальцы мягко и легко касались клавиш. Тоська слушала выразительные звуки, как чей-то талантливый рассказ. Она улавливала новое для себя построение музыкальной картины, продиктованной чьим-то вдохновением и знанием. Она слушала (ей хотелось так же понимать язык музыки) и радовалась, что сейчас эти сказочные ноты на тонких матовых листах она возьмет в руки, сядет дома за пианино и будет разучивать, чтобы потом вот так же легко и выразительно сыграть, как ее учительница.
А потом Милена Алексеевна перестала преподавать в школе. Говорили, что она болеет, потом говорили, что она уехала в Москву. С ее уходом у Тоськи постепенно пропал интерес к урокам.
Новые учителя были молодые, постоянно куда-то спешащие, часто нетерпеливые и отстраненные. И снова: отдельно правой рукой, отдельно левой! О-о-о!..
Некоторое время уроки фортепиано давала Тоське музыкантша, которая была еще и певицей. Валентина Петровна. Она любила подпевать своим высоким надтреснутым голосом всему, что Тоська играла на уроке. Это мешало, но было занятно. Как будто Тоська аккомпанировала ее пению.
Занятия часто проходили в малом зале Дома культуры, на сцене, которая находилась в изящном «фонаре» здания с узкими высокими окнами до пола. Их загораживали белые шелковые шторы-маркизы. Сцена была маленькая и уютная – для камерных концертов. В центре ее стоял небольшой комнатный рояль. Тоська приходила вовремя, но певица всегда опаздывала. Тогда Тоська садилась на стул у высокого окна за сценой, поднимала штору и сверху (это был второй этаж) смотрела на сквер, через который должна была идти учительница. Всегда хотелось, чтобы она не пришла.
Но она появлялась на дорожке сквера, спешащая и спотыкающаяся на высоких каблуках, в узком синем костюмчике и голубом газовом шарфике, уложенным по вырезу воротника. Но это еще не значило, что урок состоится... Потому что уже заглядывал высокий мужчина с черной бабочкой на шее и интересовался, когда придет учительница.
Тоська знала, что он будет просить Валентину Петровну выступить в концерте. Здесь, рядом, в небольшом хоровом зале. Так уже бывало, и не раз. Сначала Тоська ходила вместе с учительницей и слушала, как она, академически правильно извлекая звуки, поет русские романсы. Когда она пела, ее шея краснела и на ней напрягались жилы. Потом Тоська стала отказываться от своего присутствия на этих концертах и обещала ждать учительницу, самостоятельно повторяя на рояле домашнее задание. Но когда та уходила, Тоська спускалась в большой зал, шла на сцену, где были приготовлены декорации для спектакля «Барабанщица», и бродила среди них, фантазируя, играя выдуманные ею роли. Потом поднималась в малый зал, дожидалась учительницу, и они вместе уходили из Дома культуры. Взволнованная и возбужденная от своего концертного пения учительница и довольная отсутствием урока и интересной экскурсией по театральным декорациям ученица…
Была еще одна оригинальная учительница музыки. Подруга старшей сестры. Жанетта. Она пришла в школу вести музыкальную литературу. Тоська любила этот предмет. Его вел молодой и серьезный педагог. Тоська помнила, как интересно они изучали с ним «Картинки с выставки» Мусоргского. Подруга сестры сразу же сказала Тоське, что та может не ходить на ее уроки, она будет ставить ей хорошие оценки. По знакомству! Тоська обрадовалась и не ходила... Это продолжалось целую четверть, после чего Жаннета Анатольевна перешла на другое место работы, и Тоська снова стала посещать уроки музыкальной литературы. Урон, который эта «учительница» нанесла ее знаниям, Тоське потом пришлось ощутить.
«А я? Какая я учительница? Хорошая или плохая? Предмет знаю... – вспомнила себя в книжном, поморщилась: – Ну... Можно так сказать, что знаю... Детей люблю... Конечно, если сравнить меня с Миленой Алексеевной, то я – пока никакая не учительница...» Подумала и улыбнулась: «Но если сравнить возраст, то у меня – всё впереди!
 
Шабашники еще не уехали, сидели на корточках на крыльце и курили. Увидели подходившую Тоську. Прозвучала какая-то реплика, следом – сдержанный мужской гогот. Но посторонились, пропуская ее. Вежливо поздоровались. Может, кто ее и узнал, сказал, что училка, а может, просто вежливые люди. Такие среди шабашников встречаются.
В холле гостиницы наблюдалось оживление. Двери в ресторан были открыты, и туда носили ящики с водкой, какие-то коробки...
– Ресторан что, уже открыт? Можно зайти поесть?
– Сегодня мероприятие. Свадьба. Ресторан только свадьбу обслуживает.
– Приехали, называется. Что ж мне раньше-то не сказали? Я есть хочу!
– А вы – проживающая?
– Пока проживающая. Если не накормят, то буду – непроживающая!
Дежурная засмеялась.
– Пойдем, скажу, чтоб усадили за дежурный.
Они вошли в зал ресторана. Здесь все, как в муравейнике, не переставая двигались. Развешивали разноцветные шарики, соединяли столы в один длинный, накрывали скатертями...
– Клав, посади проживающую за дежурный. Прими заказ. А то она голодная. Только приехала.
– Ладно. Пусть подходит через час!
Тоська поднялась к себе. Увидела, что забыла поставить цветы в воду. Во что ставить-то? Горлышко у графина – узкое. Не пролезет букет. Ладно… Засохшие цветы тоже красивые.
Легла на кровать: «Никакая я еще не учительница… Раньше об этом и не думала…»
«Учительница первая моя...», – тихо пропела Тоська.   
Ее первой учительницей была Елена Петровна. Какой учительницей она была? Не помню… Молодая, строгая, широкоскулая... Волосы – на прямой пробор, а сзади – полукругом две косы. Такой корзиночкой. Строгий черный костюм с широкими лацканами. Она никогда не улыбалась.
Тоська помнила, как перед праздником 8 марта чья-то родительница сказала, что учителям надо делать подарки. Дети собрали что-то, по десять копеек, и Тоська с подружкой Галькой пошли в магазин «Промтовары». Народу в магазине было много. Все покупали подарки к женскому дню. В основном духи. Отстояв очередь, Тоська с подружкой, склонившись над стеклянной витриной, выбрали красную, украшенную бело-золотой звездой круглую коробочку пудры «Красная Москва» с шелковой красной кисточкой сверху. И ниточку бус из черных шариков. Денег хватило впритык. Подарок им понравился. Они по очереди тянули за кисточку, поднимая крышку вверх, и нюхали пудру через тонкую папиросную бумагу. Тянули до тех пор, пока приклеенная по периметру коробочки тонкая бумага не треснула. Пудра просыпалась на ладонь Тоське, прямо на лежащие на ней бусы. Так в памяти и осталось: черные шарики бус, припорошенные белой пудрой, и ее божественный тонкий запах!
Дома бумажку она заклеила, бусы протерла и всё завернула в белую бумагу. Назавтра всем классом подарили Елене Петровне. Но оказалось, что это был не единственный подарок. Самые активные родители через своих детей передали свои подарки. Подписанные дарителями, они лежали у детей в ящиках парт и ждали окончания уроков. Уроки закончились. Подарки выгрузили на стол Елене Петровне. Тоська с подружкой были в этот день дежурными. Они помогли учительнице убрать подарки в ее сумки. Помнится, сумок было несколько. Потом Елена Петровна сказала, что она сейчас выйдет из школы и даст им сигнал. Тогда девочки должны вынести сумки за палисадник сбоку от школы, где она будет ждать их. Тоська с подружкой заняли пост у окна.
Ранняя весна. Шел легкий снег.
Наконец появилась Елена Петровна. В демисезонном пальто, схваченном на талии широким поясом, на голове – нарядная косынка, модно завязанная спереди. Девочки схватили сумки и, не одеваясь, выбежали из школы. Было холодно. Они затащили сумки за палисадник, где с румянцем на скулах – то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения – ждала их строгая учительница. Они отдали ей сумки и побежали назад в школу, убирать класс.
А в пятом классе – Ксения Васильевна, учительница зоологии, добрая, простая женщина, похожая на домашнюю хозяйку. Тоська помнила, как она растерянно стояла у своего стола перед бесившимся классом, держа в руках настоящую селедку и слабым голосом увещевала: «Чише! Чише! Я вот селедку специально купила, чтобы нагляднее… Посмотрите… Ну, чише же!..»
Надменная Анна Георгиевна, учительница литературы и русского языка, с холодным взором прозрачных голубых глаз. И с камеей под воротничком белой блузки. Тоська даже не помнила, что проходили они в это время по литературе.
Нет, вспомнила! проходили Пушкина. Пушкина. чужого и далекого… Того, кто любил природу и был патриотом: «Москва! Как много в этом звуке…»; «Дубровского», где главный герой протестовал против беззакония и несправедливости. Вольнолюбивую лирику «Во глубине сибирских руд»… А за сочинение на тему «Капитанской дочки» Тоська получила пятерку. Потому что правильно и идейно написала, что это был не «бунт бессмысленный и беспощадный», а организованное народное движение масс. И что Маша Миронова думала только о себе, а о тяжелой судьбе народа не думала. А это – неправильно!
И после всего этого пройденного на уроках Анны Георгиевны, казалось, что это не Пушкин написал «Евгения Онегина», которого она читала в уютном читальном зале Дома культуры. Казалось, что этот роман просто возник ниоткуда. Как явление природы! Как бывает, когда слушаешь музыку и кажется, что ее не мог сочинить человек! Что композитор просто подслушал ее в звуках природы! И записал!
Читать Тоська любила всегда. Бессистемно. Дома была неплохая библиотека. И она читала всё подряд.
В девятом классе литературу преподавала Анастасия Гавриловна, приехавшая в их провинциальный городок после университета. Изящная, голубоглазая, в светлом костюмчике и в туфельках в тон костюму… Ученики ее любили. Столько времени прошло, а Тоська помнила уроки молодой учительницы, искренней, образованной, интеллигентной. Где она сейчас? Кого учит? Тоська закрыла глаза и стала сочинять ей письмо.
«Дорогая Анастасия Гавриловна!
Столько времени прошло, а я помню Ваши уроки. Уроки не в смысле уроков в классе. Помните, я спросила у Вас с затаенным восторгом: «Вам нравится Асадов?»; В классе ходили его стихи про любовь, большую и красивую, про любовь-звездопад… Рифмованные романтические истории открывали, казалось, истинную картину любви. Может потому, что никто еще не знал никакой… И даже неистинной! «Он настоящий!» – говорила некрасивая подружка Клава, переписывая в тетрадь очередной стих поэта про любовь и заучивая полные страсти слова: «…Мой! Не отдам, не отдам никому! Как я тебя ненавижу!» Она очень хотела такой любви, роковой, страстной, пусть даже без звездопада…
(Интересно, нашла она ее? – подумала Тоська, вспомнив подружку, которая в институте всё еще грустила об этом и пела любимую песенку: «Я сидела и мечтала у раскрытого окна…»)
Ваш ответ: «Я люблю Пушкина!» обрушил этот самый «звездопад»… Я стала думать… Как можно сравнивать жизненного поэта и старого классика? Люди читают его стихи и плачут! А некоторые плачут, слушая сентиментальные тюремные песни про старушку-мать! Кто они – наивные и неискушенные читатели, не знающие другой поэзии? Или другой им просто не надо? А до Пушкина надо расти и учиться? Я думала…
И о «гранитном», идейном Маяковском как тонком лирике я узнала от Вас. Помню, как Вы прочитали строчки его стихотворения в начале урока: «Лапы ёлок, лапы-лапушки, все в снегу, а теплые какие…» и попросили угадать поэта…
Помню, как Вы готовили со мной к  конкурсу стихотворение Луговского «Костры»… Я его не понимала, но радостно ощущала силу и красоту слов. До дрожи! Всё было в этом стихотворении реально до осязаемости. Я чувствовала и запах горячих коней, видела татарскую в небе луну (потом поняла, почему татарскую), и под конским копытом холодную плёнку воды, и мак-кровянец, с Перекопа принесший весну…
А от последних строк радостно билось сердце…

От степей зацветающих
Влажная тянет
Теплынь,
И горчит на губах
Поцелуев
Сухая полынь.
И навстречу кострам,
Поднимаясь
Над будущим днем,
Полыхает восход
Боевым
Темно-алым огнем…

Это не пафосное стихотворение. Я это чувствовала, но по детскому незнанию старалась читать на конкурсе с пафосом. Получилось плохо. Оно строевой речёвкой расползлось по желтому душному актовому залу между неспокойными рядами невнимательных школьников и никого не тронуло. А во мне осталось. Как и остальные стихи Луговского. Потом я прочитала, что Луговской по своему душевному складу скорее мечтатель с горестной судьбой, чем воин. Как Паустовский, любимый мамин писатель.
Читать я любила всегда, но культура чтения, разборчивость и любовь к литературе пришли от Ваших уроков, от общения с Вами. Первые мои литературные университеты. Я Вам благодарна за это! Ваша Тоня».
Тоська вздохнула и открыла глаза. Полежала. Потянулась к корзинке. Взяла Брюсова. Нашла записку «комсомолки». В ней был аккуратно начерчен план, как найти дом. Красивым почерком  написан адрес. Отдельно имя-отчество и фамилия. Она прочитала и ахнула! Сюрпризы для Тоськи на сегодня не закончились! В записке аккуратно было выведено: Анна Константиновна Ходасевич! Вот те на! Того Ходасевича звали, кажется, Владислав.
Однофамилица? Родственница? Интересно-о!
Снизу донеслась музыка. Ага, значит, свадьба началась. Надо поспешить, а то всё съедят.