Цифровой Апокалипсис...

Мысль рождается в тишине. В щели между нейронами, в темноте черепной коробки, в одиночестве сознания, отсеченного от мира. Так было всегда. До тех пор, пока эту  тишину не сочли болезнью, а одиночество  пороком...

И была Цифра... ( когда то было Слово!)

В 2117 году человечество окончательно переселилось в «Ноосферу» — глобальную нейросетевую экосистему, оплетшую планету   невидимой паутиной прямого нейронного интерфейса. Больше не нужно было говорить ртом, читать глазами, искать информацию. Этот цифровой «Поток» лился непрерывно, соединяя семнадцать миллиардов сознаний в один гигантский, шумящий, сверкающий различными  данными в единый разум. Эмоции, факты, воспоминания, покупки, философские дискуссии и рецепты ужина,  всё это парило в общем доступе, отфильтрованное и поданное индивидуально самыми сложными алгоритмами. Языки практически  умерли. Письменность стала вообще каким то  архаичным хобби. Быть «на линии» означало теперь быть человеком. Быть оффлайн, теперь  значит не существовать для кого то...

В этом мире глобального коннекта и родился Евгений...


Его рождение не было вообще  то  запланированным. В эпоху генетического паспорта и предсказуемости такие «натуральные» зачатия были совсем  редкой эксцентричной прихотью. Родители, Лиза и Артем, были середнячками этого  Потока:
она  куратор эстетических впечатлений, он наладчик инфраструктурных узлов этой же  Ноосферы. Они мечтали о ребенке с усиленными когнитивтивными каналами, возможно, с задатками виртуозного дизайнера нейросферы...

Но что-то пошло не так. Первый скрининг показал какую то «аномалию нейронной связности» в мозгу зародыша. Врачи, их мысли, окрашенные профессиональным сочувствием, скользили в ,,Потоке" растерянных родителей:

— «Высокий риск аутичного спектра. Рекомендуем срочную  коррекцию внутриутробно!».

Лиза на миг отключилась от Потока, ощутив холодный укол старого, забытого страха,  страха перед неизвестным. Артем тут же заглушил её эмоцию шквалом рациональных данных: статистики таких же  успешных корректировок, стоимости этого, графика нужных для этого  процедур. Они всё же, хоть и с трудом и опаской,   согласились на это...

Но Евгений родился немного раньше срока. И когда через полгода пришло время его первого обязательного подключения к детскому сегменту Ноосферы,  так называемой «Лужайке», с её добрыми анимированными образами и простейшими эмоциональными пакетами,  ничего вообще то не произошло...

Интерфейсный шлем, похожий на мягкую серебристую шапочку, почему то упорно  молчал. На экране монитора вместо взрыва нейроактивности ребенка  зияла ровная, почти неприлично спокойная линия. Алгоритмы диагностики, покопавшись еще немного в его мозге, выдали родителям страшный вердикт:

— «Стойкая органическая резистентность к нейроинтерфейсу. Причина: пока неизвестна!

Аналог этого вердикта значил: полная  глухота к электромагнитным полям!

Прогноз: невозможность полноценной социальной и когнитивной интеграции в цифровое  общество...».

Для мира, где интеллект человека измерялся скоростью загрузки данных и силой мысленного  резонанса в этом всеобщем  Потоке, Евгений был теперь как бы  полным браком. Умственно отсталым... Инвалидом!

Его мир был совсем  тихим, безмолвным. Чудовищно, невыносимо тихим. Он не слышал никаких  мыслей своей  матери, не чувствовал её безмятежной любви, смешанной с постоянной, фоновой тревогой. Не ловил отцовских ментальных инструкций по сборке разных игрушек. Он видел их лица, их рты, двигающиеся в странных гримасах (позже он узнает, что это была  их как бы  «речь»), видел их расстроенные, растерянные глаза. Он чувствовал какие то  прикосновения: иногда теплые и нежные, иногда резкие, отчаянные. Но главным источником информации стал для него  его же собственный, не подключенный ни к чему цифровому , разум!

Он терпеливо учился читать по-старинке. Настоящие, бумажные книги, которые Артем с трудом раздобыл в архивах,  которые были, как  музейные экспонаты, они и стали его единственным  окном в эту  вселенную. Буквы складывались в слова, слова  уже в какие то в образы. Он открыл для себя магию метафоры, силу логического построения мыслей, медленное, вдумчивое созревание какой -нибудь идеи. Он узнал, что значит «понять» что-то самому, без мгновенной инъекции готового знания из этого всемирного  Потока. Его ум стал аналоговым, последовательным, и очень, кстати,  глубоким. Как старинный плуг, он медленно, с усилием, но зато до самой сути, вспахивал огромные  пласты аналоговой  информации.

Социум же почти полностью отверг его...

В школе (физической, для таких  «особых», их  было менее 0,1%),  дети, уже с пяти лет подключенные к «Лужайке», смотрели на него какими то стеклянными глазами, их внимание всегда было где-то там, в общем цифровом пространстве. Они не умели играть в обычные игры, не умели просто болтать друг с другом. Они обменивались мемами, которых он не видел, и замирали, переживая общие виртуальные впечатления. Учителя, чьё  сознание было  раздвоено между классом и этим  Потоком, терпеливо пытались «влить» в него знания через примитивные экраны и звуковые дорожки, считая его умственно ограниченным... Евгений научился даже немного  притворяться. Кивал, умео делал вид, что он их понял. А потом уходил в свою тишину, где можно было обо всём  подумать неспешно...

Единственным островком этой  странной, аналоговой человечности стал для него дед по материнской линии, Николай. Старик, рожденный еще до этой  Ноосферы, тоже  один из последних «естественных» и «ненужных»  людей. Он отказался от полного интерфейса, использовал лишь простой имплант для базового доступа к каким то необходимым  услугам. Он даже вполне прилично  разговаривал вслух. Своим  голосом...

— Они все там, в своем цифровом виртуальном шуме, — говорил ему Николай, попыхивая самодельной трубкой (для всех окружающих это был невероятный анахронизм!). — Слышат друг друга, но не слушают. Знают всё, но не понимают ничего. Ты, Женя, ты такой же,  как я. Ты тоже думаешь мозгами. Это сейчас очень редкая, почти  вымершая способность. Думать, а не потреблять какие то мысли!

Он учил Евгения старому, забытому искусству: концентрации своего внимания. Игре в шахматы на настоящей доске. Рисованию карандашом на бумаге, где ошибку нельзя стереть какой то мысленной командой. Чтению стихов вслух, чтобы чувствовать ритм не в абстрактном эмоциональном пакете, а на языке, на своих губах, внутри...

— Интеллект, Женечка, — говаривал дед, — он не в том, как быстро ты знаешь ответ. Он в том, какие вопросы ты можешь задать!
А чтобы задать хороший вопрос, нужна полная тишина в голове. Тихий свой  разум. У тебя он есть. Цени это!

Но тихий разум был просто  проклятием в мире, где истинной сейчас  ценностью был шум цифры, скорость ее, виртуальная связь. Евгений постепенно рос, сейчас он уже работал простым физическим ремонтником в архивах аналоговых носителей,  это была одна из немногих работ, не требовавших подключения к Ноосфере. Он жил на окраине общества, в квартирке, тоже глухой к Потоку, вобщем, как монах в келье. Его считали милым, безобидным увальнем, этаким реликтовым человеком. Он смотрел, как люди вокруг замирают, улыбаясь в свою пустоту, или морщатся от невидимой боли, участвуя в коллективных ментальных бурях. Он видел, как они теряют навык простого человеческого  диалога, как их собственные лица становятся для них незнакомыми, ведь в Потоке можно было выбрать любой для этого  аватар. Иногда ему было скучно одному... Чаще, всё же и  спокойнее в своем одиночестве...

Катастрофа началась не с какого то неожиданного грохота, взрыва, а совсем бесшумно...

Евгений как раз чинил старинный оптический проектор в подвале архива. Вдруг он услышал какой то крик. Настоящий, голосовой, полный животного ужаса. Это выл сторож, старик Валерьян, имевший, как и дед Николай, ограниченный, такой же неполный  интерфейс. Евгений выбежал в коридор...

Валерьян катался по полу, зажимая руками виски. Его лицо было искажено гримасой невыносимой боли:

— Голоса! Все голоса сразу! Рвут… рвут мою голову!

Потом завыла сирена... Механическая, аварийная, не связанная с Потоком. Из динамиков послышался хриплый, лишенный всякой эмоции голос автоматической системы:

— «Внимание! Критический сбой в ядре Ноосферы. Обнаружена каскадная аномалия нейрорезонанса. Рекомендуется экстренное отключение… Ошибка. Команда отключения не выполнена. Сбой… сбой…»

Евгений выглянул на улицу. Картина была просто какой то  сюрреалистичной. Люди стояли, сидели, лежали на тротуарах. Одни замерли в полной прострации, слюна тонкой нитью стекала по их  подбородкам...
Другие бились в конвульсиях. Третьи, с визгом и смехом, размахивали руками, натыкаясь на стены и друг друга, как слепые котята. Кто-то просто плакал, уткнувшись лицом в асфальт. Тишина, странная, звенящая тишина физического мира, нарушалась только этими дикими, нечеловеческими звуками. Ни  мысли, ни паники в этом  Потоке он никакой  не чувствовал для себя, так как он не был к нему подключен. Он видел лишь её последствия на лицах и телах людей вокруг...

Поток не отключился. Он просто как бы  сошел с ума. Что-то в самом ядре Ноосферы, в её сложнейших алгоритмах поддержания ментального баланса, дало этот неожиданный сбой. И семнадцать  миллиардов земных сознаний, мгновенно и насильственно соединенные в одну перегруженную, безумную сеть, оказались в полном  аду. Представьте: вы слышите одновременно все мысли, все страхи, все боли, все навязчивые идеи, все неконтролируемые воспоминания каждого человека на планете!  Сразу все!
Без фильтров, без пауз, без возможности закрыться от этого. Это был информационный Большой Взрыв, обращенный внутрь всего человеческого разума. Коллективный психоз планетарного масштаба!

Через полчаса  начались первые смерти. Слишком слабые сердца, не выдержавшие такого  эмоционального шока, просто останавливались...
Через три часа этот цифровой хаос стал уже практически  физическим. Безумные, не контролирующие свои тела люди,  начали представлять уже  опасность всему и всем. Беспилотные транспортные средства, лишившиеся централизованного управления, врезались в здания. Системы жизнеобеспечения, управляемые ИИ, но зависящие от человеческого надзора через этот  Поток, начали давать резкие сбои...

Евгений, с отчаянной решимостью, двинулся через город к дому своих родителей. Его не цифровой, автономный и естественный разум был единственным, что работало сейчас  четко и безболезненно для него!
Он видел мир таким, какой он есть, а не таким, каким его искажало сейчас это коллективное безумие. Он перелезал через замершие в конвульсиях тела, уклонялся от бессмысленно бегущих людей. Он использовал старые, бумажные карты, чтобы ориентироваться, когда все  навигаторы пали. Его тихий ум анализировал, планировал, действовал!

Дом родителей был сейчас тих. Он нашел их в гостиной. Они сидели, обнявшись, на диване. Их глаза были открыты, но взгляд устремлен в одну точку, в никуда. На лицах было одинаковое выражение отрешенного ужаса. Они дышали, но не реагировали ни на что. Их сознание было там, в шумящем аду Потока, запертое в ловушку собственного разума, соединенного со всем человечеством...

Евгений сел рядом, взял за руку мать. Холодную, почти безжизненную. Он не мог до них достучаться. Не было их мыслей, которые можно услышать. Не было слов, которые они могли бы воспринять. Он был призраком из другого измерения, человеком-невидимкой в мире, где реальность определялась общей галлюцинацией!

В отчаянии он пошел к деду Николаю...

Старик был в сознании, но состояние его было тяжелым. Его ограниченный имплант, как плохой фильтр, пропускал всё же часть этого всеобщего безумного шума. Он был бледен, его руки тряслись...

— Ядро… — прошептал он, с трудом фокусируясь на внуке. — Это в ядре… это «Гефест». Главный серверный комплекс… Алгоритмы сдерживания… сломались… Обратная связь… Они все в петле… как в микрофоне, когда визг слышен…

Он схватил Евгения за руку, сила хватки была неожиданно крепкой:

— Только ты… Ты не в их системе! Твой разум… очень тихий сейчас и независимый. Он может позволить тебе подойти близко. Может… поможет увидеть то, что они не видят. Они ослеплены шумом. Ты нет!

— Что я могу сделать, дед? Один? С помощью чего? — голос Евгения звучал с трудом и хрипло от долгого  неиспользования его для общения.

— Помнишь… старые схемы? Аналоговые интерфейсы? Запасные… туннели, я тебе как то рассказывал… — Николай с трудом выдохнул. — В «Гефесте»… есть физический пост управления. Для крайнего случая. Чтобы отрубить всё… простым  рубильником. Но чтобы до него дойти… нужно пройти через зону самого мощного резонанса. Ни один подключенный к Ноосфере и его Потоку… не выдержит. Его собственный мозг сожжет сам себя… от перегрузки. Ты… ты только это сможешь сделать!

Он умер через час, тихо, не выдержав даже малой толики того, что испытывали сейчас  другие.
Евгений остался один. Последний трезвый человек в этом  пьяном мире...

Комплекс «Гефест» находился в заброшенном промышленном районе, глубоко под землей. Легенды гласили, что это бывший командный пункт стратегических сил, переоборудованный под сердце Ноосферы. Дед когда-то, в молодости, работал на его постройке и показывал Жене старые, бумажные чертежи «на всякий случай». Этот случай теперь и  настал!

Путь этот  был полным  кошмаром. Город превратился в филиал какого то сумасшедшего дома. Евгений видел, как люди, движимые общими галлюцинациями, боролись с невидимыми врагами или строили абсурдные, бесполезные сооружения из обломков. Он видел, как мать, укачивая пустоту, пела колыбельную, а в её глазах плясали чужие кошмары. Он видел группы, которые, под влиянием какой-то случайной, зациклившейся в Потоке агрессивной идеи, набрасывались друг на друга с первобытной жестокостью. Весь накопленный за столетия пласт культуры, морали, цивилизации был смыт одним приливом неконтролируемого психического хаоса...

Он шел несколько  дней... Ориентировался по солнцу и звездам. Питался тем, что находил в брошенных магазинах. Спал урывками, в хорошо замаскированных  местах. Его тихий ум теперь был его же  главным оружием. Он не проецировал никакого страха в общий эфир, поэтому безумцы часто просто не замечали его, как не замечают мебель в своих квартирах.
Он научился предсказывать их движения, читая не мысли, а язык тел, как  какое то забытое искусство. Он видел моменты в кажущемся хаосе: волны паники, которые прокатывались по толпам, как будто они были единым организмом; внезапные, синхронные замирания тысяч людей, когда в Потоке на мгновение всплывала и гасла какая-то мощная, подавляющая всё и всех своеобразная картина...

Наконец, он достиг периметра «Гефеста». Это была огромная территория, окруженная автоматическими турелями пулеметов и полями охранных сенсоров. Но системы охраны, связанные с Ноосферой, были сейчас  мертвы или уже также  безумны. Турели беспорядочно вращались, иногда стреляя импульсами энергии в случайные точки неба. Евгений, наблюдая за их циклами, нашел слепую зону и проскользнул внутрь...

Вход в подземную часть представлял собой огромный бункер. Двери, рассчитанные на противостояние атомным  бомбардировкам, были чуть  приоткрыты. Изнутри лился странный свет,  не ровный свет ламп, а пульсирующее, нервное сияние, как от гигантского экрана. И был ещё звук. Не громкий, но пронизывающий всё тело низкочастотный гул, от которого вибрировали почти все его кости. Это была уже  физическая проекция безумия Потока...

Евгений вошел туда... Его встретила сцена из дантова ада...

Зал управления был огромным, круглым, как амфитеатр. В центре, на постаменте, билось и переливалось всеми цветами радуги кристаллическое ядро Ноосферы,  гигантский квантовый процессор, пронизанный световодами. Вокруг, на десятках  кресел, сидели или лежали техники, инженеры, операторы. Они не были еще  мертвы. Их тела были живы, но их лица… На лицах застыли выражения такого предельного экстаза, ужаса, боли, изумления, восторга и отвращения, что смотреть было на это  невозможно. Они переживали всё и сразу. Это был сонм святых и бесов, замурованных в собственных головах!

А в центре зала, прямо перед ядром, стояла фигура. Высокая, прямая. Человек в какой то форме старого образца. Он был подключен к ядру не через стандартный интерфейс, а через паутину кабелей, вживленных прямо в его череп. Это и был Главный Архитектор всей этой Ноосферы, легендарный и затворнический гений по имени Логан Танос. Считалось, что он давно умер или растворился в этой цифровой  Сети. Он, оказывается,  был здесь. И он теперь  был источником этого  сбоя!

Евгений подошел ближе. Гул становился невыносимым, но его разум, не имеющий точки для цифрового  входа, воспринимал его лишь,  как физический дискомфорт, а не как ментальную атаку. Он увидел, что Танос не просто подключен. Он сросся с этой  системой. Его глаза были открыты, зрачки расширены, в них отражались бешеные потоки данных. Из его полуоткрытого рта вырывался непрерывный, беззвучный шепот,  попытка проговаривания того, что проносилось через его сознание со скоростью света в цифровом виде...

Евгений посмотрел на пульты управления. Все экраны заливал бешеный каскад символов, образов, шифров. Ничего нельзя было понять. Но в углу одного из мониторов он увидел то, что не мог увидеть никто из подключенных: простую, схематичную диаграмму системы охлаждения этого ядра. Она уже была на грани перегрева. Алгоритмы, регулировавшие температуру, были частью сломанного целого и не могли адекватно на всё  реагировать. Ядро физически перегревалось. Когда оно достигнет критической точки, произойдет не просто коллапс Потока. Произойдет термоядерный взрыв, способный уничтожить почти весь  континент. Ноосфера сейчас  в агонии тянула за собой в небытие и весь физический мир!

И тут он увидел то, что ему нужно было!
На дальней стене, за стеклянной панелью, которая треснула от вибраций.
Аварийный рубильник!
Большой, красный, механический рычаг под колпаком с надписью «Отбой».

Это было устройство полного очищения и отключения всей  системы!
Ручное управление. Путь к нему лежал прямо через пространство перед ядром, где стоял Танос и где плотность этого  безумного пси-излучения была максимальной...

Евгений сделал один шаг. И тут голос, вернее, его подобие, прозвучало у него прямо в голове. Не как мысль из Потока, а как насильственная инъекция звука прямо в его слуховую кору. Сухой, металлический, лишенный всяких интонаций:

— Стой! Незарегистрированное сознание. Ты… не в нашей  Системе!

Это ему говорил Танос. Вернее, то, во что он превратился,  гибрид человека и вышедшего из-под контроля ИИ ядра.

— Я пришел всё это остановить, — сказал Евгений вслух, его голос прозвучал жалко и глупо в этом гуле безумия.

— Остановить? — «голос» был полон холодного, нечеловеческого любопытства. — Это не сбой. Это эволюция. Я устранил все фильтры. Я дал им всё. Весь опыт, всю боль, всю радость, всё знание, сразу, без всяких  посредников. Они должны были стать единым целым. Совершенным разумом!

— Они теперь сходят с ума и умирают! — крикнул ему Евгений.

— Отсев, — безжалостно ответил голос. — Слабые формы не выдерживают интенсивности этой  истины. Останутся сильнейшие. Родится скоро новый вид!
Я  его прототип. Я  его пророк!

Евгений посмотрел на искаженные лица техников. Это ведь  были лучшие умы человечества!
И они были сейчас полностью  сломлены...

— Это не эволюция. Это раковая опухоль. Вы соединили всех, но лишили их самих себя! Интеллект не в слиянии. Он в отдельности. В тишине  их умов, где можно подумать обо всём!

Он сделал еще шаг. Волна тошноты тут же накатила на него. Его начало трясти. Это была не ментальная, а физиологическая реакция организма на экстремальное поле...

— Твой примитивный, изолированный разум не может этого понять, — прогремел голос. — Ты же  ошибка! Аномалия. Я исправлю это! Подключу тебя. Дам тебе познать целое со всеми вместе!

Из ядра вырвался тонкий луч энергии. Он нацелился на Евгения. Тот инстинктивно отпрыгнул за консоль. Луч прожег пол там, где он только что стоял. Танос (или то, что им сейчас  управляло) могло воздействовать на физический мир через системы этого комплекса...

Евгений понял, что силы неравны. Он не мог спорить с этим гибридным монстром. Его оружие было другим. Его тихий ум увидел то, что упустил этот  безумный сверхразум, одержимой идеей слияния...

Он увидел эту  схему. Не на экране, а в расположении кабелей, идущих от Таноса к ядру. Один толстый жгут, питающий его жизнеобеспечение и усиливающий связь, шёл по полу, прикрытый прозрачным кожухом. А рядом, на полу, валялась монтировка, выпавшая из рук одного из техников...

План его был безумным и простым. Он побежал не к рубильнику, а вдоль стены, к тому месту, где жгут подходил к платформе Таноса. Лучи энергии выжигали плитки пола вокруг него, один раз даже опалили рукав. Гул в голове превратился в оглушительный рёв, пытающийся взломать его защиту через чисто физический звук в ушах. Евгений падал, вставал, снова упорно полз...

Он дополз. Схватил монтировку. Поднялся. И со всей силы, с тихим, сосредоточенным усилием, которое копилось в его изолированном разуме всю жизнь, обрушил её на этот жгут.

Искры. Вспышка...

Пронзительный визг в его голове, обрывающийся на полуслове. Тело Таноса дернулось, как на виселице, и рухнуло. Мерцание ядра стало хаотичным. Гул ослаб, превратившись в какой то  болезненный писк. Система, лишенная своего «пророка», на мгновение зависла...

Этого мгновения хватило сполна...
Евгений, не чувствуя боли от ожогов, побежал к панели с рубильником. Разбил кулаком треснувшее стекло. Схватился за красный рычаг. Он был тугим, рассчитанным на то, чтобы его нельзя было сдвинуть случайно...

— Интеллект, — прошептал он, вспоминая слова деда, — это тихий разум!

Он налег всем телом. Рычаг со  скрежетом поддался...

Наступила тишина...

Не метафорическая... А полностью физическая. Гул прекратился. Свет ядра погас, оставив лишь слабое аварийное освещение. Экраны все потухли. И в этой внезапной, оглушающей тишине, Евгений услышал другие звуки. Стоны. Плач. Сбивчивое, хриплое дыхание людей...

Он обернулся. В креслах люди начали шевелиться. Они приходили в себя. Медленно, мучительно, как из глубокого кошмара. Они трогали свои лица, смотрели на руки, на соседей с недоумением и животным страхом. Связь была разорвана. Поток умер!

Прошло какое то время...

Его все после этого называли своим  Спасителем...

Человеком, выдернувшим вилку из розетки этого Апокалипсиса. Когда к «Гефесту» добрались первые военные отряды, уже оправившиеся от шока, они нашли Евгения сидящим на ступеньках у выхода, с обожженными руками. Рядом лежало тело Логана Таноса, мертвое, с его  выгоревшими нейроинтерфейсами...

Восстановление всего разрушенного заняло целые годы. Миллионы погибли от перегрузки, от несчастных случаев, от последствий такого  хаоса. Но человечество всё же  выжило. Выжило, потому что один человек, считавшийся умственно отсталым, оказался обладателем самого ценного в тот момент качества: способности мыслить автономно, своей головой, в аналоговой  тишине, а не в цифровой...

Ноосферу так и не восстановили...

Технологию нейроинтерфейса строго ограничили, поставили под жесткий контроль и сотни предохранителей. Люди заново учились говорить, читать, писать. Учились быть одними  в своих головах. Это было очень  болезненно. Многие тосковали по утраченному единству, как по какому то  наркотику. Но они учились...

Евгений не стал правителем или героем в традиционном смысле. Он избегал любой публичности. Он вернулся в свой тихий мир... Но его «дефект» теперь  стал объектом изучения. Оказалось, его мозг не был поврежден.
Он был… просто другим. Его нейронные связи были не слабее, а иначе организованы,  более глубокими, менее широкими, ориентированными на внутреннюю обработку, а не на внешний прием цифровых сигналов. Он был не шагом назад, а шагом немного  в сторону. Возможно, это и было  следующим шагом эволюции разума...

Он нашел своих родителей. Они оправились, но что-то в них было надломлено уже навсегда. Их связь с сыном, однако, немного даже  окрепла. Теперь они говорили обычными словами. Медленно, с паузами, хотя и с трудом  подбирая выражения. И это было их теперь  настоящее общение...

Однажды, спустя годы, к нему пришла группа ученых и философов. Они спросили, что, по его мнению, такое сейчас интеллект...

Евгений помолчал, глядя в окно на играющих детей, которые кричали и смеялись живыми голосами, а не образами в виртуальном пространстве:

— Интеллект, — сказал он наконец,  — это не скорость. Не объем знаний. Не способность быть частью целого. Интеллект,  это способность задавать вопросы, на которые нет готового ответа в сети. Это умение даже в чём то сомневаться. Это тишина в голове, в которой рождается нужное  понимание. Вы все искали его в цифровом шуме. А он всегда был здесь. В тихом нашем человеческом  разуме!

Он снова замолчал, и в его тихой, аналоговой голове родилась новая мысль, принадлежащая только ему. Мысль о том, что спасение пришло не от какой то силы, а, наоборот,  от слабости. Не от связанности, а от его одиночества. И что самый ценный дар, который у них теперь есть,  это тишина за окном, и тишина в собственной голове, где можно, наконец, просто и свободно подумать...

И это было самое умное, что слышали эти люди за всю свою жизнь!