Матесонов ключ

Станция называлась «Матесонов ключ».

Это название было привычным, незаметным, неважным - так с годами перестаёшь вздрагивать, когда кто-то называет твоё имя в разговоре, хотя в детстве любое упоминание казалось прикосновением к шее чего-то мокрого и холодного, особенно если называли полным именем и говорили предвещавшим недоброе голосом. Только, пожалуй, пассажиры поездов дальнего следования, минуя станцию на раздражающе медленной скорости, смотрели в окно и думали: что за ключ? кто был этот Матесон?

Когда-то давно всё действительно началось с ключа, с маленькой ямки, выложенной мокрыми камнями, на которых плясала и пела весёлая ледяная вода. Рядом с этой водой привольно росли кусты, трава и цветы, а затем и маленькие огородики, и плодовые деревья. Потом возникла деревушка, возможно, среди её жителей и был тот самый Матесон. Потом рядом с деревушкой почитатели прогресса воздвигли свой неминуемый алтарь - кирпичный домик, мимо которого раз в сутки проползал чёрный лоснящийся паровоз, клокочущий паром и плюющийся копотью. А прогресс, как это часто бывает, проклял своих почитателей милостью: одна колея превратилась в сотню запутанных путей, которые огромной паутиной раскинулись вокруг гулкого стеклянного вокзала. Тупики, горки, светофоры и семафоры, подземные и надземные переходы, слепящие прожекторы и кашляющие громкоговорители были раскиданы по всему пространству щебневой пустоши, как фишки в непонятной игре. И тогда те же самые почитатели прогресса поставили среди путей другой алтарь, дань сентиментальности и вины: в кругу низенькой ограды стояла статуя девушки, машущая рукой проходящим мимо составам, а по бокам от неё росли два раскидистых куста сирени.

Тав знал, что вокзальная сторона была сценой: там прохаживались хорошо одетые люди с сумками, туда направляли пассажирские поезда с вымытыми стёклами и машинистами в белых рубашках - поезда из далеких больших городов, носившие на себе однозначные номера, как будто короны и ордена. Там, на перронах, можно было даже купить лимонад или мороженое. Там и работники станции были другие, чистенькие, вежливые. Его, Тава, сторона была закулисьем - со всем рабочим людом, со всей машинерией, с привычной темнотой и нечистоплотностью, с запахом сигаретного дыма и вещей похуже. Тава это устраивало, он знал, что на светлый чисто выметенный перрон, на ту сторону он всё равно бы никогда не попал.

За это надо сказать спасибо его родителям, которым удалось создать такое несуразное чадо: высокого, широкого и медленного парня, получившего от отца-забияки кулаки, способные измельчить мрамор в крошку, и неповоротливый язык, а образованная, как назло, мать умудрилась наречь его Октавианом. Уста ровесников, подправляемые теми самыми кулаками, сначала милостиво сократили Октавиана до Октава, и затем остановились на Таве. Дальше сокращать ненавистное имя было уже просто некуда.

Школьное учение Таву не далось, а потому не было и надежды, что поддастся ещё хоть какая-то наука. Но совершенно случайно парень оказался на железной дороге, и её тайны, её неисповедимые во всех смыслах этого слова пути открылись перед ним ясно, как день. Паутина путей, загадки стрелок с их чётными и нечётными номерами не представляли для него никакой сложности. Он разбирал смысл судорожного кашля, вырывающегося из громкоговорителей так, как будто свободно владел ещё одним языком. Его каменные ладони легко расцепляли вагонные сцепки, широкая грудь не обращала внимания на задымленный, полный копоти воздух, нос и не думал морщиться от запахов креозота, мазута и разных непотребных вещей, перевозимых в цистернах. Теперь, став машинистом, он боялся всего двух вещей: выходных дней, когда он вынужден был сидеть дома вдали от поездов и слушать разглагольствования матушки о славе Древнего Рима, и дежурства Хромого Пита.

Объяснить это было невозможно, но именно в те дни, когда дежурным по станции становился Хромой Пит, начинали происходить странные вещи. У обходчиков терялись инструменты, машинисты принимали красный сигнал за зеленый. Сэм, помощник Тава, как-то заблудился в подземном переходе, ведущем к вокзалу, и полчаса не мог выйти на поверхность. Сам Тав однажды обнаружил, что взятые им в дорогу бутерброды буквально за пару часов покрылись пушистой серой плесенью. Всё это было необъяснимо, но и найденное лекарство от беды обосновать было ничуть не легче: никто не говорил, каким образом, но выяснилось, что от бед помогает только одна вещь - нужно надеть носок с левой ноги на руку гипсовой девушки, которая машет поездам из крошечного сквера с сиренью.
Начальник станции крыл служащих последними словами, грозил удерживать из жалования, умолял пощадить репутацию станции в глазах пассажиров, тех самых, из поездов с чистыми окнами - напрасно. Каждый раз перед дежурством Хромого Пита рука статуи оказывалась одета в полосатое или просто буро-темное подобие рукавицы. Статую было не жалко - её лицо все равно раскрошилось от времени и дождей, в складках одежды лежала копоть. Кого она изображала, никто не знал.

Тав, надо признать, практически никогда не прибегал к этому странному обряду, и не потому, что ему было неловко перед гипсовой девушкой или жаль носков. Он верил, упрямо и твердолобо, что его мастерство машиниста должно победить все странности мира. Хромой Пит, вредный старикашка с белым пухом седых волос, если так подумать, не мог влиять на бутерброды, на ориентацию Сэма в пространстве или на тот факт, что обходчики вечно теряют свои инструменты. И пусть каждый раз происходило что-то странное, Тав продолжал игнорировать эти странности и доказывать самому себе, что в мире железа и щебня не может быть ничего магического.

Так было до тех пор, пока Тав, выводящий состав в вечерний рейс, не увидел краем глаза между сиренями двух смутно белеющих девушек. Оборачиваться было поздно, но он уверенно сказал себе, что ему померещилось: несчастный кусочек природы находился в самой гуще путейного парка и от вокзала туда было никак не добраться.
И все же он явно увидел две фигуры. Одна привычно вскидывала руку, обрезанную на уровне запястья чьим-то сливавшимся с сумерками носком, а вторая подавленно стояла рядом, обхватив себя за плечи.

***
Лили спала очень долго. Ей и раньше случалось проспать года два или три подряд, но этот сон был гораздо длиннее и тяжелее. Наверное, так спят люди, когда болеют: ей казалось, что её тело придавлено невыносимой тяжестью, что грудь не может подняться для вздоха, а вся кожа горит и чешется от прикосновения чего-то ядовитого. Даже во сне ей было страшно.
А затем она проснулась - как всегда, в Ветреную ночь. Наверное, Ветреная ночь этого года была сильнее Ночей всех предыдущих лет. Своим безжалостным ветром она сдула с Лили морок кошмарного сна и обрушила на неё ещё более кошмарную реальность.

Когда Лили раскрыла глаза, её сразу ослепила многократно повторяющаяся вспышка огня и оглушил невероятный грохот. Это не был животворный грохот грозы, которую всегда ждёт только что проснувшееся тело. Грохот не только бил в уши, но и заставлял её ноги дрожать, как будто снизу в судорогах корчилась земля и разверзались пропасти. Воздух был отравлен тысячей мерзких запахов, но ужаснее всего был запах железа, заставивший Лили ощутить вкус крови во рту.
До самого рассвета она в страхе отшатывалась от грохочущих вспышек и непонятных полных угрозы завываний, изредка проносящихся в ветреном воздухе. Утро явило её взгляду мёртвую пустыню, засыпанную мелкими острыми камушками, как будто где-то неподалёку произошёл обвал, и рассыпались на крошечные фрагменты огромные горы. А среди этих камней неспешно ползали чудовища - железные ящеры, юные, с чистой сверкающей чешуёй, и старые, покрытые узорами шрамов и пылью времени. Эти ящеры выглядели такими тяжёлыми, такими сокрушительными, что Лили стало дурно. Ей снова показалось, что эта тяжесть сокрушает её саму, её Зелёную душу.

Она проснулась. Впереди весна, её радостный труд и её счастливые усилия, но Лили не уверена, что способна на эти усилия. Она оказалась заперта на маленьком клочке земли, с которого не может уйти: вокруг была низенькая, но непреодолимая ограда из железа, а за ней угодья ящеров, покрытые страшным каменным крошевом и бесконечными линиями, скудно блестящими под солнечными лучами, - наверное, следами когтей или шипов.
Даже ключ, тот самый Матесонов ключ не виден. Лили лишь чувствует его. Ее корни слышат в глубине сотрясаемой чудовищами земли тоненькое, плачущее эхо капель воды. Лили тоже плачет. Из невидимых глазу отверстий на стволе сирени сочатся душистые капли.


***
Через три дня снова наступило дежурство Хромого Пита, и Тав снова увидел второй силуэт рядом со статуей. Правда, в тот день он не выспался, а Пит опять отправлял его состав с девятнадцатого пути. Девятнадцатый путь, проходивший как раз мимо гипсовой девушки и её «двух метров природы», как звали железнодорожники скверик с сиренями, был несчастливым. На нем происходило больше чертовщины, чем на всей остальной станции: ломались стрелки, срывало крепления у цистерн, заезжие машинисты с завидной регулярностью умудрялись съезжать в тупик, а вместо диспетчерского «движение разрешаю» постоянно слышалось «запрещаю», как равно и наоборот.
Тем не менее, на следующий день вернувшийся из рейса Тав, хотя устал, как собака, и перепачкал штанину в мазуте, решил навестить гипсовую девушку. Не могло ему дважды померещиться одно и то же!

Стояли первые по-настоящему весенние сумерки, когда даже щебень пахнет как-то особенно, пряно и волнующе, внушая мысль о странствиях без багажа, о свободном блуждании налегке. Закат цвета тыквы догорал в стеклянных стенах вокзала, прожекторы звенели от натуги и лили неживой белый свет, поэтому было видно, что никого тут, на «двух метрах природы», нет и не было. Но стоило Таву развернуться, как боковым зрением он заметил вторую фигуру.

- Эй! - воскликнул он.
Девушка была одета во что-то светлое, волосы у неё были тёмные, а глаза непонятного цвета. Это всё, что заметил Тав. Гораздо больше его удивило выражение затравленности и гнева на её лице - как будто когда-то он обидел эту девушку и она все ещё сердилась на него.
- Ты откуда здесь? - спросил он.
- А ты откуда? - эхом ответила она.
Ее голос был какой-то странный, глуховатый - как шорох листьев ветреной ночью.
- Я здесь работаю, - ответил Тав.

Ему никогда не удавалось по-человечески беседовать с девушками. Пока его мозг буксовал среди уймы слов, среди которой поди подбери нужные, девушки начинали хихикать и переглядываться. Тав не понимал, что в нем такого смешного, и внутри него начинал ворочаться неповоротливый гнев, который никогда не успевал обрушиться на обидчиков. Эта девушка не хихикала, но сразу было видно, что с ней что-то не то - может, у неё такой же медленный ум, как у него самого?

Девушка внимательно оглядела рабочую куртку Тава, задержалась взглядом на пятне мазута и сказала:
- Ты, наверное, наездник?
- Что?
- Наездник на ящерах.
- Знаешь что? - сказал Тав. - Я всё понимаю, но это не дело, тут прятаться. Не хочешь туда, откуда ты сбежала, я могу понять. Но давай я тебя отведу хотя бы за пределы станции?

Девушка смотрела на него прямым взглядом, от которого ему было не по себе. Это был молчаливый взгляд, если такие бывают. Взгляд, полный тишины и времени. Пусть она не доставала Таву до плеча, но любому станет неловко наедине с безумцем.
- Там, чуть подальше, есть забегаловка дяди Себа, - продолжил Тав. - Он никогда ни о чем не спрашивает, только знай наливает кофе. Я дам тебе денег, хочешь?
- Я не могу уйти, - пожала плечами девушка.
- Знаешь что? - начал сердиться Тав. - Пошли-ка!

Он взял девушку за руку и потянул за собой. Всё-таки вокзал - не место для всяких бродяжек. Его остановил даже не звук, который было почти не расслышать - скорее, дрожь боли другого существа, которая передаётся незаметно, и слышать её гораздо лучше умеют те, кто не силён в словах. Обернувшись, он увидел, что девушка задела босой ногой столбик ограды, и теперь из царапины каплями сочилась кровь. Тав на мгновение выпустил её руку и отвернулся, почему-то ощутив неловкость и страх, а когда посмотрел снова, девушки не было. Нигде. Даже за спиной гипсовой статуи.
Тут впору было помутиться головой. И пусть смеркалось, но Тав готов был поклясться: кровь у девицы текла зелёными каплями.


Трудно быть молчаливее, чем Тав обычно, но на следующие несколько дней его молчание стало гробовым. Было очевидно, что в его голове сидит одна большая мысль, которую трудно разглядеть со всех сторон. Самый страшный вопрос, терзавший Тава, звучал так: не сходит ли он с ума? Он даже попробовал спросить Сэма:
- Тебе не кажется, что в последнее время я стал странным?
- Ты всегда такой был, - последовал ответ.

Проводя составы мимо скверика со статуей, Тав отчаянно косил глазами в другую сторону. И всё же ему мерещилась белая фигура, другая, не гипсовая: то в отражении в стекле, то на фоне других вагонов, то где-то на краю зрения. Если он и был нормален раньше, то теперь определённо стал сходить с ума.

Он несколько раз наведался в скверик. Ничто не указывало на присутствие бродяжки: не было ни мусора, ни следов ночевки, ни даже чистого пятна на грязном постаменте статуи - присесть там больше было некуда. Свет дня, пробиваясь сквозь тусклый вокзальный воздух с его примесями, доказывал Таву здравость его ума. Но сумерки, неверный рассвет или ночь являли его взгляду двойственность белой фигуры между кустами, и он не мог ни поверить себе, ни засомневаться в том, что она, та странная девушка, всё-таки здесь.

Когда пошел первый весенний дождь, Тав был недалеко от скверика. Он любил дождь, запах мокрого перрона и щебня, чисто вымытые бока цистерн, напоминающих большие игрушки: пыль и копоть, покидая их поверхность асфальтово-серыми потёками, являли взгляду весёлые цвета - жёлтый, зелёный, голубой.  Не повредит немного влаги и сиреням, подумал Тав, и тут же увидел среди кустов светлую фигуру. Девушка сосредоточенно водила пальцем по ветвям и иногда поднималась на цыпочки, чтобы дотянуться до самых верхних побегов.

- Опять ты, - сказал Тав, подходя к ней. А потом зачем-то спросил: - Как твоя царапина, зажила?
Девушка обернулась.
- Ты больше не будешь меня отсюда выгонять?
Как ни старался Тав, он не мог осознать или запомнить облик девушки. Ее одеяние казалось ему белым в сумерки, но сейчас выглядело зеленоватым, глаза притягивали его своим выражением, совершенно отвлекая от вопроса их цвета, а волосы просто сливались с серой корой сирени у неё за спиной. Тав вдруг подумал, что нет такого закона, который запрещает людям здесь находиться. А если и есть, то пусть этим занимается служба безопасности вокзала.
- Не буду, - покачал он головой. - Как тебя зовут?
- Лили, - сказала девушка.
Она не спросила в ответ, как зовут его. Тав не обиделся, он давно привык, что девушек это не интересует. Но разговор хотелось продолжить, и он спросил, кивнув на куст:
- Скоро расцветёт, как думаешь?
Лили встревоженно посмотрела на него:
- Ветреная ночь была, - начала она перечислять, - Первый дождь был. Теперь нужны Первый жаркий день и Первая песнь соловья. Но я не уверена... Я не чувствую...
Она зачем-то посмотрела на свои руки.
- Я поняла, что это не ящеры, - пробормотала она. - Это какие-то чудовищные механизмы, двигающиеся железные повозки. Каждый раз, когда они проезжают мимо меня, я как будто старею. Как будто они сокрушают мою душу.
- Ерунда, - заступился за поезда Тав. - Это лучшее изобретение человечества! Поезда мощны и послушны. Они как кони, только  выносливее и безотказнее. А если говорить об экономии...

Он прервал сам себя. Вряд ли девушкам интересно слушать об экономии. Но, как ни странно, Лили смотрела на него очень внимательно, как будто бы прислушивалась не к его словам, а к нему самому. Разве так бывает? Он ответил ей таким же внимательным взглядом, и вдруг сознание его помутилось. Наверное, Тав и впрямь сходил с ума, потому что ему вдруг на мгновение показалось, что он стоит посреди леса, светло-зелёного, словно листок салата, усыпанного миллионами белых цветов. Выныривая из галлюцинации, пахнущей тополиными почками, Тав вдруг осознал, что глаза у Лили тоже светло-зелёные, и что у людей таких глаз не бывает.

- Кто это тут шляется? - раздался над его ухом дребезжащий старческий голос.
Хромой Пит никогда не бывал нигде, кроме своей конуры на вокзале, а вот поди ж, принесла его нелёгкая. Тав с ненавистью взглянул на его короткую фигуру, трость, на которую он опирался, на неопрятные седые волосы.
- Тут нельзя курить! - прокаркал Пит.
- А я и не курю, - угрожающе ответил Тав.
Хромой Пит смотрел куда-то за его спину, и Тав понял, что сейчас он придерётся к присутствию здесь Лили. Но старик развернулся и поковылял прочь, стуча тростью. При этом он бормотал что-то о современной молодёжи, которая, по его мнению, была слишком дерзкой и ничего не понимала.
Как и следовало ожидать, Лили исчезла.

Когда случился первый по-настоящему летний тёплый день, Тав сразу вспомнил о Лили. Серые ветви сирени покрылись нежными листочками, и Тав не мог отделаться от мысли, что листочки вылезли именно в тех местах, где Лили касалась веток.
Вчера на станции дежурил знакомый Таву врач, и Тав сначала хотел пойти и спросить насчёт видений и галлюцинаций. Потом передумал: мало ли, вдруг переведут из машинистов в обходчики? Была и ещё одна причина: почему-то мысль о видении, принимавшем форму зеленоглазой девушки, грела ему душу, и он совсем не хотел становиться нормальным.

В сумерки он не сразу заметил Лили, потому что она сидела на постаменте статуи, светлая на светлом. А она не сразу заметила Тава, потому что сидела, закрыв глаза и склонив голову набок, как будто прислушиваясь.
- Что слушаешь? - спросил Тав.
- Ключ, - ответила она, открывая глаза. - Песню Матесонова ключа.
- А я думал, ключ - это выдумка. Ну, знаешь, чтоб школьникам было о чем писать доклады, когда им задают изучить историю города.
- Он там, - Лили указала себе под ноги. - Он плачет о том, что давно не видел света.
Возможно, это был странный вопрос, но Тав должен был наконец его задать.
- Ты кто? - спросил он.
- Я - Зелёная душа, - ответила она.
- Ты - сирень, верно? - высказал Тав свою безумную догадку.
- Я сирень, - согласилась Лили. - Но всё немного сложнее. Я не всегда ею была, и не всегда буду. Я больше, чем сирень. Я была раньше, и буду позже.
Таву надо было сказать, что это всё полная ерунда. Что Лили безумна. Что так не бывает. Вместо этого он сказал:
- Хочешь, я прокачу тебя в кабине машиниста?

 Чтобы Лили смогла попасть в кабину поезда, минуя ограду и острый щебень, Таву пришлось нести её на руках. Она была совсем не тяжёлая, от неё пахло дождём и почему-то леденцами от кашля, которые Тав очень любил в детстве. Подумав, он решил, что это наверняка оттого, что леденцы делали из полезных трав.
Лили села на потрепанное кожаное кресло и нахохлилась, как мокрый воробей. Ее растерянные глаза скользили по грязно-желтой приборной панели, по пыльному стеклу, по старому термосу Сэма в жёлто-голубую клеточку. Она явственно ощущала враждебный голос железа, но он был приглушён и не причинял ей боли. Впрочем, приятного тоже было мало: от сухого и безжизненного воздуха внутри кабины саднило в горле и чесались глаза. За дверью сзади что-то гремело и рокотало так, что она практически не слышала голоса Тава. Лили не оставляло ощущение, что её проглотило чудовище, и этот гром - рычание, рождающееся в его нутре, совсем рядом с ней. А возможно, не рычание, а просто урчание в животе, готовом проглотить, пожрать что угодно.

Но Тав был спокоен и даже радостен, и это её утешало. Оказавшись на своём месте, в своём кресле, он перестал казаться большим медведем, вышедшим из леса и заблудившимся в недружелюбном городе. Плечи расправились, взгляд стал острым. В его движениях появилась красота - такая, какая всегда бывает в руках умелого кузнеца, или в ногах замечательного танцора, или в теле человека, который знает, как пройти по верёвке, натянутой над пропастью, и не упасть. Лили и подумать не могла, что можно так уверенно и красиво переключать эти странные рычаги и кнопки, подносить ко рту переговорное устройство, совершать тысячу маленьких, привычных и необходимых движений. Когда состав медленно и аккуратно тронулся и пейзаж за стеклом пошатнулся и будто упал назад, Лили ахнула и вцепилась в подлокотники кресла. Тав только улыбнулся ей уголком рта и сказал:
- Нам недалеко. Жаль только, что мы идем по девятнадцатому пути.

Несчастливый девятнадцатый путь разворачивал перед Тавом свою двойную ленту, заманивая в ловушку. Свет встающей луны, ещё смешиваясь с закатным отсветом, бежал по рельсам, обгоняя и дразнясь. Вдалеке вспыхнул треугольник - фара и буферные фонари какого-то идущего навстречу состава, - как будто аскетичное созвездие из трёх звёзд, одной яркой и двух более тусклых. Тав вдруг нахмурился:
- Такого не может быть.
Девятнадцатый путь и дежурство Хромого Пита. Ещё и в полнолуние. Наверное, стоило надеть носок на гипсовую руку статуи.
- Дежурный, дежурный! - зарычал в микрофон Тав. - Что это происходит на девятнадцатом? Вы там с ума посходили?
Краем глаза он увидел белое лицо Лили, и его захлестнуло чувство вины, как захлёстывает нерадивого купальщика слишком большая волна - не сразу насмерть, а обещая долгую и мучительную смерть: никак не выплыть, хотя тело ещё пытается обрести равновесие, лёгкие ещё пытаются вздохнуть.

Яростно-белые огни летели навстречу, и их свет смешался на рельсах с лунным лучом, разлив на изъезженной стали белое молоко.
От скрежета сработавших тормозов ломило в зубах, но Тав знал, что это не поможет. Он повернулся к Лили и увидел, что она внимательно смотрит куда-то вбок, в темноту деревьев вдоль пути. Наверное, хорошо, что не вперёд, в сияющий треугольный зёв катастрофы.
- Лили, - хрипло сказал он. Сколько всего он хотел бы сказать, если бы умел! Если бы он не был тем, кто он есть - неповоротливым увальнем с языком, похожим на кусок мяса из мясной лавки! Если бы только ему были подвластны слова!

Лили прочитала их в его глазах. А затем она крепко взяла его за руку и что-то произнесла. Он не расслышал.
Вспышка света была такой яркой, что она ослепила Тава через закрытые веки. И больше он ничего не помнил.


***
Тав никогда не задумывался всерьёз над концепцией ада и рая. После той скудной, равнодушной жизни, которую он и ему подобные вели на земле, было бы несправедливо ожидать ада, и совсем уж издевательским казалось обещание рая. Разве можно заслужить небесное блаженство, ожесточаясь с каждым днём от бедности, тяжёлого труда и невозможности любви? В жизни таких, как он, воображение и надежда умирали гораздо раньше других чувств.

И всё же он оказался в раю. Он лежал на зелёной лужайке, вокруг которой склонились шелковистые ивы. Где-то журчала речка, перетекая по камням, и даже по журчанию было ясно, какая прохладная и чистая в ней вода, дул ветерок, заставляя качаться белые цветущие ветви и чашечки белых тюльпанов. Над цветами летали бабочки и пчелы, у реки пели лягушки. Картину бело-зеленой безмятежности омрачал только тот факт, что у Тава ужасно болела голова. Разве в рай попадают с головной болью?

Когда ему удалось немного повернуть голову и справиться с подступившей тошнотой, он увидел ротонду из белоснежного мрамора, оплетённого усиками какого-то вьюнка. Внутри ротонды стояла статуя, похожая на одну из полураздетых греческих богинь - такие изображения всегда смущали Тава. Он быстро отвёл взгляд и увидел совсем уж неожиданное: чуть поодаль, покосившись и неловко сложившись суставами, стоял его поезд - грубое, грязное и невообразимое огромное творение человеческих рук. Лишенный опоры на рельсы, он страшной тяжестью попирал эту нежную траву, вдавливаясь колёсами в плоть земли, уродуя и терзая её. Теперь Тав понял, что имела в виду Лили, когда говорила, что поезда сокрушают её душу. Но вместе с тем ему стало жалко эту несчастную громадину, скорбно застывшую в нескладной позе там, где ей было не место - совсем как ему самому.

Лили он не видел, но слышал её голос где-то за ивами. Она жалобно оправдывалась перед кем-то, кто разговаривал совсем как Хромой Пит. Не может быть, чтобы этот старый хрыч тоже оказался в раю!

- Глупая девчонка! - сердился кто-то, похожий на Пита. - С тобой ничего бы не случилось! Зачем ты притащила сюда это уродливое железное чудовище с его грязным повелителем?
Что ж, приятно, когда тебя называют повелителем. На остальное можно не обратить внимания.
- Но ведь могло быть крушение, господин мой, - тихонько возражала Лили. - И потом, там была дверь на другую сторону! Иначе я не смогла бы перенести нас сюда.
- Двери на другую сторону делаются не для этого, - продолжал кто-то. - Они для нас, а не для таких, как он.
- Тав не заслуживает... - начала Лили, но её перебили.
- У меня есть план для каждого из них, - злился голос. - Каждое колесо этих проклятых машин однажды сойдёт с рельсов, сломается, перегреется, наедет на препятствие, которое не сможет преодолеть. Они заслуживают этого, их ждёт крушение. Они все сгорят в огне, их всех сокрушит их собственное железо! И ты посмела вмешаться в мой план!
- Добрая госпожа поняла бы меня! - тихо и упрямо сказала Лили.
- Госпожа больше всех пострадала от огня и железа! Не смей упоминать о ней, девчонка! Ты, лишённая жалости, убирайся под землю, туда, где тьма и жар, от которого трескаются ветви.

Тав подумал, что нужно выручать Лили, но вместо этого опять отключился, провалившись в боль и небытие. Напоследок он только успел подумать о том, что не называл ей своего имени.

Лили знала, что иногда повторяются сны, но теперь повторялось её пробуждение: она снова была во мраке, и вокруг снова стоял грохот, и сотни нестерпимых вспышек огня слепили её глаза. Только теперь воздух, бешено веющий от пролетающих мимо составов, был не промозглым, а тошнотворно-тёплым, пахнущим камнем, землёй и резиной. Лили чувствовала тонны камня над своей головой, и шорох земляных червей в земле, и злую монотонную песню бегущего в толстых проводах электричества. Ни солнца, ни воды. Ее руки и ноги ослабели, и она не могла встать, а слепые поезда всё проносились и проносились мимо неё, овевая мертвящим ветром.

Лесной господин посчитал, что она совершила преступление. Лили знала, что жизни людей коротки, словно цветение подснежника ранней весной - вот он с трудом пробился сквозь снег и старые листья, вот покачал головкой на ветру и сразу же уступил место другим цветам, другим травам. Но в том большом, молчаливом и вечно испачканном человеке она слышала что-то, как слышала  Матесонов ключ, замурованный в бетонную трубу на глубине. Это был голос доброты и тихая, ему самому неведомая жажда чуда - именно поэтому он и разглядел её, Лили. Она так хотела его спасти, что у неё достало сил перенести не только его, но и весь состав с цистернами и платформами, почтовым вагоном и зерновозом. Она не знала, что так сильна. Впрочем, теперь её сила исчерпана до самого донышка.
Лили свернулась где-то на заброшенной платформе метро и закрыла глаза.

Ей снилось что-то из прошлых жизней, из прошлых корней и ветвей. Вероятно, это было очень давно, и она была чем-то вроде шиповника - подобно спруту, она заполонила тогда целый лес своими колючими побегами, которые злорадно расцветали нежнейшими розами, до которых никто не мог добраться.

Кажется, там ещё был какой-то замок, и разные рыцари пытались до него добраться, а она не позволяла им. Интересно, почему? Она не помнила, чтобы на то была её воля. Наоборот, ей казалось, что она жалела их - когда они, став совсем белыми от потери крови, опускались среди её побегов и смотрели на её розы ничего не видящими глазами. Она помнила их руки, красивые руки с длинными пальцами, которые в неосознанной судороге сжимали меч, или бессильно ложились на грудь, или в последнем усилии тянулись в направлении того недосягаемого замка, куда им всем так хотелось попасть. Почему она мешала им? А может быть, это была не она, а кто-то из её сестёр - иногда так трудно отделить себя от другого, когда вы переплетены корнями в глубине земли. Во сне Лили один и тот же рыцарь раз за разом поникал под её колючие ветви, и складки синего плаща напоминали море, на фоне которого плыли розовые облака роз...

Когда Лили открыла глаза, движение поездов уже прекратилось. Наверное, в царстве ночи действительно наступила ночь. Точнее, люди перестали поддерживать иллюзию дня при помощи ламп и ушли домой спать. Не было больше грохота и гудков. Слышался только стук капель воды, шуршание обитателей тоннелей и напряжение скалистой тверди, годами нависающей над хитроумными людскими ходами в неудобном положении, вызывающем усталость даже у камня.

Темнота дрогнула и выпустила из себя фигуру в бледно-голубом свечении. Лили подумала, что она все ещё не проснулась, потому что фигура была одета в доспех, окутана синим плащом, а перед собой в обеих руках сжимала рукоять огромного меча.
- Так это твой сон я увидела? - спросила Лили, садясь.
- Последний сон, от которого я так и не могу проснуться, - ответил рыцарь.
Он говорил слабым голосом, и глаза его были бледны под полуопущенными веками, как будто он все ещё лежал там, среди колючих лоз. Впрочем, наверное, так это и было.
- Это не я была шиповником, - с облегчением заметила Лили.
- Нет, ты была орешником. Ты стояла в стороне и тебе была безразлична наша судьба, - осуждающе произнёс рыцарь.
- Но зачем вы все рвались туда, в тот замок? - спросила Лили.
- Мы думали, что там нас ждёт любовь.
- Но она могла и не ждать.
- Тем охотнее мы рвались туда - чтобы узнать, наконец, там ли она.

Призрак подошел, точнее придвинулся, ближе. Теперь Лили могла разглядеть золотой узор на синем плаще, синий тусклый камень в навершии меча и суровые складки около прекрасных неживых губ.
- Ещё пока несуществующая, предстоящая любовь манит гораздо сильнее, - сказал печально рыцарь. - Если бы ты была человеком, ты бы поняла, о чем я говорю.
- Я больше не орешник и я не знаю, где твой лес, - виновато ответила Лили. - Я не могу тебе помочь.
Призрак заколыхался в воздухе от гнева и тоски.
- Ты не поняла, дитя природы? Мой лес был здесь. Точнее, там, наверху, где солнце.

Только теперь Лили поняла, что прошло много столетий с тех пор, как этот рыцарь заснул смертным сном, имея достаточно мужества, чтобы не тянуться застывающей рукой в сторону замка, где среди цветов и паутины, как мушка в янтаре, застыла в покое и ожидании великая любовь. Да и замка уже давно не было.
Лили вдруг почувствовала холод и усталость.

- Прости, - сказала она. - Я не помогу тебе, а ты не поможешь мне. Этот склеп ничуть не хуже любого другого.
- Ну уж нет, - рыцарь скривил красивые мёртвые губы. - Я предпочёл бы свой склеп, чтобы над входом был мой герб, а над моим телом высекли изваяние лежащего воина, в ногах которого лежит верный пёс. А здесь никакого покоя, уродство и полно нищих.
- Тогда тебе нужно было искать любовь где-нибудь поближе, - сказала Лили, закрывая глаза.

Ей хотелось, чтобы призрак испарился. Но тот впервые за сотни лет нашёл того, кому можно исповедаться.
- Знаешь, дитя природы, - заговорил он глухо и как будто смущённо, - однажды у ручья я встретил прекрасную девушку по имени Розалинда. Это она надоумила меня отправиться искать замок. Я надеялся, что в замке жила она сама.
- Ты предпочёл пойти искать неизвестное счастье вместо того, чтобы взять Розалинду за руку и увести с собой? - спросила Лили.
Рыцарь не слушал ее.
- Ее смех сливался со звоном воды. Я и теперь бываю у этого ручья, чтобы вспомнить её смех. Только теперь ручей томится под землёй, как ты и я.
Лили внезапно открыла глаза и вгляделась в бледные черты призрака.
- Ручей под землёй? Ты знаешь, где он?

Тав проснулся у себя дома, живой и здоровый, не считая головной боли. Когда он пришёл на работу, оказалось, что там всё спокойно и буднично: никто не разговаривал о крушении, никто не терял грузовой состав. Всё было по-прежнему, и только Лили у сиреней не оказалось.
Не было её и на второй день. Тав клял себя последними словами за то, что не догадался спросить, можно ли как-то связаться с ней, вызвать её из этой самой сирени. Может быть, она обиделась на него и теперь не желала иметь с ним дела? Он вроде бы не говорил ничего обидного, но разве поймёшь девушку...

Устроив настоящее расследование, Тав прошёлся по девятнадцатому пути до того места, где по его расчётам должно было случиться столкновение. Он помнил, что Лили говорила что-то про двери, но никаких особых дверей, разумеется, он не встретил. Не было и следов крушения.
Хромой Пит, столкнувшись с ним около вокзала, скорчил отвратительную гримасу, но это не являлось чем-то необычным.

Наступил третий день, и Тав почувствовал, что в его голове как будто проложили настоящий путейный парк с развилками, по которым катались раздражающе одинаковые вагончики мыслей: если крушения не было, значит, Лили его спасла? Если Лили его спасла, значит, она действительно спорила тогда с кем-то в раю и была сослана в какое-то подземелье? Значит ли это, что ей нужна помощь? Но что, если крушения просто не было, как не было рая и разговора с Лили? Что, если - и здесь вагончики тормозили, врезаясь один в другой - что, если Лили на самом деле не было? Что, если ему померещилось, что он с ней разговаривал и даже нёс на руках? Что, если Лили нет, просто нет? Нигде нет и быть не может.

Всё чаще и чаще вагончики мыслей съезжали в этот тупик. Тав мрачнел и злился, и теперь даже в переполненном утреннем автобусе, когда он возвращался домой после ночных смен, никто не смел подсесть на соседнее с ним сиденье.

Надежда вернулась к нему только однажды: он пришёл домой и нашёл матушку, которая ставила в бутылку из-под лимонада несколько цветущих ветвей сирени.
- Не правда ли, какая прелесть, сынок? - спросила матушка чрезвычайно восторженным тоном, каким почему-то всегда разговаривала с ним.
Тогда Тав понял, что вокзальные сирени так и не расцвели. Значит ли это, что, возможно, куда-то пропала их Зелёная душа?

Но беспочвенная надежда не живёт долго. Ещё через день несколько машинистов были свидетелями того, как Тав, просидев сорок минут в вокзальном буфете, пробормотал «к чёрту!» и ушёл, так и не выпив свой остывший чай, подёрнувшийся белесой плёнкой.

И именно в этот вечер Тав, готовя состав к выходу в рейс, увидел из кабины странное зрелище: в воздухе колебалась едва заметная прозрачная фигура человека, одетого в бесформенную накидку. Тав зачем-то выключил фару, и тогда фигура проступила яснее, теперь было хорошо видно белое лицо с ястребиным профилем и выражением недоуменного презрения. Потом человек в накидке извлёк из-под неё меч и брезгливо потыкал им в локомотив.

- Эй! - возмутился Тав, хотя меч явно был призрачным. - Ты что творишь?
- Этот змей так и напрашивается на своего святого Георгия, или хотя бы на Персея, - высокомерно ответил прозрачный человек. - Если бы он не был так отвратительно материален, я бы сразился с ним.
- То змеи, то ящеры, - проворчал Тав, вылезая на подножку. - Всё вам не угодишь.
Человек с мечом смерил Тава с головы до ног далёким от восхищения взглядом.
- Не знаю, ты ли тот самый благородный юноша, которого я должен найти, - начал он, - поскольку на вид ты далеко не благороден. Тем не менее, некая прекрасная дева попала в беду и просит тебя о помощи.
- А почему не тебя? - пробурчал Тав. - Это же ты у нас благородный!
Призрак поджал тонкие красивые губы.
- Я уже помог ей и вывел из царства тьмы и ужаса, куда она была свергнута какой-то недоброй силой.
- Откуда? - не понял Тав.
- Из подземелья, - нехотя уточнил призрак.
Тав почувствовал неясную надежду в сердце, как чувствуют после бега по пляжу колючий обломок ракушки в босой ступне.
- И где она, эта твоя дева?
- Если говорить искренне, - зачем-то решил уточнить призрак, - она не смертная дева...
- Быстро!
Перед недружелюбным лицом Тава померк даже призрак. Он лишь махнул рукой в сторону далекого перрона.

***
Лили чувствовала всё хуже и хуже, и у неё практически не осталось сил, чтобы заботиться о том, видна ли она людям. Если видна, что только они могли бы о ней подумать - о девушке, которая в позе сломанной куклы, одетая в грязный хитон и босая, полусидит-полулежит на скамье. Впрочем, люди вокруг занимались своими делами, разговаривали, проверяли багаж, ругали детей, запутывались ногами в поводках, на которых вертелись маленькие собачки, тревожно рылись в сумочках и успокаивались, в сотый раз находя там билеты или документы. Было непонятно, действительно ли они не видят Лили или просто привыкли не обращать внимания ни на кого вокруг, жить, как будто они одни в целом мире.

Только одни глаза внимательно смотрели на Лили: глаза маленькой девочки лет трёх, которая сидела в коляске и держала перед собой большую куклу. Неестественно блестящие соломенные кудри куклы смешивались с мягким льном волос человеческого детёныша. Девочка сосредоточенно жевала воротник кукольного платья, но, увидев Лили, забыла об этом занятии. Большие глаза цвета пыльного василька на меже уставились, не мигая, в неясного цвета глаза Лили.

- Эти человечьи дети такие любопытные, - заметил рыцарь, появляясь из самой середины скамьи.
Девочка перевела глаза на него, раскрыв их еще шире.
- Я могу её потрогать? - спросила шёпотом Лили. Ей вдруг ужасно захотелось дотронуться до круглой щёчки, ощутить тёплое дыхание.
- Возможно, ей это не понравится, - заметил рыцарь. - Все-таки ты не человек.
Лили, почему-то уязвленная этим замечанием в самое сердце, потянулась к девочке, но в этот момент объявили посадку на поезд, и детская коляска укатила, увлекаемая схлынувшей человеческой волной.
Вместе с девочкой как будто исчезла последняя искра жизни, тлевшая внутри Лили. Она закрыла глаза и поникла на скамье. Ей показалось, что она услышала голос Тава, робко звавший её по имени, но веки никак не хотели подниматься.
- Что это с ней? - спросил Тав у рыцаря, который так и продолжал находиться посреди скамьи, что его совершенно не беспокоило.
- Я не особо посвящён в тайну жизни зелёных существ, - обстоятельно начал рыцарь, - но подозреваю, что им нельзя быть надолго оторванными от их деревьев и кустов. Возможно, дело в воде и солнце, которых она была надолго лишена. А возможно, её убивает этот мир.
- Какой мир? - не понял Тав. Его отвлекал вид Лили: она как будто теряла краски, становясь серой - серое лицо, серые волосы, серые руки и платье.
- Ты посмотри кругом! Железо, камни, смрад, пыль, смола, нечистоты - здесь как будто произошла осада крепости и жестокая битва. Не хватает только рек крови, чтобы довершить картину смерти и запустения.
- Что я должен делать? - нервно спросил Тав.
- Ты про существо? - уточнил рыцарь. - Оно не может преодолеть эту пустошь, чтобы попасть к своему кусту.
Радуясь, что всё так просто, Тав сгрёб в охапку Лили и спрыгнул с перрона.
- Ты же называл её прекрасной девой, - заметил он призраку, который, колеблясь в воздухе, плыл рядом.
- Это не соответствует истине, - высокомерно возразил рыцарь.
- Мне не нравится, что ты зовёшь её существом, - упрямо сказал Тав.
- Она не человек, - с ещё большим пренебрежением повторил призрак.
- Ты тоже, - ответил Тав. - Я не знаю, кто ты и почему ты мне надоедаешь, но ты явно не человек.
- Я им был, - оскорбленно произнёс рыцарь. - И поверь, я был лучшим человеком, чем ты, грязный простолюдин.

Бросив это оскорбление, призрак исчез, чему Тав был очень рад. Когда Лили наконец открыла глаза, она сидела на постаменте статуи, привалившись к её гипсовым коленям, а Тав поливал сирень водой из пластиковой бутылки.

Следующим вечером Тав отправился к сиреням, чтобы спросить у Лили насчёт рая, как он называл про себя то место с ивами и белыми цветами.
- Ты хорошо себя чувствуешь? - нерешительно спросил он у светлой фигуры, которая отделилась от гипсовой девушки.
- Лучше, - так же робко ответила Лили. - Но я не могу вызвать бутоны. Наверное, это потому, что я пропустила Первую песню соловья.
- Сомневаюсь, что на вокзале поют соловьи, - сказал Тав.
Они помолчали.
Затем Тав спросил:
- Ты расскажешь мне о том, что было? Ивы у ручья, поезд на траве, и тот брюзга, похожий на Хромого Пита... Куда ты нас перенесла?
- Это Изначальный мир, - сказала Лили печально.
- То есть... - задумался Тав, - это не место, а время?
Посмотрел бы на него сейчас любой его школьный учитель! Все они твердили, что этот парень ничего не смыслит в жизни и совершенно чужд логике.
- Не совсем, - возразила Лили. - Хотя можно и так сказать.

Увидев вопрошающий взгляд Тава, она решила рассказать. Вряд ли есть какой-то запрет, не позволяющий поведать об устройстве мира человеку. Скорее всего, никакой другой человек и спрашивать бы её не стал - все они считают, что знают об устройстве мира гораздо больше. Ей только пришлось устроиться поудобнее среди ветвей, опершись спиной о ствол: она всё ещё не решалась далеко отойти от своей сирени, от её корней, так уверенно тянущих из земли влагу, от её листьев, ловящих свет в свои глянцевые изумрудные ловушки.

- Представь себе старинный фонарь, - сказала Лили. - Представь, что одно стекло в фонаре покрылось пылью, и свет, проникающий через него, стал серым и тусклым. Это твой мир. Но свеча, горящая внутри, всё ещё чиста и светла - это мир, как он есть на самом деле, Изначальный мир.
- И когда ты перенесла нас... - начал Тав.
- Я никуда нас не переносила, - объяснила Лили. - Я просто сделала так, чтобы пыльное стекло исчезло из фонаря.
- И тот брюзга рассердился, потому что...
- Потому что он считает, что люди должны жить в том мире, который они сами создали. В мире серого стекла.
- Это справедливо, наверное, - нехотя проговорил Тав. Он вдруг подумал о том, что отдал бы всё на свете, чтобы жить там, среди ив и белых тюльпанов. Там было так блаженно и спокойно, как бывает в детстве, в каникулы, когда просыпаешься не по будильнику, а от того, что солнце гладит твоё лицо.
- Он очень сердит на людей, - оправдывая брюзгу, сказала Лили. - Он любил Речную владычицу, но люди заточили её в темницу, скрыли неизвестно где. Уже много лет наш господин посылает своих слуг, чтобы они попытались услышать её голос в водохранилищах, в шлюзах плотин, в заболоченных низинах, в подземных резервуарах. Но её голос никто не слышал уже очень давно.
- Это очень похоже на мою историю, - раздался голос позади них.
- Какого чёрта? - зло вопросил Тав, увидев размытую фигуру в плаще.
- Я слышу голос моей Розалинды в ручье, - ответил призрак. - И этот ручей протекает прямо здесь, под нашими ногами. Поэтому я решил остаться здесь, коли мне всё равно, где оставаться.
- А может быть, ты хочешь упокоиться с миром? - свирепо спросил Тав.
- Я не могу, - покачал головой рыцарь. - Я потерял Розалинду и не нашёл великую любовь, к которой стремился. Пока я не найду свою любовь, я обречён презренно скитаться между мирами, недостойный покоя и места, которое я мог бы назвать своим.
Тав был вне себя, а Лили - как настоящая женщина, горько подумал Тав - была тронута печальной повестью проклятого призрака.
- Как твоё имя? - спросила она у рыцаря.
- Называйте меня сэр Галахад, - торжественно проговорил тот.
- Ну так ступай к своему ручью, - сказал Тав.
- Ты ничего не понимаешь, простолюдин, - снисходительно ответил призрак. - Плеск ручья напоминает мне о прекрасной Розалинде, но она давно уже умерла, как и умерла и та, другая, которой я никогда не встречал.
- Тогда почему бы тебе не поискать свою любовь среди мёртвых, а не среди живых?
- Я не знаю, - призрак сказал это с настоящей болью. - Я могу быть только здесь, в мире людей. Поверь мне, я уже много сотен лет пытаюсь решить эту загадку.


***
Лили привыкала. Ей нравилось слушать поезда: те, что шли по ближайшим к ней путям, грохотали, скрипели, издавали свист, хрип и стоны. Те, которые шли по дальним путям, звучали гораздо тише и аккуратнее, словно это были небольшие механизмы вроде швейной машинки. Одни составы неслись, задорно барабаня пунктирный ритм, другие ползли, неясно бормоча и гулко постукивая, будто призраки в заброшенном доме. Иногда они начинали гудеть или коротко взвизгивать, словно от боли. Лили различала голоса поездов: неприятные злые кластеры, предупреждающие об опасности; высокие свисты, звучащие, как жалоба; отдалённые ровные ноты, похожие на сигналы древнего боевого рога. А ещё странно приятно было думать о том, что одним из поездов в этот момент управляет Тав, что он сидит в своём кресле, позади которого за таинственной дверью что-то рокочет и шумит, что у него между бровями складка, потому что он хмурится, вглядываясь в тёмное, отсвечивающее стекло. От него, как всегда, пахнет маслом и разными другими неприятными вещами. Он готов поверить в самое невероятное, если об этом говорит она.

Лили удалось вызвать на концах ветвей, обращённых к небу, гроздья плотных серо-сиреневых бутонов, но дальше дело никак не шло: солнце на несколько дней скрылось за тучами, а внутри неё, в кончиках её пальцев никак не появлялась та сила, которая могла заставить бутоны раскрыться. Неужели всё дело в том, что она пропустила Соловьиную песню?

Пришлось опять просить помощи у Тава. Как в прошлый раз, он взял её к себе в кабину и притормозил, чтобы высадить там, где кончился город и начался редкий лесок. Они договорились, что Тав заберёт её следующим вечером у светофора, который мигал одиноким бессонным глазом под длинным чёрным козырьком, похожим на клюв. Босые ступни Лили немного пострадали от спуска по насыпи, но зато потом она почувствовала траву и успокоилась. Остаётся надеяться, что в этом оазисе природы найдётся хоть один соловей.

Сумерки уже почти уступили место ночи, только небо на западе ещё светилось холодной нефритовой зеленью. Лес был полон тихой жизни: Лили слышала треск коры, шёпот листьев, топот крошечных лапок и стрекот крошечных крыльев. Если остановиться, можно услышать, как тонкие стрелы травы раздвигают почву, как лопаются почки и шуршат пушистые серёжки на ветвях, как с тихим щелчком вырываются из головки одуванчика пушистые семена и летят на слабом ветерке, который не может поднять ничего тяжелее их мечты о том, чтобы оказаться как можно дальше. В корнях, в ветвях, в земле и воздухе кипела безудержная весенняя жизнь, готовая на что угодно, лишь бы продолжить саму себя: чуть потрескивала скорлупа пятнистых яиц в гнёздах, пел в жилах деревьев древесный сок. Лили шла вглубь леса, не думая, а лишь прислушиваясь к себе, слушая внутри себя отражения звуков и вздохов. Земля под её ногами слегка пошла под уклон, и вскоре Лили почувствовала влагу в воздухе, терпкий болотный дух. Колючие травинки сменились на сырой, жирный мох, приятно льнущий к её ногам.

Она села на упавший ствол сосны и закрыла глаза. Птиц не слышно, но зато слышно тончайший звон в воздухе - свидетельство волшебства, чуждого миру людей. Что же здесь происходит, в этом пригородном лесу, растущем вдоль железной дороги? Вряд ли здесь танцуют эльфы или светятся волшебные грибы, это было бы слишком заметно.

Ее ухо привычно уловило перестук колес, глухо доносившийся из-за деревьев. А потом она ощутила чье-то присутствие - оно было похоже на маленькое непримиримое тепло, которое касается руки, если поднести её к тлеющему угольку: если пугливая рука замрёт на расстоянии, будет только тепло, а если поднести её ближе, то на коже алой болью расцветёт ожог.

Лили открыла глаза и увидела, что за деревом кто-то прячется. Она видела лишь сильно изогнутое тёмное колено и кудрявые волосы, и почему-то ей казалось, что между нею и тем, кто прятался, повисла в воздухе усмешка.
- Что привело маленькое зелёное существо в мой лес? - спросил вкрадчивый голос.
Голос был очень приятный, и Лили отчаянно захотелось послушать его ещё, но вместе с тем что-то подсказало ей, что нужно оставаться на своём упавшем стволе и сидеть не шевелясь.
- Прости меня за вторжение, - учтиво ответила она. - Я пустилась в этот путь по необходимости.
Тепло уголька ощутилось ближе.
- Твоя история давняя, верно? - удивлённо спросил тот, кто прятался за деревом. - Я слышу в твоём голосе много ароматов, и самый тонкий из них - прекраснейший аромат оливы на эгейских берегах.
Лили на мгновение замолчала, вспомнив.
- Мои силы слабеют век от века, - ответила она тихо. - Теперь благословенный ветер Понта свалил бы меня с ног, вывернув корнями наружу.
- И всё же мы помним, - ещё тише ответил тот, кто прятался.

Тогда весь шум леса вдруг затих, и Лили услышала мелодию, которую кто-то играл на свирели. Нет, почему она подумала про свирель? Это было созвучие всех на свете нот, шорохов и шумов, стонов и вздохов, и даже далёкий перестук поезда на перегоне вливался в мелодию органично и безупречно. Этими нотами звучала память о соли в земле и на камнях, память о цепких плетях шиповника в зачарованном лесу, память о пальме в Иерусалиме и розовом кусте в Исфахане, память о маленьком смешном кактусе среди песка и о бурой ели где-то над зелёной водой, на красном глиняном обрыве. Так много памяти было в той мелодии, что Лили сползла со ствола, упав коленями на сочный мох.

- Ты устала, дитя мое? - спросил голос, который был свирелью, и свирель, которая была голосом.
- Я очень устала, - ответила Лили. - Но мне нужна еще одна Соловьиная песня.
- Долг прежде всего? - усмехнулся голос, и Лили почти что ощутила ожог на своих руках.
Теперь она могла видеть в темноте сквозь ствол сосны: она видела поросшие шерстью ноги, изогнутые, как в кошмаре, и кудрявую бородку, и колкую усмешку зелёных глаз.
- Почему ты здесь? - спросила Лили, борясь со сном, который залепил ей веки. - Ты правишь всеми лесами, а разговариваешь со мной здесь, в двух шагах от человеческого города, среди железных дорог и линий электропередач...
- Таково время, - ответил голос. - Мы все изгнанники, маленькая зеленая душа. И всё же мы все попадём домой.

Лили спала, врастая в зелёную плоть мха, а рядом на упавшем стволе пел соловей. Его горло напоминало глиняную свистульку, маленький язычок огня в домашней лампе под вышитым абажуром: изливающиеся из него свистки, щелчки и тоненькие высокие ноты были спокойными и ласковыми. Эти звуки тёплым молоком вливались в жилы Лили. Если бы она была человеком, соловьиная песня подступила бы к её глазам и пролилась светлыми, смятенными слезами, которыми так часто плачут люди в майские ночи. Лили была другой: пение сумеречного певца скользило внутри неё, как влажное дождевое облако, пробуждая её силу.

Она проснулась на заре от пронзительной прохлады, но ещё долго лежала на подушке из мха, наслаждаясь страстно живущим лесом, далёким перестуком колес и ощущениями в центре груди, где угнездилась соловьиная песня. Постепенно нежное могущество стало перетекать из груди к рукам, к кончикам пальцев. Теперь через неё могла действовать весна, а значит, и сама жизнь. В течение всех своих жизней Лили была кусочком Изначального мира в мире человеческом. Но теперь она поймала себя на мысли, что важным ей кажется другое: чтобы большой угрюмый человек улыбнулся, увидев из своей железной обители расцветший куст сирени. И тогда Лили вдруг задумалась: вправду ли большое переливчатое тепло внутри неё - это заслуга соловьиной песни и пугающей встречи с тем, кто прятался за деревом?


Вечером она пугливо ждала у светофора. Лили так и не знала, могли ли её видеть другие люди. Она успокоилась только тогда, когда одинокий грязно-розовый локомотив, исписанный полустертыми буквами, цифрами и непонятными знаками, напоминающими тавро для скота, замедлил ход и распахнул дверь, а потом сильная рука втащила Лили наверх - как будто её и правда ждали.

- Ты знаешь, что потерял все свои вагоны? - спросила Лили и затаила дыхание: она не привыкла шутить.
- Знаю, - ответил Тав. - Хотел сегодня быть налегке.
Он тоже не привык шутить, поэтому произнес свою фразу с пугающей серьезностью.
- У тебя всё получилось? - осведомился он, хотя ответ легко можно было угадать.
Лили больше не была бумажно-серой: глаза блестели светлой зеленью, одеяние начало отливать нежно-сиреневым. А возможно, подумал вдруг Тав, он просто стал лучше её видеть.
- Да, соловей пел всю ночь, - радостно ответила Лили.
- Можно мне посмотреть?
- На что?
- На то, что ты будешь делать с сиренью.
- Можно, - улыбнулась она, вдруг с испугом почувствовав, как колыхнулась внутри неё, сместив привычные стороны света,  большая и тёплая соловьиная песня.
- А что потом? - вдруг с беспокойством спросил Тав.
- Когда потом?
- Когда сирень отцветёт. Я буду тебя видеть?
- Наверное, да, - неуверенно ответила Лили.
- А осенью?
- Осенью я засну.
Тав помолчал.
- Знаешь, у меня есть помощник Сэм. Я уже несколько раз врал ему, что хочу поездить один. Ему все равно, он лентяй.

В очередной раз Тав удивился, как же так получается: хочешь сказать одно, а говоришь совсем другое. Слова вроде те самые, которые хотел сказать, а когда слышишь их, сказанные своим голосом, понимаешь, что это звучит очень глупо. И совершенно непонятно, какие же верные слова надо было сказать. Ну причем тут Сэм?
Но Лили - о чудо, Лили поняла.
- Значит, теперь я твой помощник, - сказала она с удовлетворением.
От благодарности Тав заёрзал на сиденье и посмотрел на неё.
- Ты неправильно сидишь, - сказал он.

Да что же такое! Он опять хотел сказать не то. Он хотел сказать, что ему нравится, как она сидит: обняв согнутые ноги и положив на колени подбородок. Лишь она может так поместиться в этом старом, потрепанном кресле.
Но она только улыбнулась так, что он не мог не улыбнуться в ответ. Сходящиеся у горизонта рельсы уносили старенький локомотив вперёд, к чему-то очень хорошему. Под насыпью зеркалами блестели лужи, отражая небо и птиц, а поля и подножия рощ утопали в жёлтых пятнах цветов. Даже в кабине локомотива летали семена одуванчика. Откуда они взялись? Может быть, налипли на платье Лили? И в этом тоже было чудо.

Когда совсем стемнело, и вокзальные джунгли до краёв наполнились неживым белым светом прожекторов, Лили приступила к своему делу. Сосредоточенно и спокойно, как Тав, когда управлял локомотивом, она касалась ветвей, плотно сжатых кулачков бутонов, многообещающих кистей будущих соцветий. От её прикосновений застенчивая сжатость цветов исчезала, в маленьких крепостях лепестков появлялись крошечные бреши. Завтра в эти скважины проникнет золотой ключ солнечных лучей, и они откроются, распахнутся миру, отдавая терпкий леденцовый аромат.

Тав сидел на постаменте гипсовой статуи и с благоговением наблюдал за Лили. В отдалении колыхался и бледнел призрак рыцаря, который смотрел с интересом и гордой обидой - он никак не мог забыть, что смерть задушила его в объятиях растения, изранив шипами до мраморной белизны.
- Ну вот и всё, - удовлетворенно заметила Лили, поворачиваясь к Таву. - Завтра она расцветёт.

Она сама была почти что расцветшим цветком: щеки розовели, глаза сияли. Образ Лили сгустился, налился краской и теплом. Из светлой фигуры, заметной лишь краем глаза, она стала средоточием всего вокруг: поезда выходили в свои рейсы только потому, что была Лили; люди приезжали и уезжали только потому, что была Лили. Солнце вставало и заходило, пели соловьи, кружились под прожекторами серые ночные мотыльки, потому что была Лили.

- Послушай, - начал вдруг Тав сжатым горлом, но его перебили.
- Что тут происходит?
Услышав ненавистный голос, Тав вскочил.
- Болтаетесь без дела, молодой человек? - спросил Хромой Пит.
- Хочу и болтаюсь, - ответил Тав, чувствуя, что готов задушить мерзкого старикашку.

Хромой Пит оглядел скверик, нахмурился и поковылял дальше. Лили и даже надоедливый сэр Галахад исчезли, а злой и взволнованный Тав пошёл домой. Впрочем, явление старика быстро выветрилось из его памяти, наводнив её драгоценными картинами - до предела, до избытка, до желания кричать и смеяться: Лили открывает бутоны, Лили стоит около светофора, ожидая его, Лили улыбается, сидя в кресле помощника. Перебирая эти картины, как скряга - монеты, Тав не замечал ничего на свете: ни воркования матушки, которая опять начиталась чего-то о Риме, ни оглушительной бессмыслицы телевизора, который смотрел отец, ни привычного убожества жилья. Жизнь была прекрасной, потому что где-то готовилась расцвести сирень.

***
Сирень расцвела. Уезжая утром, Тав успел увидеть пышные бледно-фиолетовые кисти, тяжело покачивающиеся под ветром. Рейс был долгим, и помощник Сэм не мог скрыть изумления, в которое его поверг безмятежный, счастливый вид Тава.
- Сдаётся мне, старик, - сказал Сэм, - ты и раньше был странный, но теперь окончательно сдвинулся.

Тав только улыбнулся. Однажды он видел ивы на берегу, цветущие яблони и белые тюльпаны вокруг мраморной ротонды, но даже туда он больше не хотел. Мраморная ротонда или похожий на коробку из-под обуви дом на окраине - не было никакой разницы, пока на вокзале цвела сирень.
Следующим вечером, усталые и как всегда перепачканные, Тав и Сэм шли к скверику. Издалека Таву показалось, что там находятся какие-то люди, и он хотел проверить, всё ли в порядке.
- Старик, ты в норме? - испуганно спросил Сэм. Ему показалось, что у Тава сердечный приступ или что-то вроде того.
Гипсовая девушка лежала на земле, покорно подставив небу разрушенное, осыпавшееся лицо и вытянутую вперёд ладонь. А рядом с ней лежали грудой и благоухали тяжёлым сладким ароматом цветущие ветви сирени. Они ещё пахли, но уже умирали. Возможно, они уже были мертвы.

Посреди скверика, там, где раньше стояла девушка, зияла яма, обнажающая внутренности земли, корни растений и провода, какую-то бетонную трубу, искалеченную ковшом экскаватора. Железная оградка выдернута, трава вытоптана. А рядом стоял Хромой Пит.
- Больше болтаться будет негде, юноша, - сказал он прямо в онемевшее, помертвевшее лицо Тава. - Здесь будут менять коммуникации. Да и кому нужна эта старая уродливая статуя, верно? Она только портит современный облик вокзала.
 
Не слушая, Тав дрожащими руками поднял несколько веток с цветами. Нужно поставить их в воду, билась в голове мысль. Может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, вода поможет. Он найдёт соловья, если нужно. Поедет в лес. А может быть, ветка может дать корни? Тав ушёл, с трудом двигая ногами, как будто его тело забыло, что нужно делать. Сэм ушёл тоже, качая головой.

А Хромой Пит, оставшись один, внезапно обратился к неясной тени на периферии зрения.
- Вам тоже пора, сэр рыцарь. Здесь нет ничего, что могло бы сократить бесконечность вашего искупления.
- Здесь есть то, что я любил, - тихо отозвался рыцарь. - И было то, что любил этот юноша.
- Здесь не место для любви, - сухо прокаркал Пит. - Это земля наказания и ожесточения. Те, кто наказан за грехи, должны страдать.
- Грех, за который казнят веками, похож на рану, которая веками кровоточит, - возразил призрак. - Любовь могла бы залечить эту рану.
- Здесь нет исцеления! - повысил голос Пит. - И любовь - это только одна из казней.
- Вот как ты думаешь, - раздался позади него хрустальный голос.

Разрушенное лицо статуи начало собираться, как будто его склеивали память и желание. Уже не гипсом, а белоснежной кожей явились потрясенному Питу высокий лоб и маленький подбородок. Бирюзово-зелеными волнами ожило платье, тяжёлый бронзовый пояс сковал бедра, а ладонь наконец завершила длившийся годами прощальный жест. Нежная незнакомка, дробясь и качаясь во взглядах, вышивая свой образ шелковыми нитками на ткани реальности, встала перед Питом и рыцарем.

- Розалинда! - выдохнул рыцарь. - Прекрасная дева с голосом, как звон ручья!
- Госпожа моя, Речная владычица! - прошептал Пит, падая на колени.
Не глядя на него, незнакомка двинулась к рыцарю, лишь задев старика концом длинной косы цвета старого золота, перевитой жемчужной нитью.
- Кажется, я виновата перед тобой, сэр рыцарь, - сказала она, и её голос и впрямь напоминал звон ручья, когда он перетекает по камням, а сверху стелятся ветви ивы, обмакивая в поющую воду серебристые листья. - Я отправила тебя навстречу твоей судьбе, и эта судьба оказалась горькой.
- Ты указала мне путь к великой любви, - склонил голову рыцарь, - но меня удерживало воспоминание о встрече с тобой. Я не знал, хочу ли я вернуться или идти вперёд, и потому с облегчением принял смерть.
- И все же ты слишком много лет потратил на нерешительность.
- Теперь я не знаю, куда мне идти, - печально сказал рыцарь.

Прекрасная Розалинда подняла руку и указала вдоль рельсов в сторону заката: там, раздвинув серый морок вокзала золотисто-розовым туманом, возвышался великолепный замок с могучими стенами и длинными стягами, реющими над короной из башен.
- Моя великая любовь, должно быть, давно умерла и превратилась в прах, - взволнованно проговорил рыцарь, глядя на крепость.
- Возможно, - кивнула Розалинда. - Но если судьба заблудилась в лесу и опоздала, это ещё не повод прекратить ждать.
Рыцарь с надеждой взглянул на Розалинду, потом на замок и уже почти отправился в путь, когда некая мысль остановила его:
- А как же юноша? Он груб, несносен и родился в семье простолюдинов, но какова его судьба, моя прекрасная госпожа?
- Не беспокойся, сэр рыцарь, - ответила Розалинда. - Он сын этого мира, здесь принято легко забывать.
- Прости меня, госпожа, но я очень долго странствовал по этому миру. Иногда он - худшая тюрьма для своих же собственных детей.
- Его судьбу решаю не я, - покачала головой Розалинда. - Но иди же скорей, сэр рыцарь, пока твоя дорога видна тебе.
Невиданной синевой просияли бледные раньше глаза рыцаря, и он двинулся к замку. Впрочем, вскоре и замок, и рыцарь исчезли.

Только теперь Розалинда обернулась к Хромому Питу, который все ещё стоял на коленях. Его облик переменился: он по-прежнему выглядел стариком, но теперь было видно, что стариком он стал очень давно и ещё очень долго им будет.

- Где ты была все эти годы? - хрипло спросил он, закрывая глаза рукой, как будто не мог смотреть на неё.
- Здесь, - тихо ответила она. - Я была здесь.
- Матесонов ключ! - не то простонал, не то прорыдал Пит. - Я искал тебя везде, кроме этого места.
- Я знаю, - покачала головой Розалинда. - Это место ты сделал адом, чтобы пестовать здесь свою месть и боль. Ты не слушал шёпот ручья в бетонной трубе под землёй, не смотрел в лицо гипсовой статуи.
- Я был так одинок! Я был в отчаянии! - воззвал к госпоже Пит.
Розалинда наклонилась к нему и взяла его седую голову в ладони:
- Твоё отчаяние не стоит погибшей сирени, - ответила она.


***
Тав не ушел далеко. Его надежд хватило на десяток шагов, а потом благоуханный дождь лепестков осыпал его колени. Ветви умерли.

Тав остановился. Он представил, что всё будет так, как раньше: бесконечные рейсы, испачканные руки, многоголосие вечного телевизора, тусклые лампочки ночного автобуса, серые улицы, копоть, дым и сажа. Ничто не имело права быть, как раньше! Бунт, гнев, слепящая ярость колыхнулись в сердце Тава. Страшной вспышкой они выжгли в нем всё живое, оставив пепел. Из пепла восстала решимость. Никогда и ни в чем Тав не был так уверен, как был уверен теперь. Он спокойно прижал к груди некогда цветущие ветви, а потом развернулся и шагнул на рельсы, лицом к лицу со спешащим стареньким локомотивом. Возможно, именно на нем он ездил мимо того светофора в лесу. Возможно, именно в его кабине летали семена одуванчика, как теперь кружились вокруг и опадали на щебневую насыпь крошечные созвездия, где звезды состояли из четырёх сиреневых лепестков...

Когда Тав открыл глаза, кругом царил тёмно-зелёный сумрак и пахло лесом: прелой листвой, грибами, землёй, муравейниками из ржавых хвойных иголок. И вкрадчивый, жаркий голос над его головой говорил:
- Смертный в моих владениях! Как ты попал сюда, смертный?

Тав прислушался к своему телу и рискнул встать. Тот, кто обращался к нему, стоял тут же, но его облик как будто не мог вместиться в сознание Тава. Он видел и словно не видел кого-то странно приземистого, на напряжённых, словно готовых к прыжку ногах, а ещё ему показалось, что из кудрявых волос видны рожки, а на шее висит что-то вроде свирели, но он мог и ошибаться.
- Я умер, - неуверенно признался Тав.

Его ушей достиг смешок, и листья на деревьях вокруг зашелестели, как будто их коснулся ветерок - редкое сокровище в замкнутой, душной и влажной чаще леса.
- Как и она, - заметило существо, видимое где-то на краю сознания Тава. - Но она переродится в другое дерево, а твоя история закончена.
- Это неважно, - сказал Тав, прислоняясь спиной к дереву. Он чувствовал, что у него кружится голова и что он очень устал.
- Клонит в сон? - усмехнулся ещё раз тот, с рожками. - Вспомни сэра Галахада: тот тоже заснул среди шиповника, не дойдя до конца пути.
- Я не знаю, куда мне идти, - ответил Тав, совсем как рыцарь.
- Тогда слушай.

Существо исчезло, а лес наполнился музыкой. Музыка обычно состоит из семи нот, Тав это знал, но здесь нотами было всё на свете: чей-то смех, плеск воды, стук колес, птичьи голоса и даже биение крыльев бабочки. Тав никогда не думал, что можно составить аккорд из стука желудя, упавшего с ветки, свиста обледеневшего провода, по которому летит пантограф, и звона мошкары у раскаленного стекла фонаря. Аккорды переплетались между собой, следуя за мелодией, которая была не слышна, но для которой в странной дикой партитуре было оставлено пустое место.
Музыка начала ускользать между деревьев, как лисий хвост, и Тав пошёл за ней, не желая оставаться в одиночестве. Лес редел, вокруг светлело. Тав оказался на развилке, ему вдруг показалось, что на тропинках звучит разная музыка. Он направился туда, где ему послышались пение соловья и скрип вагонных сцепок, и вышел на вокзал.

Это была та самая станция «Матесонов ключ», на которой он несколько лет работал машинистом. Тот же щебень, покрытый ржавой пылью и копотью вблизи рельсов, те же локомотивы, вагоны, полувагоны, цистерны с полустертыми номерами и эмблемами. Тав слышал гудение электричества в проводах, дребезжание и жужжание прожекторов, помехи в громкоговорителях, нервное тиканье больших вокзальных часов, щелчки, с которыми переливались красные и синие огни служебных машин, окруживших старенький локомотив на девятнадцатом пути.

- Ты можешь остаться здесь, - произнёс над самым его ухом знакомый голос, перекатывавшийся по нервам Тава, словно лесной пожар по сухой траве. - То, что ты сделал, ещё можно исправить.
- Это просто грязное стекло, - сказал Тав. - Надо вынуть его из фонаря, и тогда будет свет.

Он зажмурился, стараясь представить себе перемещение в тот мир, который помнил - мир, где цвели яблони и серебрились ивы.
- Иди за мной, юноша, - услышал он другой знакомый голос. - Я следую к своему замку, и нам должно быть по пути.
Когда Тав открыл глаза, рыцарь в синем плаще указывал ему путь: вокруг щупальцами спрута вздымались страшные колючие стебли, а далеко впереди возвышалась громада серого камня, раскрашенного в розовый цвет нездешним закатом. Стоило рыцарю поднести свой сверкающий меч к стеблям, как они сворачивались и пытались уползти в тень, скрыться от блеска стали. Некоторое время Тав следовал за рыцарем, а затем, когда гибельный лес кончился, свернул туда, откуда снова послышалась музыка.

Теперь он оказался на той самой поляне, на которой уже был: он узнавал ярко-зелёную траву в белых пятнах цветов, узнавал неверный блеск воды между ивовых ветвей и даже мраморную ротонду, только теперь в ней стояла не древняя богиня, а гипсовая девушка из вокзального скверика. Внимание Тава привлёк роскошный куст цветущей сирени, над которой вились пчелы и сверкающие зеленокрылые жуки, но он знал, что это просто сирень. Рядом росла большая ель, слишком тёмная для царства светящейся зелени, чуть поодаль цвела роза с бесстыдно раскрытыми нежно-розовыми соцветиями. Тав шёл и шёл, минуя всевозможные деревья и кусты, выросшие здесь как будто по прихоти безумного садовника. Иногда ему казалось, что между пальмовыми ветвями, между колоннами кактуса мелькает прекрасное лицо женщины с золотой косой, увитой жемчугом, или смуглая грудь, на которой висит свирель.
 
Затем внезапно сгустилась ночь, и Тав видел лишь белый диск луны, разрезанный на части зеленоватыми стволами деревьев, и слышал призрачную песнь соловья. Странные ночные цветы провожали его, роняя в воздух золотистую пыльцу, и время вытягивало спирали папоротников в упругие вертикали, указывающие на звезды.

А в самом конце Тав увидел море, над которым занимался рассвет. И там была Лили, свободная от календаря и от солнца, от воды и своих корней. И она протянула Таву руку и улыбнулась.

- Таких историй не случалось уже очень давно, - прошептала Речная владычица. - Ты позволишь им остаться?
- Они не спрашивают моего позволения, - усмехнулся Пан. - Они принадлежат этому миру.
Мелодия свирели, сплетённая из всех звуков мира, скользила ниже травы и выше облаков. На секунду в ней мелькнуло что-то, похожее на перестук колес на перегоне, а затем эту часть партитуры занял стук летнего дождя, падающего на пыльную, жаждущую землю, в которой дожидались своего часа нежные ростки будущих растений.

Чита, 2025