Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 14

***

Утром разбудил стук в дверь. Опять дежурная. «Графин проверять», – подумалось спросонок.
– По телефону с автобазы звонили. Овчинников. Сказал, чтоб ты его здесь дожидалась. Не уезжала. Поняла?
– Времени сколько? Ждать-то зачем?
– Не знаю. Раз велел – жди. Вон иди в буфет, пока открыт. Чаю попей! Двенадцатый час уже!
Тоська умылась и почистила зубы ледяной водой. Их скрутило так, что перехватило дыхание. Спустилась вниз.
Ресторан теперь работал как буфет. Надо было самой подойти к стойке. Заказать. Заплатить. Забрать. Найти столик. Сесть и есть. В углу стоял большой самовар. И большой заварочный чайник. Самообслуживались и чаем.
В меню были только щи и шницель с картошкой. Сибирь. Здесь завтракали плотно и сытно. Хотя какой завтрак? Двенадцатый час! Тоська взяла всё. И съела всё. «Растолстею – буду как вчерашние Брунгильды!»
Пошла за чаем. Налила. Не спеша стала пить и смотреть по сторонам. Ждала Геныча. Столик стоял рядом со сценой. На сцене возился с аппаратурой вчерашний руководитель «Фантов»... сибирских. Или северных? Забыла. Кажется, Кондратом его Поля называла. Интересная внешность. Необычная. Прямой пробор. Темные волосы спадают на уши. Выразительные длинные нервные пальцы. Сегодня без темных очков.
Опять в полосатых брюках и в черном куцем пиджачке. Стильно! На ногах – китайские кеды. Как ему не холодно?
У Тоськи дома в деревне были такие же. Видно, по всем сельпо завезли.
– А как ваш ансамбль называется?
– А что?
– Ничего. Забыла название.
Музыкант, не отвечая, смотал провод, положил на сцену. И куда-то пошел.
– Это невежливо – не отвечать на вопрос! – вслед ему сказала Тоська.
Музыкант подошел к стойке буфета. Вернулся к ее столику и, не спрашивая разрешения, поставил тарелку со шницелем и картошкой на стол. Бросил рядом вилку. Опять ушел. Вернулся со стаканом чая. Сел. Отхлебнул из стакана. Посмотрел поверх Тоськи. Ответил коротко:
– «Сибирские Фанты». И стал есть.
«Хорошо, что не – «Сибирское Фанты»!» – ехидно подумала Тоська.
Он ел быстро. Не смакуя. Шницель был вкусный. Тоська съела такой с удовольствием. А он, казалось, не чувствует вкуса.
Тоська знала это состояние. Оно у нее бывало при очень сильном нервном возбуждении. Когда в желудке образуется пустота, сердце колотится под горлом и мешает проглотить кусок, а голову разрывает изнутри давлением. Ешь и не чувствуешь вкуса, как бумагу жуешь.
А еще такое состояние бывает при творческом возбуждении. Тоська однажды испытала такое. Когда в голове по кирпичикам строится здание. Оно держится в голове, но может рухнуть, если не найти нужного кирпичика. И голова занята только этим, всё остальное неважно. И боишься отвлечься, чтобы не рухнуло мысленно создаваемое!
Сказала примирительно и спокойно:
– А я вот тоже играю на гитаре!
– Тоже, – нервно хмыкнул музыкант, – здесь многие бренчат на гитарах.
– А я еще и пою! – похвалилась она.
– Здесь в любой деревне все поют! Вон рядом в селе какие голосистые! – хмыкнул он. – Скоро на пластинку запишут! Фольклор.
– Я фольклор не люблю...
– Да? А слышала хоть раз голошения?
– А что это?
– Традиционный плач. Профессиональное двухярусное причитание, от которого в дрожь бросает... Слышала?
– Нет.
– А я слышал. С фольклорной экспедицией по области ездили. Песни собирали. Там и слышал.
– Интересно...
– Еще бы…  Ну а на гитаре как? Три аккорда? Ля-соль-ре мажор? Или можешь что-нибудь сбацать?
– Сбацать? – Тоська пожала плечами. – Нет, сбацать я не могу. Я пою и играю в стиле фолк-кантри. Так мне сказали понимающие люди.
– А... Ну если понимающие... А говоришь, что фольклор не любишь! Ты голосить научись!
– Это как?
– Съезди в село. Послушай! Мне кажется, у тебя должно получиться.
Тоська внимательно посмотрела на него: не издевается ли? Не поняла.
– Да некогда мне ездить. А вас Кондратом зовут?
– А что?
Музыкант доел и, глубоко вздохнув, как после тяжелой работы, откинулся на спинку стула. Задумчиво посвистывая, забарабанил пальцами по столу.
Тоська подождала, потом ответила.
– Ничего. Чтобы удобнее разговаривать.
– Извините. Задумался. Дурацкая привычка.
– Я – Тоня. Учительница из Покровского. Сегодня уезжаю. А какой у вас репертуар?
У Кондрата была еще одна дурацкая привычка. Во время разговора он смотрел не на Тоську, а поверх ее головы, как будто искал кого-то глазами.
– А у вас какой? Вы же тоже поете и играете на гитаре!
– «Зацветает степь цветами...» Знаете?
– Как не знать! Хор учителей на смотре самодеятельности каждый год ее голосит!
– А вы тоже – из самодеятельности? – как можно невинней спросила Тоська. Пикировка так пикировка!
– Нам за работу деньги платят.
– Башляют, – вспомнила Тоська вчерашнего мужика.
– Ну башляют. А вам-то что?
– Ничего. Ну все же, что любите вы?
– «Роллинг Стоунз»... – с вызовом сказал музыкант и снисходительно перевел глаза на ее лицо.
– А мне больше по душе – «Битлз»!
– Тогда мы с вами животные разной породы! – мотнул он головой.
– Мне про разную породу уже говорили. Курицей называли. А вы – про что?
– Аккуратные, одетые в костюмчики мальчики-битлы сочиняли и пели очень хорошую, мелодичную музыку. Сладкую. Из нее многие музыкальные направления выросли, как литература из «Шинели» Гоголя. Так моя мать говорит.
– Про кого мать говорит? Про битлов?
– Про Гоголя! Это я говорю про битлов. Богу – богово. Кесарю – кесарево. А...
– ...слесарю – слесарево? – подначила Тоська.
– «Стоунзы» бунтовали, эпатировали, взрывали мещанское самолюбование, грубили... Конфетки и камни... – не обратил внимание на подначку Кондрат.
– Я в «Крокодиле» недавно читала статью про них. Камня на камне от этих «камней» не оставили! – Тоське понравилась придуманная ею фраза, и она еще раз проговорила ее вполголоса.
– А, ерунда. Читал. Для пацанов написано. «Стоунзы» – это забой! Они в ритм энд блюз открыли новое – на границе джаза и рока. Лом! 
– Я в этом ничего не понимаю. Только если вы – из породы камней, что же себя так конфетно-оберточно назвали? И про «Герлу» поете?
– Во-первых, фанты, это – не фантики!
Кондрат поднял палец.
– А во-вторых, – не в названии дело! Да, мы – не «Стоунз» (выразительно развел он руками), и никогда их уровня не достигнем! Причин много... (Задумался, но не назвал ни одной). Но мы и не лабухи! Хоть и играем, когда башляют. Жить-то надо! А «Роллинги» – это образец для нас, путеводная звезда! Мечта! Я даже в нашу местную газету статью в их защиту написал. Вот!
Кондрат вытащил из кармана сложенную затертую по краям газетную вырезку. Хотел протянуть, но передумал и убрал назад в карман.
– А у вас мечта есть? – спросила Тоська только для того, чтобы продолжить разговор.
– Честно? – и, получив утвердительный ответ, он несколько секунд смотрел на нее, словно размышляя, стоит ли она его откровений, а потом, что-то решив (как показалось Тоське, не в пользу откровений), мотнул головой и начал говорить. Горячо и возбужденно.
– Я хочу играть в ритм-группе оркестра Каунта Бейси.
– А кто это?
– Неважно! Классная группа! Она, если говорить образно, дает пульс бэнду. Драйв! По этому пульс-ритму взаимодействуют все инструменты бэнда. А при исполнении соло ритм-группа дает фон, чтобы ярче проявить солиста...
Говоря это, он отбивал по столу пальцами ритм, передергивал плечами и смотрел на Тоську каким-то бесом.
– Они – это у нас? Или – там? – Тоська махнула рукой куда-то в сторону двери.
– Там. Они – там... А я бы смог. Я – прирожденный ритмуха. У меня бы получилось. Я ритм в джаз-роке чувствую нутром.
– Ну а в чем дело?
– Дело в деньгах, которых нет. Но скоро будут.
– Ну будут, а как поедешь? В турпоездку, что ли?
– Есть возможности!
– Ты уж лучше здесь солистом становись! Весь мир объедешь!
– Я – не солист. Я как Фредди Грин! Гитарист-самоучка из ритм-группы Каунта Бейси! Но обердрайв в соляке могу выдать!
Он опять смотрел поверх ее головы.
– Приходи сегодня. Послушаешь! Сегодня вечером скачки будут.
Он поднялся и пошел к выходу. Обернулся.
– А ты никогда не скакала утром на серой лошади в белой рубашке и в жемчужном ожерелье на шее?
– Утром? На лошади? – растерялась она, но нашлась. – Так ведь скачки вроде вечером?
Кондрат усмехнулся, махнул рукой на прощание и ушел.
Тоська тоже усмехнулась. Было ощущение, что он просто дурачился перед ней. Зачем? Дурой, что ли, выгляжу? Вспомнила, что он говорил – голосить у нее получится... Каунт Бейси – кто такой? Обердрайв – что это такое? Фредди Грин... Серая лошадь... В жемчужном ожерелье...
Потом разозлилась на себя: «А о чем ему с тобой разговаривать? О Солженицине?»
Опять подумала про кеды: «Как он в них не мерзнет?» И тут же: «Интересно, где он видел такую амазонку? В кино, что ли... Или просто так придумал?»
Увидела Геныча. Помахала ему рукой:
«Я здесь!» И опять: «А красиво: серый конь, жемчуг...»
– Здоро;во! Я сегодня к тетке еду. Так что можешь со мной! Если хочешь.
– Конечно, хочу. Сколько мне здесь торчать! Когда ты едешь?
– Ну вот сейчас чайку попью – и поедем. После вчерашнего пить хочется!
Он пошел за чаем. Тоська убрала со стола пустые тарелки и стаканы, свои и Кондрата.
– А ты Кондрата знаешь, который вчера играл?
– Ну...
– И что можешь сказать?
– Знаешь, как он про себя говорит?
– Ой, – испугалась Тоська, – как?
– Что он – крезанутый.
– А что значит – крезанутый?
– Откель я знаю... Знаю, что чокнутый, как и бабка!
– Это ты – про Анну Константиновну, что ли?
– Ну...
– Она – его бабка? Он что? Тоже Ходасевич?
– Нет, она мать его. А что ты спрашиваешь?
– Да так. Чай сейчас пили вместе. Странный он какой-то! Говорит непонятно. Нервно. Какая-то музыкальная каша в голове. А отец у него кто?
– С отцом – непонятки. Куда-то уехал... Не знаю... Они одни живут.
– А… Знаешь, Кондрат меня сегодня на свое выступление пригласил!
– Во-во! То бабка – в гости, то этот крезанутый – на выступление. Так ты, может, останешься, не поедешь?
– Поеду. Пойду заплачу за номер и сумку возьму. Я быстро.
Тоська подошла к дежурной.
– Я сейчас уезжаю. Рассчитаться хочу.
– Щас сделаем, – и прокричала в глубь коридора: – Поль! Поди графин прими. Проживающая выезжает!


***

У гостиницы стоял «козлик». Геныч сидел за рулем. Тоська открыла дверцу.
– Шеф, до Покровского возьмешь?
– Три рубля, и домчу с ветерком!
– Алё! Я не доежжая вылезу. Пятьдесят копеек!
– Рупь, и мы уже в Покровском!
– Ладно, плати рупь и поехали, – засмеялась Тоська, устраиваясь на сидении.
– Откуда такое знание фольклора?
– Одни фильмы смотрим! Ну, поехали?
– Поехали.
Выехали из Сибирского.
– Что ж Софу свою не взял?
– Софу? Которая Лорка? А зачем? Пусть отдохнет.
– Пусть... – согласилась Тоська.
Она грустно смотрела на бегущую под машину дорогу. Настроение уходило, как вода в песок. Напряжение спадало. Становилось грустно. Вот так и молодость ее пробежит, и «поедет она с ярмарки». С кем? С чем? По теории Геныча такие, как она, курицы, счастливыми не бывают... О себе много узнала: английского не знает, не сильная, романтическая, не знающая Ходасевича, читающая стихи Брюсова и не понимающая их, голосить не умеет... Что еще? Не знающая, что такое латании... На гитаре сбацать не может... И еще это: «Судьба – не судьба»...
Она почувствовала себя одинокой и никому не нужной. Она, как ритм-группа, только создает фон, чтобы солист смог проявить себя. Кругом одни солисты! А сама ни на что не способна. Курица! Тоська глубоко, прерывисто вздохнула и облизала губы, заодно слизнув непрошеную слезинку. На коленях лежал букет увядающих роз.
– Ну, что приуныла?
– Так.
Тоська еще раз вздохнула и перевела разговор на другое.
– Геныч, что-то я вспомнила про отца твоего. Я не поняла, он что, умер?
– Нет.
– А где ж он?
– Долго рассказывать.
– Ну как хочешь!
Геныч помолчал. Подумал. Потом заговорил.
– Мать красивая была. Сейчас-то уже не та. Отец, говорят, влюбился. А если он что-нибудь хотел, то получал. Упрямый. А как получит, через некоторое время забудет Ну... Сошлись они. Это когда он счетоводом в конторе работал.
– Ты ж говорил, что на лесоповале!
– Сначала полгода на лесоповале был, потом болезнь какая-то обнаружилась. В контору перевели. Сначала брат. Потом я родился.
– Погоди, так у тебя и брат есть?
– Есть. Только он давно уже с нами не живет. Так вот, про отца. Мать говорит, что отец всё себе места не находил. Неспокойный такой! Характер у него у-ух какой сложный был! Всё напролом! Со всеми конфликты.
Ну вот, потом время прошло. В 56-ом Указ вышел. Можно стало высланным уезжать. Он и говорит, что не может в такой бедности больше жить, что у него другое призвание, другие таланты...
– И что, действительно были таланты?
– Да, он очень головастый был. Ученый, образованный. Поеду, говорит, назад, устроюсь и вас заберу. Собрали его, деньги собрали, какие могли. И уехал. Я мальчишкой был.
– А мать что?
– А что мать? Она его слушала. Он же умнее был. Не по жизни умней! И характером сильней! И упрямей! Что-то там у него сразу не заладилось, потом вроде как устраиваться стало. Несколько раз посылки присылал. Деньги. Небольшие. Матери трудно было. Всё одна да одна. Я считаю, что лучше в бедности, да вместе. Мне, как мальчишке, хотелось отца рядом!
Геныч замолчал.
– И сколько вы уже одни?
– Считай, лет пятнадцать. Не, он наезжал заездами… А года три назад приехал и даже год прожил с нами… Когда остались мы с матерью одни, нам трудно было. Что нам его деньги, посылки? Когда мне его совета, слова не хватало? Он же знал свой характер. Должен был понимать, как мне и брату трудно будет. Предостеречь от чего. Научить, подсказать. Мать всё боялась за меня, что я – такой же, к нашей жизни неприспособленный буду.
Геныч неестественно засмеялся, оскалившись.
– Другой-то жизни у нас нет. И уже не будет. Это – понятно. Боялась и за меня, и за себя, что не справится со мной, как с характером отца не могла справиться. Я за это время столько работ поменял! Но деревенская жизнь из меня мужика сделала, – с силой стукнул он руками по рулю. – Зря мать боялась! А может, не зря. Кто знает...
Опять замолчал, раздумывая, продолжить или нет? Потом решился и, поглядывая на Тоську (поймет ли?), продолжил.
– Я иногда в себе двух человек ощущал. То, как мать, работал с утра до вечера, в голове все мысли о работе, о хозяйстве. Жил как все, и ничего не надо! А то вдруг начинало казаться, что живу я не своей жизнью, что способен на большее! Метался, места менял. И это хочется, и на другое способен! И характер – между мягкостью и жесткостью. Как резиновый мячик с шипами! Я себя боялся в такие моменты. Раньше, когда молодой был, денег не было ехать учиться. Да и мать как бросишь? А сейчас уже поздно! Ты меня понимаешь?
– Стараюсь. Ты обижен на отца?
– Да. И на мать – тоже.
– На мать-то за что?
– А за что на отца, ты не спрашиваешь? Им надо было подумать, прежде чем детей заводить. Я вчера на свадьбе услышал слово такое – мезальянс. Это родственники мужа, которые из Новосибирска, так сказали. Я разговор слышал. Они говорили, что невеста для жениха не подходит. Статус, говорят, у них разный и материальное положение. Так вот, я думаю, что у моих родителей тоже был мезальянс – по их природе. Помнишь, в самолете я сравнил тебя с курицей, которая на звук дятла бежит. Вот так же и моя мать с отцом. А детям от такого мезальянса как жить? Ведь то, что заложено от природы, не вышибешь! И, чтобы могли жить самими собой, условия для жизни нужны соответственные. И не потом, когда богатство будет, а – сразу. Попробуй заставь дятленка, чтобы он вместе с курицей зерно клевал! Он помучится и погибнет! Я, может, непонятно объясняю? Ты меня понимаешь?
Тоська молча кивнула головой, сдерживая подступавшее нервное напряжение.
– Я, может, сейчас женился бы на Лорке и жил как все. Так нет же! Я ведь ее тоже как Софу воспринимаю и понимаю, что не смогу с ней жить! А мне это надо?
Геныч опять со всей силы ударил обеими руками по рулю.
– Я запутался!
– А брат?
– Брат для меня много значил. Я всё у него перенимал. Он сначала учиться поехал. Что-то у него там не сложилось. Он домой вернулся. Видно, посоветоваться хотел. Какое там! Они всё своими делами заняты. Не до него! Он уехал. Женился. Живет самостоятельно. Трудно. Но помощи-то все-равно никакой от матери с отцом нет. Вот и крутится сам, как может. Работает. Учиться не стал.
– А как его отец назвал?
– Аскольдом.
– О господи! Это потому тебя, следующего, Диром хотел назвать?
– Ну... Это он как протест против своего положения ссыльного, униженного, но не сломленного. Мы брата Аськой называли. А потом он Николаем стал называться.
– Почему Николай? А не Александр? Вроде больше подходит?
– Отец сказал, что Аскольд, когда христианство принимал, взял имя Николай.
– Как всё сложно. А отец больше не приезжал?
– Приезжал. Я ж говорю… Года два назад. Приехал сюда с планом-чертежами постройки дороги до Балабинска. Он ведь строительно-дорожный институт закончил. Там, где дед преподавал. Приехал, стал доказывать, что дорога нужна. До Балабинска всего-то сотня километров, а добираться нужно неделю! Ему говорят, что там лес непроходимый, болота. А он говорит, что всё потом окупится. Вроде бы начали что-то делать. Потом опять не заладилось. Он со всеми разругался. Поехал правду искать в Москву. Мать до сих пор по этим делам всё таскают разбираться. Мать говорит, что мы, дети, столько хлопот не доставляли, сколько отец. Знаешь, как его бабка Ходасевичиха называла?
– Нет. Откуда...
– Ну ты вроде с ней общалась. Так вот, она говорила о нем: Анфан тэррибль. Знаешь, что это такое?
– Знаю.
– А про его проект дороги она сказала: «Ди эрстэ колоннэ марширт, ди цвайтэ колоннэ марширт». А это понимаешь?
– Да. Это из «Войны и мира».
– И что это значит?
 – «Гладко вписано в бумаге,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить...»  Кстати, это тоже Толстой.
– Что, отец не прав был?
– Я не знаю. В жизни часто умные и знающие дело люди-специалисты оказываются не понятыми неспециалистами. И в таком случае оказывается, что знания – не сила! Время покажет, прав он был или нет. Анна Константиновна – женщина умная, но она может и ошибаться в своих оценках людей, их работ. Она же не специалист в этой области...
– Все говорят, что она чокнутая.
– Ты чужие глупости не повторяй! Своей головы, что ли, нет? Вон про твою Лорку говорят, что больно умная! – укорила его Тоська. – А почему Анна Константиновна про отца говорила так? Они что, были знакомы?
– Еще как! Они дружили. Как сойдутся, бывало, и говорят, и говорят... Отец стихи писал. Дядя Егор, муж Ходасевичихи тоже сочинял. Потом бросил.
– Ты так про это говоришь... как будто он водку пил, а потом бросил! Стихи же!
– Во-во! Точное сравнение! Такой же хмельной от их сочинения ходил! А потом вдруг, раз... и всё! Не поэт я, говорит! Точка! Это отец рассказывал. Он стихи свои Ходасевичихе приносил. Она оценивала. Он ее слушал. Уважал. Мать говорила, что ему надо было на ней жениться. У них было много общего! Только Ходасевичиха некрасивая была. А отец красоту ценил. А знаешь, как еще она про отца сказала?
– Ну...
– Сейчас. Вспомню. Она сказала, что у таких, как он, бездна и хлябь под ногами и высшие идеи в голове! И таким надо жить одним. Чтобы не тащить в эту бездну родных! Вот так! Ходасевичиха с матерью его жалели. Он тоже другой жизни достоин.
– А где он сейчас?
– Не знаю. Где-то…
– И ты...
– И меня иногда тянет в эти хляби и бездны, как подумаю про семейную жизнь со шторками на окошках и кислыми щами на столе! А потом представлю эти хляби и думаю, нет, лучше пусть шторки со щами... А сам уже знаю, что долго их не выдержу!
Тоська слушала Геныча, и ей становилось неспокойно. Его рассказ действовал на нее странно. Будущая жизнь, перспективы сузились, уменьшились, ограничились размером кабины. Уплотнились. Сгустились так, что ей трудно стало дышать. Она вдруг почувствовала, что судьба ее уже определена где-то там... Наверху... И кто-то управляет оттуда ее поступками, настроением, поведением...
Как когда-то старая цыганка: «Дай, красавица, погадаю!» Взяла протянутую мамину ладонь в свою узкую смуглую руку, глянула на красивую маму и в глубине ее глаз прочла страх перед будущей жизнью: «Ай, ту, милая... трудно тебе в жизни будет. Натерпишься! – сказала и добавила на своем: «Шо;а чи авэла лашё машкар лэ стрийна!»
Сказала, и уже ничего не изменишь, и борьба против себя ничего не принесет, кроме усталости и разочарования. Разболелась голова. Стало пусто внутри. Затошнило от духоты и бензина.
– Останови машину!
Геныч притормозил и посмотрел вопросительно: «Что случилось?»
Тоська открыла дверцу и выбралась из машины в сугроб. Стояла и глубоко дышала, задерживая дыхание. Взяла снег и приложила к лицу, откусила кусочек, пожевала.
Геныч вышел из машины, подошел.
– Ну ты что?
Тоська ткнулась ему в грудь, зарылась головой в его распахнутый тулуп и зарыдала. Горько, по-настоящему. В голос! С истеричными всхлипами и бессвязными бормотаниями.
Геныч испуганно погладил ее по голове. Прислушался к своему сердцу. Правильно мать говорит: «Сердобольности в тебе нету, как в отце!» Он пытался проникнуться неожиданной Тоськиной болью, но ничего не выходило. Продолжал механически гладить ее по голове, как куклу. Хотелось сопереживания, хотелось найти правильные слова для утешения. И не получалось! Просто ждал, когда она наревется и можно будет ехать дальше.
Тоська вдруг оторвалась от него, вытерла слезы, зачерпнула снег и умылась им.
– Поехали.
Сели в машину.
– Ну полегчало?
– Помнишь, я тебе говорила, что не в каждую жилетку выплакаться хочется?
– Помню.
– Так вот, у тебя как раз слезонепробиваемый бронежилет. Я это почувствовала, Геныч!
Геныч промолчал. И молчал всю оставшуюся дорогу.