Про Тоську. глава 3. Сватовство телеграфиста. ч. 2

Трошин

Опять вспомнилось из детства.
Была осень. Самая красивая ее пора, пора хозяйственных заготовок. Соседи таскали мешки со скрипящей капустой. В авоськах несли бурые твердые помидоры. Закупались крупной солью для засолки. По всему дому стоял укропно-чесночный дух.
Нехозяйственная мама старалась не отставать от хозяйственных соседок. Она купила на рынке красных помидоров. Сложила их на кухне в таз. Принесла душистые букеты из жухлых трубочек укропа с зонтиками, черносмородинного листа и больших, похожих на лопухи, листьев хрена. Лиловатые головки чеснока, пакетики с черными сморщенными горошинами перца и кособокие твердые картонные пачки с серой «каменной» солью были закуплены в магазине заранее и лежали на широком подоконнике.
Тоська толклась на кухне, терзая неразламывающиеся трубочки укропа, крутила их между пальцами и нюхала.
Зимой, когда распечатают банку, так же ароматно будут пахнуть и помидоры. Воздух на кухне был душный и распаренный от кипятившейся воды. Мама не знала, как выгнать Тоську на улицу. И придумала.
– Сходи-ка в парк, собери самых ярких листьев. Мне для засолки надо.
Тоська оделась, побежала к двери.
– И не спеши! – крикнула мама вслед. – Выбирай самые красивые! Тогда помидоры вкусные будут!
– Ладно!
Она побежала в парк рядом с домом. Накрапывал легкий дождик. Пахло влажной землей, прелыми листьями. Воздух был чистый и прозрачный, отмытый дождем, с горьковатым запахом флоксов с клумб. Осенняя свежесть парка очаровывала. Тоська ходила по парку, поддавала опавшие листья ногами вверх, выбирала самые красивые. Яркие кленовые листья ложились в нарядный букет. Ей было радостно и спокойно. Она нашла на земле веточку рябины с гроздью красных ягод и засунула ее в середину букета. Букет получился пышный, яркий от блестящих, влажных после дождя листьев. Как красиво листья будут плавать в банке среди укропа, красных помидоров, белых долек чеснока и черного горошка! И помидоры вкусные получатся!
Тоська побежала домой.
На лестнице столкнулась с соседкой, лупоглазой и очкастой Кирой Львовной в неизменном атласном халате. Крупные, темного янтаря бусы висели на ее полной шее тяжелыми шариками. Сквозь них просвечивала толстая черная нитка.
– Мать дома?
– Дома. Помидоры солит.
Как только мама открыла дверь, Кира взволнованно начала с порога: «Что делается! Что расскажу! Ох, дай попить!»
Пошли на кухню. Кира попила. Перевела дух.
– Квартиранта знаешь? Ну который у бабы Насти? Ну чертежник?
– Знаю.
Тогда Кира села на табуретку и сказала: «Он ночью повесился».
– А-а-а-х... – вдохнула воздух мама и прижала руки к груди. А Кира уже рассказывала подробности, которые узнала от бабы Насти. Тоська тоже прижала руку с осенним букетом к груди, стояла и с пугливым любопытством слушала. Она знала этого квартиранта, по фамилии Трошин. Он был нестарый и неженатый. А может, он даже был молодой. Тогда ей все взрослые казались старыми. Трошин работал учителем рисования и черчения в школе. Эти предметы не считались серьезными, и ученики Трошина не боялись. А однажды Тоська увидела на школьном заборе объявление, написанное аккуратным чертежным шрифтом: «Потеряна правая калоша. Черная. Кто нашел, просьба вернуть». И его адрес и имя-отчество. Соседский Витька исподтишка, себе под нос, дразнился, когда рассеянный Трошин проходил мимо: «Трошин-Трошин – потерял галошу!» Трошин, как всегда, казалось, не слышал и не видел ничего вокруг.
Тоська представила, как он сейчас висит в своих черных калошах, и холодок подобрался через желудок к горлу. Потом подумала: «Висит в одной левой калоше. Он же правую потерял. Может, поэтому и повесился?» – холодок от горла отступил, и она глупо прыснула в свой букет. Лупоглазая Кира остановилась на словах: «...У него любовная драма, я это знаю точно...», повернулась к ней, внимательно, как будто видела впервые, посмотрела сквозь стекла очков выпуклыми увеличенными глазами и осуждающе покачала головой: «Какая черствая девочка!» Мама тоже строго посмотрела на Тоську. Тоська хотела сказать, что она не черствая, что ей очень жаль Трошина: он всё время был один, никому не сделал плохого, даже двойки не ставил! И никогда не кричал на детей! Она попыталась заплакать. Слезы у нее были легкие. Но не получилось. Наверное, из-за лупоглазой Киры, перед которой не хотелось раскрываться в слезах.
Потом соседка стала рассказывать, как она ездила с мужем в Москву за продуктами и на обратном пути в электричке у них украли деньги, которые они не потратили, потому что экономили и не купили того, что им очень хотелось.
– Лучше б купили кило твердокопченой колбасы и сыра этого, вот с такими круглыми дырками... Я такого не пробовала ни разу... Так хотелось! – проглатывая слюну, твердила она, увлажняясь глазами и переживая.
Тоська стояла рядом и враждебно думала: «Сама – черствая! Трошин повесился, а она – про колбасу!»
Мама, казалось, внимательно слушала Киру, кивала, а в конце ее рассказа неожиданно грустно подытожила: «Да... Трошин... Надо же...»
Собранные листья для засолки не пригодились. Мама сказала, что уже засолила помидоры по другому рецепту.
Осенний букет с красной рябиновой гроздью был сказочно красив. Тоська перевязала его несколько раз черной толстой ниткой, завязала траурным бантиком и вечером вышла на улицу, подошла к окну, за которым жил и умер Трошин, положила букет на кирпичный выступ под окном.
В полумраке комнаты металась беспокойная душа Трошина. Она услышала легкое шуршание за окном. Там стояла соседская девочка Тоська. Букетик осенних листьев с черным нитяным бантиком лежал на выступе под рамой. Его помнят! Его есть кому помнить! Сквозь пыльное окно было не слышно, что шептала девочка, но последние слова можно было разобрать по губам: «Прощай, Трошин!»
– Прощай, Тоська! Помни меня! Потом, лет через пятьдесят, ты поймешь, почему я так поступил. Или не поймешь, но не осудишь! Вспомни меня, Тоська!
Девочка поднялась на цыпочки, вытянула шею, вгляделась в окно и кивнула.
«Вот теперь всё, можно улетать». Душа легко поднялась и где-то там, наверху, в огромном пространстве, заняла свое маленькое место. И успокоилась.