Про Тоську. глава 3. Сватовство телеграфиста. ч. 1

Тоська колола дрова.
Березовая чурка криво стояла на кряжистой колоде. Вокруг нее на притоптанном снегу валялась щепа. Дрова были, хоть и сухие, сложенные в сарай еще летом, но какие-то сучковатые и кособокие. Кололись плохо, не на половинки, как положено, а откалывались при каждом ударе косыми щепами по бокам. Как будто Тоська выстругивала из полена Буратино, как папа Карло.
Казалось бы, так просто: ноги на ширине плеч, топор над головой: «И-и-е-эх! Хр-рясь!» – и чурка со звоном пополам в разные стороны!
«И-и-е-эх!» – было. «Хр-рясь», чтобы со звоном, опять не получилось! Чурка отскочила в одну сторону, толстая щепка – в другую, а топор впился в  колоду. «И топор какой-то не такой! И Геныч на меня обиделся… От Эльзы уезжал, ко мне не зашел. Всё у меня не так, как надо!» Тоська выпрямилась, поправила сползший на глаза платок и заголосила любимого Высоцкого:

А на горе стоит ольха-а,
А под горою вишня-а...
Хоть бы склон увить плющо-ом.
Мне б и то отрада-а,
Хоть бы что-нибудь ещё-о...
Все не так, как на-адо…

Красота солнечного зимнего дня, идущего к закату, очаровывала. Деревня в белых искрящихся шапках снега была началом сказки. Вот сейчас вместе с дымом из печной трубы вылетит ведьма на метле… Нет, рано – еще нет звезд на небе… Сейчас из-за сарая покажется румяный молодец на коне, как на картинке, той – из детства. Протянет руку ей, и она протянет свою… И окажется рядом с ним. И увезет ее добрый молодец далеко-далеко…
Из-за сарая показался сибирский кот. Кот-Котофеич. Красивый, мощный и надежный! Бесстрашный охотник. Не пропадет ни в каких условиях, – говорили про котов-сибиряков деревенские.
– Здравствуй, добрый молодец! – отвесила ему Тоська земной поклон. И ударился Котофеич оземь, и оборотился в молодца: «Ну и ты, что ли, здравствуй!» и протянул он ей руку, а она ему свою…

Но Котофеич оземь не ударился, а повел ухом в сторону открытой двери сарая, пригнулся и в сильном молниеносном прыжке исчез внутри него.
«Шур-шур-шур…» – началась там возня. Тоська потихоньку подошла и осторожно заглянула. Легко придерживая мышь сильной лапой, кот возил ее по по обледенелой земле, усеянной щепой… Голый серый хвост мыши безвольно болтался из стороны в сторону. Играет с ней? Услышав Тоську, кот повернул в ее сторону голову и на мгновение ослабил хватку. Мышь пискнула и шмыгнула из-под лапы, но кот сильным боевым ударом перехватил ее и утробно зарычал.
Рык был низкий и глухой.
«Да не нужна мне твоя добыча, изменщик коварный! Предал меня, такую красну девицу ради своей утробы!» Тоська отошла от сарая, набрала охапку кое-как наколотых ею дров и пошла в дом. Сбросила поленья возле печки. Они с деревянным ксилофонным звуком попадали на пол: «Щёлк-щёлк-щёлк-туки-туки-тук…»
Сложила щепки в топке домиком, подсунула сухую бересту и запалила. Береста ярко вспыхнула, с треском свернулась под огнем, огонь поднялся вверх и обхватил щепки.
Поленья она положила сверху, подождала, чтобы они разгорелись, прикрыла дверцу топки и подошла к кухонному окну. Вытянула шею, пытаясь увидеть в глубине сарая кота. Не видно…
И почему на это тянет смотреть? Как в детстве, когда во дворе рубили голову петуху. Петуха еще только ловили, а он, казалось, уже понимал, что его ждет, и, пойманный, дико орал, кося сумасшедшим глазом с круглым черным зрачком, вырывался, выдергивал из рук дяди Пети крылья и суматошно взмахивал ими. А дети собрались вокруг и смотрели, распустив сопли и раскрыв рты. Потом, когда петух был обезглавлен, подвешен, чтобы стекла кровь, и тетя Наташа готовилась его ощипывать, все делились впечатлениями, кто что успел разглядеть. Сама Тоська зажмурила глаза и не видела главного, страшного... Не одна она стояла зажмурившись. Потому что Витька, подтягивая сопли, клялся, что обезглавленный петух побежал, махая крыльями, прямо на него, а кровь фонтаном била из горла и оттуда рвался петушиный крик, добежал…
– И что?
– Я его как поддал пинком, – врал Витька. Тоська, раскрыв рот, с ужасом слушала и верила. Она вообще была по природе своей доверчива.
Как-то, еще в ее детстве, прошел по городу слух, что из тюрьмы сбежал опасный преступник. Его не могли поймать, он где-то прятался. Подобных слухов много в то время ходило по всей стране! И дети во дворе активно это обсуждали, делились, кто что слышал. А Витька сказал, что видел чужого мужика, который заходил поздно вечером в подвал их дома. По нему было видно, что это и есть сбежавший бандит!
– Кепку на глаза надвинул и по сторонам зыркал, – объяснил он и предложил:
– Айда в подвал все вместе! Поймаем его... Нас много! Не убежит! И сдадим в милицию!
Вызвалась идти с Витькой только Тоська. Договорились так: Витька с Тоськой спускаются в подвал. Остальные ждут на улице. Если услышат Тоськин крик, то бегут за взрослыми.
– Вон дядя Саша во дворе сидит! Его позовем!
Худой дядя Саша в майке сидел за столом во дворе, расслабленно курил и ждал мужиков играть в домино.
– Ну его! Он – слабак и уже выпимши! Лучше теть Настю! Она – смелая!
Витька сбегал домой, принес фонарик и перочинный ножик. И они пошли. Подвал был глубоко внизу. Дом строили пленные немцы, и взрослые говорили, что подвал делали как бомбоубежище. На случай войны.
Витька с Тоськой спустились по ступенькам... Шли по полутемному коридору. Фонарик не включали. В страшной тишине было слышно, как в грудной клетке гулко прыгает сердце...
И вдруг они услышали осторожные шаги. Кто-то, тихо подшаркивая, шел из бокового коридора! Тоське стало страшно, и она вцепилась в Витькину руку с зажатым перочинным ножиком... Ножик со стуком упал на каменный пол. Они застыли, оцепенев от страха. Витька дрожащей рукой включил фонарик. Слабый свет запрыгал по стенам и в глубине коридора осветил чью-то широкую фигуру, с угрожающе выставленными в стороны локтями... идущую на них! Тоська дернула Витьку за руку. Фонарик упал... Стало темно... «А-а-а-а!» – заорали они и бросились бежать, поднимая пыль и оглушая друг друга криком...
Выскочили. Ребята все были на месте. Стояли, ждали...
– Ну видели? Видели?.. – с пугливым любопытством спрашивали они.
– Он – там! Сюда идет!
– Как выйдет, набрасываемся все вместе! Потом – за теть Настей! – приказал Витька, снова ставший смелым при ребятах. Они спрятались по обе стороны выхода из подвала. Как они будут нападать, никто не представлял. Но нападать не пришлось. Из подвала выбралась, шаркая и теряя с ног боты, в старом лоснящемся ватнике поверх ситцевого халата бабка Чуфистова... Шаркала, прижимая к груди эмалированную миску с квашеной капустой и солеными огурцами-помидорами, На нее смотрели во все глаза, как на оборотня! Вот только сейчас шел мужик, а вышла баба! Бабка ли это Чуфистова? Или кто? Не бежать ли за смелой теть Настей?
– Вот матерям-то расскажу, как вы по подвалам лазиете, огурцы воруете! Вот всыпят вам! – тут же закричала вышедшая и стало понятно, что это не оборотень. Так могла кричать только сама бабка Чуфистова!
А потом Витька спустился в подвал за ножиком и фонариком и, когда выбрался оттуда, сказал, что в одном из проходов у стены, увидел лежанку, составленную из деревянных ящиков, а вокруг валялись окурки от папирос и пустая бутылка от водки...
Но все ребята уже собирались идти на чердак дома, потому что кто-то видел в чердачном окне чужого мужика. И Витьку уже не слушали...
«А ведь там действительно кто-то прятался, – вдруг подумала Тоська, – спал на ящиках, курил, выпивал, закусывая квашеной капустой и солеными огурцами бабки Чуфистовой…»
Бабка Чуфистова солила помидоры-огурцы и квасила капусту в кадушках в своей клети в подвале. На капусте сверху лежал деревянный круг, придавленный большим влажным булыжником, так называемым гнетом, который она регулярно промывала… Тоська однажды помогала ей и до сих пор помнит этот восхитительный необыкновенный запах в ее клети... Казалось, что он идет откуда-то из глубины земляного холода... от дубовых досок кадушек, пропитанных укропным духом, от рассыпанных кристаллов сырой каменной соли… За помощь она получила от бабки квашеное яблоко, которое та достала рукой из кадушки. Стряхнула налипшие белые волнистые нити капусты… Протянула: «На, покислись!..» Холодная сочная мякоть яблока действительно была кисловатой...  Вкусной… Сейчас бы не отказалась!
Тоська улыбнулась своим воспоминаниям и огляделась. Чем бы заняться? Дела по хозяйству уже сделаны. Полное ведро студеной прозрачной воды в оцинкованном ведре стояло на скамейке. Ей одной хватит дня на два. Дров, каких-никаких, наколола. Уютно потрескивая, они разгорались в печи. Мирно гудел огонь. В избе был порядок и чистота.
Хлопнула входная дверь. В сенцах кто-то гулко затопал по полу, сбивая снег с обуви, потом глухо застучал в дверь.
– Есть кто дома? – раздался зычный голос телеграфиста Вольдемарта.
– Есть. Заходи! – так же зычно отозвалась Тоська.
Дверь распахнулась. На пороге стоял улыбающийся Вольдемарт в драповом полупальто на вате с меховым воротником и в белом кашне. Модник!
– Чо дома сидишь? – он деловито закрыл дверь, стянул неуклюжие перчатки, расстегнул и распахнул тяжелое пальто.
– А куда идти? Каникулы.
– Говорят, ты в Новосибирск летала?
– Ага. На метле. Проходи, – оглядела его: – Классный у тебя полупердончик! Давай раздевайся!
 – Где?
Вольдемарт растерялся, пробежал руками по себе, проверил брюки, застегнута ли ширинка.
 – Чо раздевать?
Тоська засмеялась: «Пальто, говорю, снимай!»
 – Пальто? – Вольдемарт был настороже: – А ты как сказала? Чо снимать?
– Полупердончик. Так Янкель назвал мундир барона фон Офенбаха в «Республике Шкид». Читал?
Слово Вольдемарту понравилось. Смешное и неприличное. Как когда-то выученное слово «экскремент». Сейчас на работе щегольнет перед почтовыми. Он повторил его про себя, чтобы получше запомнить. На остальные: Янкель, фон, шкид – тратить свою память не стал.
– Не, Тонь, времени нету. Мне – на дежурство.
– А что зашел?
– Да я уж и забыл! Вечно ты меня с панталыку сбиваешь!
– С чего сбиваю?
– С панталыку. Слово такое есть. Читала? – отомстил вредный Вольдемарт.
– Слово есть, а толку нет. Не с чего тебя сбивать! – смеялась Тоська. С Вольдемартом было весело.
– С тебя большой толк… А, вспомнил! – и он полез за пазуху. – Я письма принес… Тут тебе и девчатам. Пришли, пока ты на метле летала.
Вольдемарт вытащил из внутреннего кармана смятые конверты.
– Надо было бы тебя плясать заставить, да времени нет! На, держи!
– Потом вместе попляшем… – Тоська перебрала конверты: – Спасибо!
– Ну чо… Я пошел тогда… И спросил по привычке:
– Ты когда замуж-то выйдешь?
– А что – надо?
– Ну! Девки все хотят замуж!
– Жениха нет хорошего!
Тоська отложила письма и сладко потянулась: – Жених нынче не тот пошел...
– Плохо ищешь. Всё дома сидишь! Хочешь, найду?
– Хорошего?
– Первый сорт!
– А высшего нет?
Она пошла на Вольдемарта и, подойдя вплотную, интимно понизила голос:
 – А, Вольдемартик?
– Ты – чо, Тонь?.. – опять испугался телеграфист: – Не-е, я пошел.
– Про жениха не забудь! – вдогонку крикнула Тоська и засмеялась.
– Сообчу, – пообещал Вольдемарт, мелькнув в проеме двери белым пятном кашне.
Она подошла к окну. День уходил. Синева сумерек ложилась на сугробы.
Посмотрела на удаляющегося Воьдемарта. Ватное пальто делало его похожим со спины на шкаф на ножках. 
«Швейк назвал подпоручика Дуба полупердун. А Вольдемарта можно назвать Полупердончик! Очень ему подходит!» – улыбнулась она и отошла от окна.
Взяла письма. Из дома – от мамы… И от Цурена Гениального – из армии. Институтский друг. Такой физик-лирик... Такой Витька Корнеев из Стругацких: «грубый, но прекрасный...» Во всяком случае ему хотелось, чтобы про него так говорили... Служит срочную где-то на Урале. И они переписываются. «Он – просто друг... Не более того…» – в который раз уверила она себя, разглядывая простой конверт без марки. «Хорошо хоть не солдатский треугольник…» Когда-то с гражданки он присылал ей письма в необычных продолговатых конвертах и наклеивал красивые марки. Но марки Тоська так ни разу и не увидела. Видно, в райцентре на почте служили филателисты.
Тоська распечатала армейский конверт первым. Было любопытно... Недавно она послала ему отрывочек поэмы Гартмана фон Ауэ из маленькой изящной книги «Немецкая старина». Тоська купила ее по блату в книжном магазине райцентра. Слова средневековой поэзии она переделала по-своему, подставив его имя…

На свете рыцарь Глебка жил,
усердно в армии служил
и читывал, бывало,
мудреных книг немало…

–…а было это, господа, товарищи и братья,
давно… Боюсь соврать я… – легко и весело продолжил он игру. Тоська, смеясь, еще раз перечитала его поэтический ответ.
Потом взяла мамино письмо. У нее, как всегда, было «всё хорошо». Она никогда не жаловалась. Не умела. Еще она не умела что-то для себя просить. Всё принимала как есть. А потом вдруг понимала, что могло и может быть лучше... Вспоминала цыганку, которая определила ее дальнейшую жизнь…
«Это обо мне», – сказала мама однажды и прочитала:

…томится сердце, а что – не знаю.
Всё кажется – каждый лучше меня;
всё мнится – завиднее доля чужая,
и все чужие дороги манят…

Кухня согрелась. Зимние сумерки заполнили ее синевато-белым светом. Стало по-домашнему тепло и уютно.
Тоська достала из тумбочки вязание и села на скамеечку у печки довязывать крючком шарфик из мохера. Прислонилась спиной к нагретой печке и вспомнила, что мама вот так же вязала дома на кухне, у теплой батареи, а Тоська играла в учительницу, учила маму: писала мелом на нижней половине кухонной двери: «ich bin, du bist…» В школе только начали учить немецкий. Мама вязала, кивала головой, но думала о своем. Она всегда о чем-то своем думала. Может, вспоминала цыганку, которой поверила, и сверяла свою жизнь с ее словами? Каждый день своей жизни.
За вязанием хорошо думается…