Задняя турель

   
       Отрывок из книги «Юркина дорога»

У клуба было оживленно. Валя  с  Машей подождали своих ухажеров в машине, пока те откроют двери и подадут руки, и, очень не торопясь,   напоказ, вышли из «козлика».
      «Все действо мне очень напоминает субботний поход в «Лисео», оперный театр в Барселоне, который  в  годы  гражданской  войны власти назвали в угоду временно победившему народу «Национальным театром Каталонии». Также к театру  подъезжали шикарные автомобили и либо шофер, либо учтивый муж помогали даме выйти из авто, а та,  наслаждаясь столь редкой, напоказ, галантностью,  делала из своего выхода на улицу и дальнейшего следования до входа в театр небольшой спектакль. Однако, женщины везде одинаковы!» - В очередной раз сделал грустный вывод опытный Тимофей Иванович.
      В легкой досаде, что он сейчас в грязной деревне рядом с  серым зданием клуба, а не в Барселоне, Тимофей сильно кинул железную дверцу «газика» в проем. Дверца, закрываясь, звонко, как  консервная банка, звякнула в положенном ей месте, оправдывая военно-колхозное предназначение  автомобиля. Тимофей единственный поморщился от этого дешевого, пролетарского звука и пошел за  своей Машенькой к клубу.
      Клуб сиял чистотой и светом и был готов к празднику 8 Марта 1959 года. Видно было, что председатель загодя поменял везде лампы на новые и мощные, а потом пригнал народ на уборку и обустройство. Местные девки-колхозницы, восхищенные таким парадным выходом местной буфетчицы и учительницы из престижного «Козла», даже перестали кидать в рот семечки и плевать шелуху за перила. Народ предался лицезрению шествия. Друг Тимофея Александр, по неопытности, вместо того, чтобы наслаждаться действом, (когда еще  придется по дорожке, услужливо посыпанной угольным шлаком, пройтись?) нервничал и все трогал рукой тугой воротник белой накрахмаленной рубахи. Тимофей же быстро отошел от трагично-примитивного звука двери «козлика» и, увидев,  что его Машенька нынче самая красивая и богато наряженная, шел, расправив плечи,  получая столь редкую в Союзе радость от восхищенных взглядов!
      В гардеробе раздевались без опаски, натоплено было хорошо. Девахи  с улицы,  не стесняясь,  ввалились за ними в гардероб и ждали, когда Маша и Валя покажут свои платья и украшения. Как только дамы сняли пальто, послышались восторженные возгласы и громкий шепот по  поводу того, как нынче разведенки-буфетчицы живут, и на что, интересно, живут и как? «Пора бы и нам таких женихов найти, чем мы хуже?» - девахи даже не пытались говорить потише.
      Валя  и Маша, привычные к таким простым жизненным ситуациям, продолжали наслаждаться моментом. Тимофей чувствовал себя довольно неудобно среди колхозной завистливой, припудренной бедности, что присутствовала вокруг. Они направились к залу,  в  котором обычно проходили разного рода собрания, а по выходным показывали кино.
      - Что-то ты, Машенька, быстро своего мужика забыла, вон как  причепурилась и засверкала декольтами кружевными с городским-то!
      Брызгая слюной, проговорила близняшка Танька, страшная,  как японский город  после атомной бомбежки, когда Маша под руку с Тимофеем проходила  мимо нее. Маша не сдержалась, ответила:
      - Ты бы, Хиросима, рот прикрыла!
      - Ой, ой, ой! - ответила Хиросима.
      - Ей, видать, наши трактористы слишком плохо пахнут, шалава еще та!
      В тон ей язвительно, громко, на всю раздевалку пропела вторая близняшка Лариска- всем известная деревенская ****ь, много раз битая местными бабами за подозрения в том, что их мужик с ней гульнул. Лариска  и сейчас  была  с  честно заработанным синяком под глазом, умело замазанным белилами, но все равно видимым  вблизи.
      Маша находилась в  данный  момент настолько высоко, что даже  бровью не повела на брехню двух известных деревенских дурочек-потаскушек. Тимофей, не зная местных деревенских раскладов, и, боясь горячих Машиных порывов, на  всякий случай, покрепче прижал ее руку к  себе. Машка гордо вышагивала  от бедра, но в  проеме входа  в  зал  не выдержала,  повернулась и бросила:
      - Да тьфу на тебя, Нагасссаки!
      Лариска-Нагасаки хотела было что-то ответить, да не  успела. Тимофей втащил Машу  в  зал и тем закончил словесную баталию.
      - А почему Хиросима и Нагасаки? - спросил он в  полнаклона у Маши
      - Ты же видел, какие они страшные? К тому же они близняшки, вот народ и прозвал их так.
      - А почему  «ссс» длинное  в Нагасаки?
      - Тимоня, я тебя умоляю, ты же, вроде, умный, городской, раздели напополам Нага и Сссаки… понял?
      Тимоню осенило, он засмеялся  в  ладошку. «До чего же народ славный, из одного грустного иноземного слова два  веселых русских сделали и к  местной ****и  в  качестве  имени приклеили».
      Зал был заполнен наполовину. Маша уверенно направила  компанию за  собой к свободным первым рядам, сама села  в  самый центр пятого ряда.
      - А нас отсюда не попросят, это, наверно, для начальников и передовиков места? - Спросил ее тихо Тимофей Иваныч.
      - Дорогой, я на эти места еще пару дней назад с  председателем и завклубом  договорилась и проставилась самогоном - по поллитровке в каждое лицо. Нам ведь еще  артистов  смотреть.
      Она с улыбкой пожала руку Тимофею. «Все правильно, это ведь ее территория, она здесь выросла и умеет с местным начальством общий язык найти, а места, на самом деле,  хорошие, сцена,  как  на ладони».
      Через пятнадцать минут зал заполнился полностью и начались поздравления. На сцену  вышел председатель и начались мучения слушания человека, который говорить совсем не умел, точнее, звуки были, как  таковые: и протяжные гласные, и кряхтящие согласные, - но во что-то монолитно понятное звуки складываться не хотели. Самая красивая его фраза, которая получалась на твердую «хорошо», сказанная раз тридцать за последние полчаса, была: «Даааак вот, значит, тууут!», зал ее уже выучил наизусть. Когда председатель «Кхыками» и «Нуками»  в очередной раз застревал на новом объявлении какой-нибудь передовицы, вышедшей на сцену за грамотой, из зала ему дружно подсказывали: «Дааак вот, значит, туууут!». Так что председателю оставалось только имя передовицы приложить к фразе-лозунгу и, кивнув, вручить грамоту.
      Целый час ушел на вручение разнокалиберных, цветастых бумажек, практически, всем присутствующим колхозницам и заварочных чайников с революционными красными петухами особо отличившимся передовицам-дояркам. Доярки возвращались на  места и радостно показывали мужьям подарки. Все были счастливы. Ладошки уже болели от аплодисментов, посвященных непрерывной очереди женщин-передовиков.
      В конце концов, дошла очередь и до служителей подносов и кастрюль, они вышли на сцену всем кухонным коллективом. Потный председатель уже без слов всем им вручил по грамоте.
      - А концерт-то будет? - Уставший от всей этой мишуры Саша тихо спросил у Вали.
      - Будет точно, автобус с артистами к школе после обеда приехал. Они там переодевались и репетировали, я им сама классы открывала.  У них такая одна красивая артистка в шикарной шубе, уж не знаю, поет она или на чем играет, а, может, спектакль какой покажут. Потерпи.
      Валя сама  переживала, уж очень хотелось приобщиться к областной культуре.
      - А теперь, дорогие товарищи, кхы-кхы, того, артисты, те чо из города, ну, значит, дадут вам спектаклю!
      Председатель замешкался, такое длинное предложение для него было критично. Да еще, видимо, в суете рукопожатий и вручений он забыл, что артисты будут делать на сцене?
      - Ну, значит, они уже того, готовы, сейчас какой-то дадут, кхы-кхы…
      Председатель совсем потерялся в словах и тут его спас странный, слащавый, бесстыдно упитанный мужичок во фраке, который сверкающей пробкой буквально выскочил из-за кулисы и, розовощеко улыбаясь и пуская зайчиков двумя золотыми зубами спереди, заговорил:
      - Здравствуйте, дорогие товарищи. Мы сегодня к  славному женскому дню привезли вам маленькое театральное представление! Вначале  у нас будет небольшой спектакль о важности дружбы и сознательности рядовых бойцов на своем посту, а далее уже  веселая программа для вас - товарищи женщины!
      Он снова оголил зубы очередной улыбкой, ослепил зайчиками сидящих рядом Машу и Валю.
      - Итак, товарищи колхозники и доярки, встречайте - пьеса молодого, талантливого Ярославского драматурга «Задняя турель» в исполнении заслуженного артиста Гоцмана Степана.
      В это время сзади, за спиной конферансье два мужика  с  большим трудом вытащили на сцену какую-то сферическую клетку, из которой торчали две черные длинные палки от швабры, поставили внутри клетки табурет. Вышел артист,  поклонился.
    - Здравствуйте, товарищи! Это небольшая, самая важная и трагичная часть большого спектакля «Задняя турель». Я исполняю главную роль несознательного стрелка радиста в стратегическом советском бомбардировщике, задача которого - защитить социалистические завоевания от посягательств империалистов. Я стрелок-радист в задней турели, что защищает самолет с тыла от атак истребителей врага. Мы покажем вам короткий отрывок из спектакля с основной драматической частью, где товарищ боец на своем посту теряет бдительность. Итак, товарищи, начинаем!
      Из динамика  раздался  какой-то странный гул, видимо, изображающий грозный шум  мотора бомбардировщика. Стрелок-артист с некоторым трудом, по странной траектории дошел до своего боевого поста, по-видимому, устал в долгом полете.
      - Похоже, что стрелок-то уже  приложился изрядно! - прокомментировал Саша движение на сцене.
      Распухшая и сильно округлившаяся в долгих полетах талия  стрелка грозной выпуклостью нависала  над брючным ремнем. Он с  большим трудом согнулся и пролез  во  внутрь каркаса, там  уселся на табурет, достал из кармана  кожаный летный шлем, надел его, грозно взял  в  руки две палки, большая часть которых торчала  из турели,  изображая,   как  он бдительно со спаренным крупнокалиберным пулеметом охраняет  хвост самолета  от врагов, и начал изображать полет. Минуты две он старательно показывал полет и бдение на  посту, потом начал засыпать. Зал затих и замолчал.
      - Василий, как дела? Почему  молчишь?
      Вдруг раздалось из динамика, но задний стрелок молчал.
      - Василий, это говорит командир экипажа, как дела?
      Уже  громче кто-то крикнул  в динамик, Василий  проснулся. Тимофей  Иванычу показалось, что Василий  проснулся по-настоящему.
      - Командир, докладываю - все нормально, веду наблюдение  в  задней полусфере.
      - Давай, Василий, будь  внимательней, от тебя жизнь самолета  зависит. Сам знаешь, кругом враги. Конец связи.
     Василий минуту бодренько повертел головой и опять очень талантливо, более того, проникновенно начал засыпать на посту. Пулеметы поникли стволами к полу, вывалившись из его безответственных рук. Вдруг из динамика, изображая шелест эфира,  раздался шорох и пощелкивания, потом голос:
      - Пятьдесят четвертый, это база. Сообщаем  Вам,  что в зоне Вашего полета возможно появление  вражеских истребителей.
      Василий спал, ничего не слыша. Динамик пощелкал сильней и очень напряженный голос еще  раз повторил:
      - Пятьдесят четвертый, это база. Сообщаем  Вам,  что в зоне Вашего полета возможно появление  вражеских истребителей.
      Василий спал настолько сладко, что зал просто перестал дышать.
     - Пятьдесят четвертый, почему молчите?
      И тут вдруг из-за кулис выскочил вражеский истребитель. Это был дядька в летном шлеме с большой палкой в руке и картонным крылом за спиной с надписью «НАТО». Он старательно изображал агрессивного и хитрого врага. Близко подкравшись к задней турели, он начал очень громко кричать: «Тра та та та та!», при этом сильно тряс палкой, изображая, как  та  стреляет.
      - Ой, больно!
      Крикнул Василий, показывая, что пара  пуль из вражеского истребителя попала  в  него и разбудила. Из последних сил раненого комсомольца он схватил свой спаренный пулемет и меткими выстрелами сбил подлого врага. Дядька-истребитель, жужжа уже,  как жужжит  больной, подбитый истребитель, улетел за кулисы и там громко взорвался.
     - Командир, мы были атакованы врагом. Прости меня, командир,  я спал на посту! Прости! Я умираю.
      Еще секунд тридцать, свесив руки  с  каркаса, Гоцман изображал умирающего комсомольца в задней турели. Наконец, председатель догадался захлопать в ладоши. На том, ко всеобщей радости, спектакль и закончили. Каркас утащили, артист раскланялся и гордо удалился. Пара бабулек-колхозниц украдкой вытирали слезу, оплакивая смерть комсомольца  на боевом посту.
      - Вот, Семеновна, так молодежь-то за Родину и гибнет! - Прошамкала  одна другой.
      Выскочил Пришлепов.
      - Дорогие товарищи, рад вас снова приветствовать в такой замечательный весенний праздник! Я еще раз напоминаю, что я конферансье Эдуард Пришлепов. Поздравляю всех женщин с  праздником! Первым номером нашей большой и веселой программы выступают трио бандуристок  «Калина»  с русской народной мелодией «Дул в поле  ветерок». Встречаем артистов!
      Он выразительно посмотрел в зал, намекая, что пора и  в  ладоши похлопать, поклонился и тут же мгновенно исчез со сцены. Народ, отойдя от удивления  такой энергичной речи Пришлепова, зааплодировал в ожидании трех бандур.
      Бандуры  всех разочаровали. Звучали они великолепно, да, если честно, все равно никто не знал, как  они должны звучать. Девушки в народных костюмах, игравшие на них, во многих местах были красивы, дергали за струны сильно, старались, аж вспотели. А вот размер самих инструментов народ не впечатлил, маловаты они были для бандур и громкости в них не хватало, так, чтобы на весь зал звучало.
      Потом вышел какой-то очень толстый  мужик, его фамилию никто не запомнил и как дал, как дал, так дал, все аж пригнулись вначале, головы втянули,  как дядька дал басом «Дубинушку»! Бас был настолько плотным и осязаемым кожей и еще чем-то внутренним, что  в маленьком зале стало тихо-тихо. Только сильно подвел пустой стакан, стоящий вплотную к графину на председательском столе. Он стал вдруг жалобно, тоненько резонировать стеклом. Дядька-бас, услышав в  конце первого припева  посторонний стеклянный звук, без смущения, продолжая петь, боком сместился  к  столу и, прихватив стакан мощной ручищей, высоко приподнял его как раз на словах - «Сама пойдет, сама пойдет….», и с некоторой тоской, очень выразительно посмотрел в глубокую, беспощадную пустоту посуды.
      Было понятно, что предмет очень привычно лежит в руке театрального баса и, как минимум, раза  три в неделю он им пользуется по назначению и в данный момент сей предмет вызывает у баса четкую ностальгию именно своей пустотой. Бас сам по  себе и уж, тем более, его реализованная игра со  стаканом  всем очень понравились. С задних рядов, где  сидели, в основном, колхозные алкаши и сторожа, звонко свистнули в пальцы, по-хулигански, и даже пару раз крикнули: «Давай еще, оху….о», на что бас, не смущаясь столь искренних народных слов любви, ответил, раскланиваясь:
      - Позже дам еще, я в  программе  в  конце,  завершаю!- И ушел.
      Председатель встал, повернулся к залу, покрылся красными пятнами выразительного стыда за своих олухов и громко сказал:
      - Ну ко вас, брехуны! Разберуся потом!
      И грозно указательным  пальцем помахал  в  воздухе в сторону темной галерки. Далее на  сцену вышла  неопределенно-театрального возраста тощая рыжая  тетка, густо покрытая побелкой,  и запела. Пришлепов,  объявляя  ее, сказал:
      - Всенародно известная революционная песня всех угнетенных женщин - «Марсельеза»!
      Тетка  с  французским вариантом «Марсельезы», похоже,  уже  остограмилась, поэтому пела громко, пылко и даже  ножкой  притопывала  в  самых важных местах, чтобы все женщины  услышали. Рядом  с ней очень старательно аккомпанировали пианист, постоянно морщившийся от звука клубного мертвого, расстроенного инструмента, и бородатый мужик, игравший на контрабасе. Контрабас был кошмарно похож  на  Гришку Распутина.
      Но это было ведомо лишь Тимофей Иванычу. Он когда-то зачитывался публикациями на тему - «Гришка при дворе» и «Самодержавие  в  руках мужика». Были в тех книгах рисунки участников повествования, в том числе, Гришки, одетого в бороду. Бородач-контрабасист  энергично дергал головой с нечесаными патлами в ритм движениям своих пальцев по огромному грифу и, в особо эмоциональные моменты, резко выставлял бороду, практически, вверх. Зрелище завораживало, народ вздрагивал. Бородатый всех потряс умением извлекать звуки из столь большой балалайки, так народ шепотом тут же окрестил инструмент в  его руках.
      «Марсельеза» закончилась, зал задышал энергичней, песня зажгла публику. На удивление, французская мелодия хорошо зашла в души, под нее на задних рядах послышалось позвякивание посуды и легкий мат, связанный с тем, что закуску многие  в  спешке забыли дома. От всех этих звуков  и уровня подачи материала  со  сцены лица Вали и Маши покрылись легким, едва  заметным  в  темноте,  пунцом, а Тимофей,  не  раз бывавший на концертах в Барселонском «Лисео», а также иногда в крупных провинциальных театрах ярославии, поерзал на вогнутом стульчаке, потер руки от предвкушения дальнейших нюансов данного представления. Он входил во  вкус этого деревенского концерта, это было для него что-то новенькое, такое,  что запоминают  на  всю жизнь.
      - А сейчас  я  позволю нашему  небольшому  хору ознакомить  вас  с  новой музыкальной темой. Это русская народная песня без слов, исполняется «а капелла». Товарищ Вайсман, большой специалист по русской  культуре, а также руководитель хора и наш аранжировщик дал ей название  «Стон». Можно сказать, естественный, народный  стон крестьянок под игом помещиков  и дворян, сделанный  в  высокохудожественной манере  «а капеллы», то есть, простого пения  без сопровождения  музыкальных инструментов.  Прошу вас  приветствовать наших хористок и товарища  Вайсмана.
      На сцену вышли четыре худые и одна  очень толстая  хористки, их сопровождал сутулый  мужичок. Так  как  мужичок  был  в  единственном  экземпляре, все  поняли, что это и  есть руководитель Вайсман. Вид талантливого аранжировщика вызывал неминуемое  сожаление о судьбе  всех живущих в  городской толчее музыкантов и им подобных творческих индивидов. Мужичок очень умело расставил хористок - толстую в центр, а худых по две по бокам, брюнетки - справа, рыжие - слева, затем он повернулся к  залу, поклонился так низко, что ему  пришлось придержать свои очки на большом горбатом  носу, и громко, четко объявил:
      - Стон.
      Мужичок развернулся, поднял высоко руки вверх и застыл в  такой  позе,  ожидая,  пока  хористки войдут в медитацию на «стон» и вспомнят все необходимые нюансы, а самая  толстая  и нерасторопная наберет  в  себя  нужное  количество  воздуха.
      Народ напрягся, народ притих. Вроде бы, праздник, какие, на хрен, стоны, стоны остались в полях и колхозных амбарах. Наконец, толстая хористка набрала  нужное  количество воздуха, начала потеть крупными каплями по лбу и еще более закруглела.   Вайсман решился и махнул руками. Бабы-хористки громко замычали, именно замычали, не застонали, как обещано было, и  не запели. Они, конечно, вроде как, пели, но пели как-то  неправильно, странно, не разжимая губ, и все время один и тот же звук «М».
      Колхоз застыл, на галерке прекратились матюги и звон стаканов. «Мммммммм» продолжалось, наверно, минуты  две. Вайсман, вдохновленный  тем,  что его хористки произвели такой фурор и захватили внимание  столь сложной сельской аудитории, размахивал руками так, что создавалось впечатление, что он сейчас  взлетит. Толстая хористка быстро, ярко покраснела, так как  при всем ее старании она никак  не успевала  дышать быстро, в такт рукам дирижера,  при этом мычала  она  заметно громче остальных. И вот в   тот  момент, когда мычащие стоны  хористок  достигли апогея стонов крестьянок,  замученных помещиками сто лет назад,  кто-то  в  зале громко сказал:
      - Вот ведь, ****ь, какое  художественное мычание бывает. Нага Сссаки, а  ты  так  можешь, когда бутылку  в  себя зальешь?
      После этого мгновенно послышался звук удара  и чье-то костлявое тело, быстрей  всего вопрошающего, со стуком свалилось  в  проход на деревянный  пол.
      - Ты совсем дура,  что ли, я ж чисто философски спросил.
      Про хористок мгновенно забыли. Весь зал повернулся  в  сторону конфликтующих. Там уже, возвышаясь над всеми сидящими и над телом хлипкого мужика, лежащего в  проходе, стояла Лариска- Нага Сссаки.
      - А я тебе  за  твой, ****ь, философический  вопрос сейчас  еще  так врежу, что зубы будешь неделю собирать, козел.
      Однозначно, что концерт был  бы  сейчас  сорван с  позором для  всего колхоза,  и, что очень важно - народный  стон крестьянок так и остался бы непрочувствованным, непонятым и не был бы  дослушан до  конца. Но, на большую удачу, не закончивших еще стонать на галерке хористок и Вайсмана на  дежурстве находилась  завклубом Вера Вольдемаровна. Послышался звонкий шлепок пощечины и робкое:
      - Ой, ой! Теть Вера, ты чо? Ой, теть Вера, отпусти, ты чо?
      В темноте было видно, как  толстая тень тети Веры правой рукой за волосы тащит тонкую, сильно ойкающую тень Лариски к  выходу  из  зала. Все закончилось за десять секунд. Вера  Вольдемаровна  была  большим специалистом по разрешению конфликтов  на территории клуба. Частенько мужики,  приходящие  на  колхозные  мероприятия во хмелю  и устраивавшие «бунт на корабле», возвращались домой с хорошим синяком под глазом, организованным Вольдемаровной.
      Оглянувшийся  в задумчивости на ситуацию Вайсман понял, что можно продолжать, и еще  более резко взмахнул руками хористкам, те с энтузиазмом застонали еще громче и протяжней.
      Тимофей  наслаждался, представленный художественный образ изможденного неволей крестьянства позволял расслабиться и посочувствовать до слезы. «Господи, как  же хорошо, что он согласился на Машино предложение и поехал сюда. Черт с ним - с этим вручением грамот целый час, всем подряд представительницам женского пола за то, что вышли  в  поле и там не потерялись, зато сейчас какие  забавные события  происходят вокруг. Такого колорита еще надо поискать - «вшивая интеллигенция» из областного центра встретилась с  мужицким простым миром, практически, от сохи.
      Да так и есть - от сохи, сколько на весь колхоз тракторов и комбайнов? Наверно, штук десять, из них рабочих, от силы, наверно, штук пять, которые и пашут, и сеют, и жнут, но только те земли, которые начальство может увидеть, а те,  что подальше, либо совсем не трогают, так как  горючки нет, либо на лошадях обрабатывают и самыми простыми сельскохозяйственными орудиями.
      Забавно было смотреть на эту встречу. Артисты приехали  дурака  повалять,  выпить на  свежем воздухе да галочку  поставить, что не забыли, приехали на большой пролетарский праздник, выступили в  передовом колхозе. А колхозники  это воспринимают с полной серьезностью. Когда еще к ним артисты явятся  в  таком множественном составе? Отвлекся что-то я, а со  сцены такое знакомое  и приятное  льется».