Про Тоську. глава 3. Сватовство телеграфиста. ч. 4

***
Тоська закрыла глаза. Ее почему-то немного подташнивало, как будто легонько качалась: туда-сюда... туда-сюда... Как на гобелене из детства: пейзанка на качелях, в розовом веночке и в бледном воздушном одеянии, оголявшем при движении ее нежную грудь...
Как давно это было!
...Так в их доме не одевался никто. Она выходила из дома в костюме цвета кофе с молоком: двубортном плоском пиджаке с прямыми ватными плечами, прямой плоской юбке чуть ниже середины икры. Туфли на устойчивом каблуке – в тон костюму. И обязательно – лаконичная шляпка и учительский портфель.
Ее внешность... Внешность строгой воспитательницы из немецкой школы для девочек. Из какого-то фильма?.. Или, может быть, из книги? Худая, длинная фигура заканчивалась маленькой птичьей головкой с перманентом на косой пробор редких то ли светлых, то ли седых волос.
Ее звали Полина Федоровна Захарова. Или сокращенно – ПэФэЗэ. Так ее называли все за глаза. ПФЗ была учительницей математики в школе, в которой учились все дети из их дома. Она приехала в их провинциальный городок из Германии, где тоже работала учительницей. У нее была привычка к канцеляризмам. Любимое «как то;» употреблялось ею не только на уроках математики.
ПФЗ была одинока. Скоро она сблизилась с Тоськиной мамой, подружилась с ней.
Полина Федоровна жила в их подъезде, на втором этаже. Ее комната в коммуналке напоминала запасник музея, куда свезли разные экспонаты и, не сортируя, оставили до лучших времен.
Тоське разрешалось приходить к ней в гости.
Она помнила запахи ее комнаты. Они были разные и не смешивались.
От ковров пахло нафталином. Ковры были особенные: на них был выткан не лабиринт цветных линий, как у всех, а картина с сюжетом: пейзанка в веночке из роз, в прозрачном розовом платье, которое не прикрывает нежную грудь, качается на качелях на фоне пейзажа. Кавалеры в коротких штанах- кюлотах и шляпах, раскинув руки, как в игре: «Раз, два, три – замри!», застыли в неудобных позах. Наверху – пена облаков. Тоська могла разглядывать эту картину- ковер долго, внимательно изучая детали. Ковер с другим сюжетом висел на противоположной стене над диваном, который вместо покрывала был накрыт еще одним ковром. И два свернутых ковра стояли в углу. Тоська так их и не увидела.
– Это шпалеры или гобелены ручной работы, – объясняла ПФЗ.
А из полированного платяного шкафа – шифонэра, – поправляла она, –  можно было втянуть носом душистый травяной аромат. Там среди одежды висели мешочки с травами. «Саше», как она их называла. От ее костюма тоже тонко пахло этими «Саше».
 Еще устойчивый запах лекарств от пузырьков, стоявших шеренгой на туалетном столике рядом с флаконами духов разной формы и размеров, от которых пряно пахло цветами и красной коробочкой пудры, всегда немного просыпанной на столешнице. «Старость – не радость!» – говорила она своим скрипучим голосом, капая лекарство из пузырька в столовую ложку потемневшего серебра.
В их доме ни в одной квартире, где бывала Тоська, так не пахло.  Это был  незнакомый ей запах. Запах одиночества...
 – Это – горка или сервант. Тоська уже  подходила к небольшому инкрустированному шкафчику. Разинув рот, она разглядывала статуэтки. У них дома тоже были статуэтки: «Узбечка наливает чай», « Хозяйка медной горы». Но у ПФЗ было что-то необыкновенное! Танцовщицы в пене кружев, кавалеры со скрипками, дамы в пышных бальных платьях, где можно разглядеть все детали их туалета, вплоть до заколки  на шляпке...
– Мейсенский порцелан, – говорила ПФЗ.
 На стеклянной полке в шкафчике стояла посуда. И ПФЗ, удобно сидя на диване, комментировала: «Это Веджвуд – фаянс королевы» и указывала на воздушные, хрупкие чашки цвета сливок.
 – А это... – протягивала она руку к сервизу с золотым узором по кайме цвета густой синьки: – … саксонский фарфор. Синий кобальт. Одна из самых старых и дорогих красок. Ее открыли китайцы. Посмотри, какой сочный цвет!
– Красиво! – выдыхала Тоська и разглядывала нарядную розовую вазу, украшенную изящными завитками, решеточкой, а над ней – маленьким букетиком роз, а в центре – искусной картинкой из жизни все тех же пейзан в овальной рамочке из гибких ветвей бирюзового цвета. «А куда здесь цветы ставить?»
– Это не ваза. Канделябр. Севрский фарфор «розовый помпадур».
– А... это как?
– Это – подсвечник. Вот сюда  по бокам вставляются свечи. – объясняла ПФЗ и объявляла:
– Сейчас будем пить кофе с пирожными.
Она отправлялась на общую кухню, где бабка Чуфистова целыми днями готовила еду для своей большой семьи.
Сразу в комнату проникал кисло-сладкий щаной дух и запах котлет. Аппетитные, но простые запахи были чужими здесь. Они мешали и раздражали. Но появлялась ПФЗ с кофейником. Ароматный запах свежесваренного кофе вытеснял запах соседских щей, и всё вставало на свои места.
Тоська пила кофе со сливками из чашки саксонского фарфора. На блюдце лежало пирожное с кремовой розочкой, в лепестках которой сверху умещалось прозрачно-янтарное райское яблочко. И она, ухватив двумя пальчиками тонкую плодоножку, сначала крутила его, разглядывая. Маленькое яблочко было блестящим, с чуть сморщенным бочком. Она облизывала его и съедала первым. Потом наступала очередь кремовой розочки.
 ПФЗ пила кофе из маленькой чашки, сквозь тонкие стенки которой просвечивал черный напиток. И Тоська, облизывая маленькую ложечку от сладкого крема, завидовала ей. Какая ПФЗ счастливая! Она может каждый день вот так сидеть и пить из красивых чашек ароматный кофе, есть ложечкой с узорной ручкой вкусные пирожные с райскими яблочками. Жить в такой вкусноте и красоте! Счастливая!
И уже не пейзанка, а сама Тоська качается на гобеленовых качелях. Вперед-назад… вперед-назад… Вверху – перламутровые облака. По бокам – пейзаж из бледно-бирюзовых жаккардовых переплетений. Их шероховатую поверхность можно потрогать руками. Она скользит в их воздушно-плетеной глубине. Мимо стоящих поодаль пейзан. Они замерли, раскинув руки. На них бледно-голубые рубахи и кюлоты выцветшего пурпура. Она присматривается: один из них – Петрович, а другой... Кто это? Она не может разглядеть лица второго... Кто он?
– Эй! – зовет она их. – Качайте меня! Они подходят и начинают раскачивать, держась не за качели, а – за нее. Они кладут свои теплые ладони ей на грудь, которая, как у пейзанки с гобелена, обнажена, на голые ноги, на живот… Грудь наполняется волнением. Ей приятно, и голова кружится...
 Со своего гобелена она смотрит в комнату. Там, в глубине, на диване сидит строгая ПФЗ. Маленькая вольтеровская голова ее помещена на постамент из широких ватных плеч немецкого довоенного костюма. Худая жилистая нога, обтянутая шелковым плотным чулком, перекинута через другую. ПФЗ покачивает ею. Туда-сюда, туда-сюда…
Через мягкую кожу туфли выпирает косточка большого пальца.
– Это у меня от плоскостопия, – привычно поясняет ПФЗ. Она сидит строгая, с прямой спиной и, держа длинными костистыми пальцами крохотную чашечку музейного фарфора, не спеша пьет ароматный кофе. То приближаясь, то удаляясь…
– Уважаемая ПФЗ! – зовет Тоська. – Идите сюда. Это так приятно! Вы знаете, как это приятно?
– Нет. Я не знаю. Меня никто никогда не любил. Мне никто не ласкал грудь. Потому что я плоская, как доска. Меня никто не целовал. Наверное, мое лицо не возбуждало желания это сделать. Я – некрасивая. Поэтому я окружила себя красотой и живу с этим. Посмотри, разве это не чудо? Танцовщицы с гладкими ногами в пене кружев, сладострастные кавалеры со скрипками…
ПФЗ делает глоток кофе и продолжает:
– Мне хотелось внимания и маленькой славы, пусть в границах одной семьи. Помнишь, я пришла к вам со своим стихом?
– Я помню, помню… Медленно, в ритме качания, в памяти возникают слова:

...Вот это яблоко раздора –
тугого атома ядро.
В свинцовых лапах коридора
выводит формулы перо.
Лучей свеченье. Излученье.
Тем излученьем изумленье.
Тех излучений изученье…
И – невозможность излеченья!..

Общий восторг и восхищение! ПФЗ – поэтесса! Вот это да!
– Ну разве такой авангард напечатают? – довольная вниманием, кокетничает она.

Я помню, помню… Мне стыдно, уважаемая ПФЗ, что я нашла это стихотворение в отрывном календаре и, обрадовавшись, что вас напечатали, побежала в комнату:
– Смотрите! Стихотворение напечатали! Я так радовалась за вас! А всем почему-то стало неловко. А вы поднялись и ушли.
– Ну кто тебя просил… – с досадой сказала мама и тоже ушла.
Я, ничего не понимая, еще раз перечитала его. Нет, стих тот же. И только потом увидела фамилию автора. Тоська подняла голову и посмотрела на перламутр облаков. Они качались вместе с ней: туда-сюда, туда-сюда… Голова кружилась. Она продолжила говорить с ПФЗ.
– Простите мою детскую глупость. Это не со зла. Я обрадовалась за вас. Вы ведь поняли это тогда? Дорогая ПФЗ! Идите сюда. Я уступлю вам место на качелях, свое воздушное платье с открытой грудью, веночек из роз и двух пылких нежных кавалеров... Идите! – Тоська протянула руки к ней.
– Не мо-гу, – покачала она головой, уже еле различимая из сумрака комнаты.
– По-че-му? – шептала Тоська.
– Меня уже нет... Я дав-но у-мер-ла...
Туда-сюда, туда-сюда… качались качели, и текли во сне слезы...

Яркий солнечный луч вошел в окно и остановился на закрытых заплаканных глазах Тоськи. Она зажмурилась, но не проснулась. А солнечный луч, потихоньку двигаясь, прошел по голой стройной ноге Тани, осветил молодую, крепкую руку Валь Санны, зашарил по голубому болотцу на коврике с лебедями. Девчонки спали.
Солнце продвинулось по небу, и луч перешел на кухню, отскочил от зеркала солнечными зайчиками, и один из них пробежал по лицу Тоськи. Разбудил: «Вставай! Скоро женихи придут!»

А что же женихи?
А Вольдемарт с Санько;м после смотрин направились прямым ходом к беззубой певунье Раиске, у которой всегда была самогонка. И отвели душу. Раиска завела свою любимую песню: «Согвала я цветок полево-ой...». Санёк затянулся папиросой, прищурил глаз, вспоминая, где уже слышал про «кофтачку бела-ю-у». Вспомнил, помотал головой: «Слышь, Раёк, а ты лучше поешь, чем эта... как ее?»
Раиска замолчала: «Пго кого говоишь, Санёк?»
– А неважно... Давай выпьем, и ты еще раз ее спой! Я решить должон!
– Санек, всё решено! Девка хорошая... – заплетал языком Вольдемарт.
– Хорошая – вон, Раиска! А, Раис, пойдешь за меня? – подмигивал обоими глазами Санек. Одним уже не получалось.
Раиска смеялась, загораживая ладонью щербатый рот. И затягивала следующую песню.
– Нет, ты постой, – будоражился Вольдемарт. – Те чо – Антонида не понравилась?
– Не-а, – мотал головой Санёк, – чо там может нравиться? Тебе нравится? Вот и женись! Чо пристал?
– Ну девка-то хорошая… Я обещался... Чо скажу... – бормотал Вольдемарт.
Допили самогонку. Послушали в полудреме Раиску. И завалились спать на лавках, не раздеваясь. Раиска ушла к себе в комнату и улеглась на постель. Тут же уснула.

Ночью Санёк проснулся, захотел на двор. Вышел. Нужник искать не стал. Прислонившись лбом к забору, чтоб не качаться, справил малую нужду в снег, застегнул штаны, посмотрел вверх. И увидел огромную луну и много-много звезд.
Свет луны делал снег голубым, а руки с растопыренными на заборе пальцами – неживыми, как у покойника. Всё вокруг было ненастоящее, мертвое. Он опять посмотрел вверх. И подумал о той, к которой на смотрины ходил. Вспомнил. Тихая, покладистая, бант в волосах... А чё, может, попробовать? Он еще раз глянул на луну. Она завораживала. От звездного неба начинала кружиться голова. Санёк передернулся, помотал головой, пожевал губами, собрал слюну во рту, цыкнул ею вверх и, оторвавшись от забора, загребая валенками снег, потащился в избу. Досыпать.

Поздним утром яркое солнце застало их спящими на лавках. Скользнуло  по открытому рту храпящего Вольдемарта: «Вставай, сват! Девки ждут!»
Вольдемарт зажмурился, закрыл рот и потряс головой. Кряхтя, как дед, поднялся.
– Рота, подъем! – хрипло заорал он. – Раёк! Ты дома? Время скока?
– А? Чо? Чо орешь? – пробудился Санёк.
– Подъем! Поправимся да пойдем.
– А есть?
– Вон на столе... Райка оставила. Сама умотала куда-то.
– Во баба?! А?! – восхитился Санёк и сел.
Поправились без закуски. Умылись холодной водой. Встряхнули одежду.
И отправились к девкам. Санёк решился. Луна, что ли, на него повлияла? Непонятно.

Подошли к избе училок. И решительность пропала.
– Чо-то я раздумал. Может, не надо?
– Пошли, раз пришли, – подтолкнул его Вольдемарт, тоже волнуясь. Хмель как-то быстро вышел, а вслед за ним и храбрость.
Волновались так, что даже не постучали.
– Привет, девчат! – браво выкрикнул Вольдемарт. – Вот и мы!
Санёк выглянул из-за его спины. Поглядел на училок. Как-то не очень признал их. Вроде бы другие вчера были... Но Вольдемарт улыбался им вовсю. Значит, они.
– Ой, Вольдемартик, привет! Ты что это сегодня зашел? – удивились сидевшие за столом девчата.
– А это кто с тобой? Такой симпатичный…– спросила одна с интересом.
«Вроде бы вчерашняя. Тока чо меня не признает?» – недоумевал Санёк.
– Чего ты раньше-то его не приводил? – поднялась еще одна. – Такой кадр!
«Вроде та, которую вчера смотрел, а вроде нет... Та – с косой была и с бантом...»
– Познакомь! – сказала она кокетливо.
– Так это... Девчат, это ж Санёк, телеграфист из райцентра.
Вольдемарт вытащил Санька; из-за своей спины вперед.
– Я ж... Мы ж... Вчера у вас были. Ну... Санёк же... У нас – товар... А у вас... Он к тебе, Тонь, сватался... Ты ж согласная была... Ты чо? – совсем растерялся Вольдемарт.
И опять спросил: «Ты чо?»
Та, которую «смотреть приходил», подошла к Саньку; очень близко и внимательно посмотрела на него. Санёк аж сжался.
– Это он ко мне сватался? И я на него согласная была?
Санёк увидел перед собой ее лицо, глаза, шею и испугался: «Не та! Та – с бантом. А эта – красивая. Умная. Высокая! Во попал!»
– Никак нет... –  чуть не добавив: матушка-барыня (вдруг вспомнилось откуда-то), попятился Санёк. – Виноват, бес попутал…
Отодвинулся к двери и взялся за ручку.
– Не, я пошел. Ты как хошь!
Открыл дверь и выскочил в сенцы. Но не ушел. Остался стоять. Стало интересно, как там дальше будет? Прислушался.
– Девчат, вы чо! Тонь, ты чо? – как заведенный, твердил Вольдемарт.
Раздались перестуки каблучков и женский голос завел-заговорил:

Милый чо, милый чо,
Аль обиделся на чо?
Чо ли, люди чо сказали,; Чо ли, сам придумал чо?..

И опять застучали каблучки, и другой голос вступил:

Милый чо, милый чо
Навалился на плечо?; Это, милочка, не чо,; А влюбился горячо!

Каблучки стучали и стучали…
«Чо, чо… Да они... чокнутые!» – догадался Санёк и рванул дверь. Бес Вольдемарт стоял телеграфным столбом, а девки-ведьмы плясали, крутились, как заведенные, в своих коротких юбках так, что ноги красивые наружу, стучали в пол каблуками, хохотали, размахивая руками. Волосы летели, огромные глаза сияли...
Санёк замер рядом с Вольдемартом. Несостоявшийся жених со сватом стояли, вытянувшись по стойке «смирно». Разве что честь не отдавали!
Тоська остановилась и благосклонно посмотрела на них. Остановились и девчонки. Перевели дух
– Ну что ж, раз всё таким чудесным образом разрешилось, садитесь, господа телеграфисты, с нами кофею попить. А после кофею вы нас научите азбуке Морзе! А я вам спою и сыграю на гитаре. Почитаем стихи, как интеллигентные люди. Суббота, господа телеграфисты. Мороз и солнце… Никуда спешить не надо. Впереди свободный день. Да что там день – целая жизнь!..
На этих словах у Саньк;а сдали нервы. Он схватил Вольдемарта за руку и рванул его в сенцы. Захлопнул дверь, придержал ногой. А потом вытолкал его на улицу.
– Пошли отсюда! Ну их! Стихи какие-то… Они ж ведьмы чумовые!
Вольдемарт послушно побрел рядом.
– Не, Санёк, чо-то я не соображу. Перепил маленько! Были же вчера у них! Я ж помню!
Он крутил головой и пытался понять, чо это сейчас было.
– Да ладно, не бери в голову. Пошли лучше к Раиске. Продолжим…