Про Тоську. глава 4. Школа. ч. 1

– Сегодня понедельник! – заглянула Антонида Екимовна в класс, где у нее было классное руководство. – Что у нас по понедельникам? Не забыли?
– Заседание клу-ба! – вразнобой закричали девчонки.
– Молодцы! Маня, я тебе журнал принесла. Вот здесь заложила закладкой. Успеешь подготовиться?
– Сейчас домой побегу. Успею. Маня взяла журнал и положила в портфель рядом со сборником стихов. Взяла сегодня в библиотеке. Вспомнила, что сказал о них Сенька: «Нет полутонов. Только белое и черное, не требующее осмысления!»
Сенька – ее лучший друг. Он живет с родителями в райцентре, отец у него в газете работает, но на все каникулы приезжает гостить к своей бабке в деревню. С ним интересно. Он много знает. И всегда рассказывает Мане. Еще он умеет фотографировать. Ему на день рождения подарили фотоаппарат, и он с ним не расстается. Почему он так несерьезно отнесся к стихам, которые нравятся всем девчонкам и Мане, она не поняла и сейчас достала сборник, показала учительнице и спросила: «Антонида Екимовна, а вам нравятся его стихи?»
– Я люблю Пушкина, – улыбнулась, как будто что-то вспомнив, учительница и пошла к двери. Маня шмыгнула носом, пожала плечами, пробормотала: «Чего Пушкин?.. Старый и несовременный…»
Антонида Екимовна услышала ее уже в дверях и не ушла, а вернулась в класс.
– Маня, а ты можешь сказать, что тебе нравится в этих стихах?
– В его стихах можно найти ответы почти на все жизненные вопросы. И они учат.
– Чему?
– Что нельзя с парнем вот просто так встречаться! Надо мечтать о сказке, о большой любви-звездопаде! О том, что надо иметь гордую душу и не целоваться на четвертый день знакомства! – с вызовом сказала Маня.
«Действительно, учит правилам поведения в любви! Хотя какие в любви правила? Ну, хоть, осторожности!..» – подумала Тоська, вспомнив, что с Петровичем целовалась, кажется, уже на четвертый, и спросила:
– Маня, помнишь ты сказала на уроке, что читала «Анну Каренину» и всё поняла?
– Помню. Только я неправду сказала. Я не всё поняла. Там у них так всё сложно…
– В жизни так же всё сложно. Нет только белого и черного…
– Да, я знаю, – обрадовалась Маня, – в жизни есть полутона. требующие осмысления.
– Вот и учись думать! – погладила учительница Маню по гладко зачесанным рыжим волосам. – Ну что? До вечера? Беги домой, поешь и готовься!

Матери дома не было. Маня скинула пальтишко, платок, в валенках прошаркала в комнату и уселась за стол. Достала из портфеля журнал. Взяла чистую тетрадку. Журнал открыла на закладке, где была статья о Монро с ее фотографиями. Внимательно разглядела ее. Красивая! Стала читать статью и выписывать в тетрадь то, что считала важным. Склонив голову набок и захватив зубами нижнюю губу, написала на первой странице: «Доклад о Монро». Потом выписала год ее рождения. Прочитала дальше, засмеялась и записала: «В фильме «Всё о Еве» пела песню «Мне, как шляпа, нужен папа!»
 – Смешно! Как шляпа! – повторила Маня и вздохнула: – Кому ж папа не нужен!
И продолжила выписывать факты биографии артистки.
Маня сегодня должна была выступать на заседании клуба «Прометей». Девиз клуба – «Зажигает тот, кто сам горит!» – был ей понятен. Человек с огоньком что-то делает, и все вокруг тоже загораются его делом. Но не могла увязать девиз с выклеванной печенью Прометея. Потом решила, что в современном мире древние мифы приобретают другие значения. Сказала об этом Сеньке. Он посерьезнел, взглядом ушел вглубь себя, подумал и сказал, что в принципе она права. Но только в принципе. Маня не поняла. что он хотел сказать. Но это было не важно. Она уже приняла свое решение.
Выписав все важные факты о Монро, Маня встала из-за стола и стала переодеваться. Достала из комода выстиранную тюлевую занавеску, завязала верхние концы сзади на шее, подпоясалась розовой лентой. Получилось тюлевое платье в пол с голыми плечами и голой спиной. Почти такое, как на картинке в старом журнале «Работница», который хранила мать. Это был городской журнал. В нем учили, как культурно вести себя, как правильно одеваться. Про платье было написано, что так одеваться нельзя, потому что «одежда должна отличаться скромностью». А ей понравилось. Волосы она подняла вверх, перехватила резинкой, и они рыжим водопадом опустились со всех сторон головы.
Порылась в обклеенной цветной бумагой обувной коробке, которую мать приспособила под шкатулку. Нашла тюбик помады. Почти пустой. Спичкой выковырнула из него красный кусочек. Подошла к зеркалу, вытянула губы трубочкой и повазюкала по ним спичкой. Под связкой писем и поздравительных открыток, перевязанных бечевкой, нашла бусы из красных пластмассовых шариков. И – в комплект к бусам – две красные клипсы. На самом дне коробки лежали несколько шпилек и сломанная гребенка.
Больше не было ничего, чем еще можно было себя украсить. «Дополняя туалет ювелирными украшениями, – учила «Работница», – не следует забывать о чувстве меры – этом необходимом условии хорошего вкуса». И забывать нечего! Обулась в растоптанные красные босоножки матери. Надела на шею бусы и пристегнула к ушам клипсы.
Покрутилась перед зеркалом. Красота! Ну не Кити, конечно! Но как артистка Монро – точно!
Маня вспомнила название песни и легко сочинила продолжение:

 Мне, как шляпа нужен папа!
Папа нужен всем, всем, всем!
А у папы нету шляпы,
Нету и пальта совсем…

«Ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля...» – пела и танцевала Маня, снимала несуществующую шляпу и бросала в публику! Публика присутствовала в Манином воображении, нарядная, веселая. Воображаемые зрители улыбались Мане и аплодировали! Маня посылала им воздушные поцелуи, крутилась, подбрасывала ноги, импровизировала: «...Мне без шляпы нужен папа! Папа просто нужен мне... ля-ля-ля, ля-ля-ля...»
Эту песенку она исполнит перед классом! Вот все удивятся!
А Антонида Екимовна радостно захлопает в ладоши и воскликнет: «Маня – ты настоящая артистка!» Маня раскланяется. Вот так. И вот так. И две ладошки к губам. И на ладонях – поцелуи всем! Она видела это в кино!
А потом позовут Сеньку с фотоаппаратом. Он придет серьезный, в очках, прищурится, соединит ладони с оттопыренными большими пальцами квадратиком – так делал его отец – и будет через него смотреть на Маню. Как он говорит, искать ракурс. Потом тряхнет кудрявой головой и скажет, повторяя слова отца: «Класс! Вот так и будем снимать!»
Маня встала перед зеркалом, как будто перед фотографом Сенькой, и стала принимать позы: закидывала руки за голову, как Монро, и, изгибаясь в талии, чуть приседая, замирала, скалясь в улыбке. «Ах, как хорошо быть артисткой!» – наслаждалась она.
Поворачивалась худенькой спиной с выпирающими лопатками к зеркалу. Руки – на талию, локти – в стороны, выворачивала шею, лицом на зеркало – «Сенькин фотоаппарат». Приподнимала плечо, прижималась к нему подбородком и, надув губы, немного прищурив глаза, смотрела из-под ресниц с обиженным выражением!
А Сенька будет щелкать затвором фотоаппарата и говорить восхищенно: «Класс!»
Маня еще покрутилась перед зеркалом. Посмотрела на будильник: «Ой, скоро мать придет!» И, спеша, стала снова переодеваться. Развязала ленту, потом – концы тюля, сложила его и всё убрала в комод. Сняла бусы и клипсы и, стянув с волос резинку, помотала головой. Волосы рассыпались по плечам. Оглянулась, поглядела на себя в зеркало. Старое зеркало в темных пятнах, хоть мать и мыла его, чтобы блестело, разведенной в воде синькой, тускло, как на старой выцветшей фотографии, отразило бесцветную Маню в полумраке комнаты. Только кто-то раскрасил ее волосы на зеркальной фотографии тусклым золотом и, слегка мазнув по губам киноварью, растер пальцем. Сенька однажды сказал, что мечтает сфотографировать ее волосы на солнце! Чтобы слилось рыжее солнце с золотом ее волос. Он так чудно иногда говорит! Маня повертелась туда-сюда; вместе с ней повертелось туда-сюда бледное изображение худышки без грудей.
«Одни бугорочки. Вон у Лидки какие! Она даже лифчик носит! Мать говорит, я худая, потому что ем плохо». Маня оделась, умылась. Заглянула в кастрюлю, укутанную старым платком. Достала несколько теплых картофелин. Налила молока в кружку. Отломила ломоть хлеба. Поела. И пошла в комнату заканчивать свой доклад.

Вечером в классе шли последние приготовления к заседанию клуба «Прометей». Сегодняшнюю тему «Про артистку Монру» предложила Маня. Название темы Антонида Екимовна идеологически подправила и написала на доске: «Американская актриса Монро и ее трагедия в капиталистическом мире».
Ведущая Надя Лапина, которую все звали Лапой, раскладывала в нужном порядке пластинки для музыкального фона выступлений, давая инструкции своей помощнице Любе.
Маня должна была выступать первой. Она одна сидела за партой. Перед ней лежал листочек-шпаргалка с датами биографии артистки. Она в который раз повторяла их про себя. Волновалась. Уж скорее бы начинали. Постепенно волнение превратилось в холодный дрожащий студень, какой мать готовила зимой. Он появился сначала в животе, а потом стал расползаться в разные стороны: в ноги, руки, грудную клетку и, наконец, заполнил голову, вытеснив все даты и факты биографии артистки Монро, оставив в беспорядке ненужные слова: шляпа-папа, папа-шляпа.
Маня оглянулась по сторонам. Всё вокруг было чужое. Девчонки тоже были чужие. И Антонида Екимовна отстраненно сидела, просматривала тетради. Маня осталась один на один со своим волнением!
К доске вышла белесая Лапа с накрученной прической а ля Монро, открыла заседание, предоставила слово Мане Хорьковой, как автору темы.
Села за учительский стол. И, подражая учителям, постучала по нему тупым концом карандаша, призывая к тишине, хотя и так было тихо.
Конопатая стеснительная Маня, зажав в потной руке шпаргалку, вышла к доске. Холодный студень дрожал, заставляя дрожать и ее. Она, как на уроке, вытянула руки по швам, подняла глаза в потолок и поняла, что забыла всё, что должна говорить. Забыла и про шпаргалку в руке. В голове бились, ища выхода только слова: папа- шляпа... Маня постояла и сказала:
– Артистка Монро сыграла в фильме «Мне, как папа, нужен шляпа!».
Все засмеялись. Рыжая Маня покраснела и замолчала. Постояла. Потом пошла и села на место. Насупилась. Студень растаял и ушел в пол, осталась пустота, только в висках колотились молоточки: «Ду-ра, ду-ра, ду-ра, ни-ка-ка-я не ар-ти-стка, про-сто ху-да-я ду-ра...»
Антонида Екимовна со своего места сказала, как ни в чем не бывало:
– Да, действительно, эту смешную песенку Мэрилин Монро спела в своем первом фильме, где сыграла в маленьком эпизоде. Потом у нее были интересные и большие роли.
О ее судьбе написал стихотворение молодой поэт Андрей Вознесенский. И показала глазами Наде: «Давай!..»
Надя вышла и громко объявила: «Поэт Вознесенский. «Монолог Мэрлин Монро». Кивнула Любе, и та поставила на проигрыватель пластинку. «Революционный этюд» Шопена.
Зазвучала будоражащая музыка. Надя помолчала и после музыкального вступления с выражением начала:
– Я – Мэрлин, Мэрлин. Я – героиня самоубийства и героина...
Ритмы музыки и стиха не совпадали, но Надя слушала только себя и не сбивалась.
Длинное стихотворение Антонида Екимовна сократила, выбросив места, где слишком много про самоубийство. На всякий случай! Звучащая музыка добавляла в само стихотворение патетику. Надя читала громко, смело и без запинки. Точно так же она могла бы читать Маяковского: «Я земной шар, чуть не весь обошел! И жизнь хороша, и жить хорошо!» Подходя к последним строчкам стихотворения, Надя деловито кивнула Любе. Та заменила Шопена на «Элегию» Массне, в спешке шоркнув иглой по пластинке. И на словах, которые с пафосом выкрикнула Надя: «Я баба слабая, я разве слажу? Уж лучше – сразу!» – низким голосом вступила виолончель. Получился очень выразительный и проникновенный музыкальный переход, как в радиопостановках. Стихотворение прозвучало очень жизнеутверждающе. Антонида Екимовна подумала, что его можно было и не сокращать!
Дослушали «Элегию» до конца. В это время полагалось осознать услышанное и подготовиться к обсуждению.
Эмоциональная «Элегия» только усилила переживания Мани. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.
Музыка закончилась. Стали обсуждать, почему артистка Монро такая несчастная. К обсуждению готовились заранее, поэтому обсуждали активно.
– Во всем виноват капитализм с его гримасами! Там до сих пор есть бедные и богатые!
– А счастье там измеряется только в деньгах! Есть деньги – ты счастлив! Нет – не счастлив! У нас не так!
– А женщину при капитализме просто не считают за человека! Они работают там на самых трудных работах!
– А вот если бы артистка Монро жила у нас, в СССР, то она была бы сейчас жива и счастлива! И сыграла бы в «Бриллиантовой руке»: «Не виноватая я... Он сам пришел!..»
– У нее бы это получилось! Класс!
– И замуж бы она вышла за артиста Вячеслава Тихонова! Он бы ее любил и уважал! – заключила Лапа.
На этой жизнеутверждающей ноте заседание клуба «Прометей» было закрыто.
Стали расходиться.
Антонида Екимовна нежно потрепала уходящую Маню по рыжей голове: «Ты – молодец! Весело получилось. Не затянуто. Мы в следующий раз что-нибудь веселое с тобой подготовим!»
Маня глянула набухшими глазами исподлобья и молча пошла к двери.
Она возилась с одеждой, одеваясь, и ждала, когда девчонки уйдут. Хотелось остаться одной.
Девчонки, весело смеясь и болтая, ушли. Тогда она отправилась домой самой длинной дорогой, чтобы успокоиться и решить, сможет ли она жить после такого позора?
Маня сквозь слезы, смотрела на уличные лампочки, и они тут же растягивались лучами в разные стороны и превращались в мерцающие желтые звезды.
«Ведь уже ничего не поправишь! Если бы это была репетиция! А завтра можно было бы еще раз, по-настоящему! Ах, как бы я спела и станцевала и всё рассказала! Смело, как Лапа сегодня!..»
Маня представила себе, как это будет. Представила себе унылую обстановку класса, окна, за которыми черная пустота, парты, яркую лампочку на шнуре, рассеянных девчонок...
А она, как клоун, скачет и поет про шляпу. Холодный дрожащий студень прыгает вместе с ней, делает руки и ноги тяжелыми и непослушными. А девчонки смотрят с недоумением на ее кривлянье, и Лапа шепчет: «Совсем с ума сошла!»
Как-то всё не так должно быть! Она не может просто так выйти и заскакать!
А как же артисты? Они же в любых условиях, в любом настроении могут представлять и обманывать зрителей, что вот сейчас им очень хорошо или что они сейчас сильно страдают? Я что чувствую, то и показываю. Значит, из меня не получится артистка? Обманывать не могу! И студень не могу прогнать! Может, смелости нет? Вот Лапа – без студня. Так смело, так громко читала! Заучила, как параграф из учебника. Спрашивается, зачем учила? Если сама не поняла, что читает! От ее прочтения – ни холодно ни жарко! Значит, она, хоть и смелая и без студня, но – тоже не артистка!
А какие они, артистки? Какая артистка была Монро? Настоящая или нет? Или только красиво умела закидывать руки за голову и скалиться в улыбке?
А я? Хочу я быть артисткой? Смогла бы я, если бы предложили, повторить сегодняшнее выступление? Так же легко танцевать и петь в классе перед девчонками, как я это делала дома одна, перед зеркалом, перед воображаемой публикой?
Маня шла и думала над ответом. Он многое значил для нее.
И только подойдя к дому, сказала себе: нет, не смогла бы! И не хочу! А почему? Это уже – другой вопрос. Над ним надо думать. А что я хочу? Хочу, чтобы Сенька сделал фотографию, где сольется рыжее солнце с золотом моих волос! А сегодня всё получилось так, как и должно было получиться. И ничего здесь позорного нет. Всё правильно!

***

Проводив учениц, Антонида Екимовна пошла в учительскую. Вошла и удивилась. Учительская была полна народу.
– Что домой-то не идете? Собрание, что ли, будет?
– Михалыча с лаборантом ждем. Вот-вот вернутся. Вы, Антонида Екимовна, ничего не заказывали? – спросил директор Владимир Трофимыч.
– Да нет. Мне, вроде, и заказывать-то нечего. Олешко еще в прошлый раз всё привез.
Она оделась, подошла к двери, оглянулась: «Всем – до свидания!» и ушла.
Владимир Трофимыч проводил ее взглядом. Вот вроде как все деревенские: в шубейке, в валенках, в платке, а вот чем-то отличается. Посмотришь на нее и сразу скажешь: городская. Ох, и много же он их перевидал, училок городских. Каждый год – новые. Разные. Эту-то хоть дети любят, и она – их. А то, бывало, хоть плачь. Волками друг на друга, что училка, что дети! С городскими вообще надо ухо востро держать! Вот в прошлом годе...
Директору вспоминать это всегда было стыдно. Становилось обидно, до боли в сердце. Вот и сейчас он поднялся, набросил пальто с мерлушковым воротником, которое Зинаида ему для солидности в районе купила: «Щас вернусь, пойду покурю...»
И вышел на крыльцо. Стоял, курил и снова растравливал себя воспоминаниями.
...В прошлом годе приехали на легковой машине с новосибирскими номерами, важные, мордатые, в длинных кожанках. Таких польт в деревне отродясь не видали! Заговорили вежливо, но строго: «Вы ведь директор школы? Рады с вами познакомиться! Мы вот работники музея, из Новосибирска. Ездим по деревням, знакомимся с традициями, собираем экспонаты для международной выставки! Есть ли в деревне музей какой или еще что?» А я, как пацан, радуюсь: надо же, серьезные, областные, а со мной, как с ровней, уважительно. Улыбаюсь им: «А как же! Всё есть, гости дорогие! Может, чайку с дорожки?» Тьфу, дурак, ну дурак! – сплюнул директор и покрутил головой. А они: «Нет-нет, спасибо, спешим. Надо еще успеть в соседнюю деревню! Ну и где у вас ваши сокровища деревенские, – смеются, – ведите, показывайте!»
И я, как дурак, повел в наш закуток-музей. Вот, говорю, глядите: вот прялки старые, а вот плуг. Ржавый, но такой больше нигде не увидишь!
Им, похоже, не нравится, а виду не показывают. Один даже пальцем в перчатке потрогал плуг и сказал: «Вещь!» Ну а я радуюсь... Тут второй спрашивает: «А старый религиозный быт отражен в музее?»
Я опять, как дурак, – директор еще раз с досады плюнул и затянулся папиросой, –  а вот сюда, пожалте! Вот все иконы старые в ряд составлены. Этот, как его, быт отражен. Мы с религией боремся как с предрассудком!
Это правильно, говорят, что боретесь! А сами иконы схватили, чуть ли не нюхают и – между собой: «Без базара... ковчег... левкас... кракелюры... золочение... масть прет... Сузунская… Спас Нерукотворный… Самсонов не даст... Осипыч мульку не гонит...» 
Слушаю внимательно, запоминаю. Ученые слова, думаю...
Все иконы обнюхали. «Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных!» – умно так один сказал, я запомнил. «Да какие алмазы!..» – машу я рукой. «Это – иносказательно! – объясняет и дальше: – Хороший у вас музей. На международную выставку можем взять вот эти иконы – показывают – и то думаем: брать – не брать, больно старые, грязные уж очень. Не знаем... Ну да ладно, возьмем! Почистим. На выставке повесим. А внизу – табличку, что это, мол, из музея такой-то школы, где такой-то директор... Как вас по имени-отчеству? Мы запишем. Ну спасибо, дорогой Владимир Федотыч, ах, Трофимыч! Мои извинения! Не расслышал! Сразу после выставки – вернем! Желаем здравствовать!»
Иконы, каждую, в какие-то большие тряпки завернули, погрузились в машину, только их и видели...
«Ох, дурак...» – в который раз ругал себя Владимир Трофимыч. Где-то в сердце оставался комочек боли. И сердце саднило. Ох, как саднило! И было больно и за свою глупость, и из-за осознание себя вечным дураком из-за этой глупости. Как жить с этим? О-хо-хо-о-о-о...
Директор тяжело и глубоко вздохнул, бросил окурок в сугроб, повернулся, чтобы вернуться в школу, но услышал шум мотора. Оглянулся. Яркие фары радостно светили и приближались по дороге к школе!
– Олешко! Едет! Дорогой ты мой!.. – никогда еще Владимир Трофимович не был так рад его возвращению. – Ох, да быстро так приехали! Ох, молодец, Олешко! Ох, удружил!
Обиды и раскаяния мгновенно забылись! До следующего раза.
Директор выскочил на дорогу навстречу машине. За стеклами кабины уже были видны улыбающиеся лица лаборанта и шофера.
В школе тоже услышали звук мотора, и Пал Максимыч с физруком уже бежали к машине помогать разгружаться.
Олешко запрыгнул в кузов и оттуда подавал в протянутые руки картонные коробки, круглые жестяные банки с фильмами, карты, свернутые в рулон, и всякую мелочь...
Всё это тащили в школу. Директор терпеливо ждал около кабины.
– Дали? Привез? – спросил он Олешко, когда тот перепрыгнул через борт кузова.
– Ну... Как не дать! Я там... ого-го... Щас!
Лаборант вытянул из кабины еще одну коробку и передал директору. Тот бережно принял ее: «Давай, Колька, за мной!» И шоферу: «Михалыч, быстро становь машину и давай к нам. Не тяни кота за... сам знаешь, за что!» – хохотнул директор и осторожно понес коробку в школу.
– Я – как солдат! Сорок секунд, и готов к марш-броску, – радостно прокричал Михалыч, заводя машину.
Директор заглянул в учительскую.
– Так, разбирать всё будем завтра! Лидия Кузьминишна, вы чего ждете? Всё завтра, я сказал. Завтра, завтра, завтра…
Накинул на химичку пальто, сунул ей в руки платок, портфель и подтолкнул к двери. 
– Всё завтра! До свидания, Лидия Кузьминишна! Идите домой! Вас сын ждет! Голодный!
Химичка ушла, завязывая на ходу платок и бормоча: «Ну точно... начну самогонку гнать...»
Пришел, гремя ключами, краснощекий огромный шофер Михалыч, он же завхоз.
– Я дверь закрыл. Вроде все наши на месте.
– Ну что? Все в сборе? Р-рота-а! Слушай мою команду-у! Стр-ро-ойсь! Шаго-ом а-арш! Ать-два!.. – весело командовал директор. – А где у нас Максимыч с огурцами-помидорами?
– Я зде-есь! Уже всё готово-о! Вас жду-у! – тонким голосом прокричал из открытой двери кабинета директора старенький Пал Максимович.
– Давай, мужики! Ходу! Рядовой Олешко!
– Й-я!
– Запе-евай!

Есть по Чуйскому тракту дорога,
Много ездит по ней шоферов... ать-два…

И мужики отправились строевым шагом в кабинет директора, где раз в месяц, по приезде лаборанта Олешко из района, они устраивали себе такой долгожданный мужской праздник!