Там, за окном

ПРЕДИСЛОВИЕ

Напротив меня сидит молодая женщина с почерневшим лицом. Год назад её глаза сияли как два солнца, смех в децибелах граничил с щенячьим визгом, когда она при встрече бросалась на шею знакомым. Увидеть её можно было и в полях за околицей, и на реке, и в роще. То с корзиной трав, то с пони на уздечке, то с высоким стройным юношей, задумчиво уходящим вперёд и ожидающим её лёгких быстрых шагов и маленькой смуглой ладошки в руке, на щеке, под локтем. Полу-дриада, полу-цыганка. Дикарка с ныне потухшим взглядом.
 Она сильно расширяет глаза, когда упоминает о Боге, но света в них больше нет. Он потерялся. Она потерялась.
 Сейчас моя гостья говорит о том, как лес не пускал её долгое время, а однажды на пасеке в маленьком домике явственно раздался зов: «Иди сюда!» и, как во сне, побрела она через луг, на опушку, вошла в сумрак елей по белым костям (все лето вороны, совы и лисы носили сюда добычу), и лес принял её, и больше они не расставались.
 Рассказывает взахлёб, как страдала зимой от жестокого холода и сопутствующих ему болезней (с лихорадкой, жаром, ломотой в костях), от отсутствия солнца, от непривычки к среднерусской зиме. Даже сейчас, в середине мая, в конце самого жаркого дня за этот сезон, она кутается в цветные шали и платки, из-под многослойных юбок видны ватные штаны, а треккинговые ботинки обуты на шерстяной носок.
 Мы сидим за столом летней кухни, с чашками травяного чая, под одинокой лампой ночника. За распахнутыми дверями (на север, в сад, и на юг, к реке) в ночи щелкают соловьи, носятся майские жуки и летучие мыши, благоухают луга разнотравья, тихо светят звёзды – а под нашими ногами посередине пола зияет дыра в подвал (сгнившая половица люка треснула на днях, и я на бегу провалилась по колено в пустоту). Ход к самому центру Земли. Кусочек случайной доски всей своей жалкой толщиной прикрывает инфернальный сквозняк, сдерживает древнюю хтонь, стремящуюся выползти из подпола наружу. Я сторожу вход в подземный мир, наблюдаю за потоком душ, то спускающихся, то поднимающихся по невидимому эскалатору. Нет и в помине страха, беспомощности или непонимания – лишь отстраненность и непричастность туриста.
 Нас обеих занесло в мертвую деревеньку разными путями и в разное время, но будто не впервой. Она в разговоре постоянно отделяет себя от этого места – то ли потому, что жила много где (Перу и Сербия - лишь то, что я запомнила) и планировала пожить ещё; то ли в силу беспокойного характера, не позволяющего задержаться на одном месте. В нас обеих сидит амок, беспокойство, безумие, которое гонит нас год за годом всё дальше.
 В нас живет мечта о Доме, но не о том, который мы однажды покинули навсегда, а о последнем пристанище, домовине, Своём Месте, где можно спокойно любить и творить (в её случае - танцевать, лепить из глины, выгонять гидролаты и общаться с людьми). Она вся нараспашку, «для помогать другим». Ко мне за помощью никто не обращался, только такие вот вечные странники иногда выныривают из сумрака на мой свет, пьют лесной чай, говорят, расширяя глаза, и исчезают в ночи навсегда. А мне надо продолжать варить варенье из сосновых шишек, и еще поставить вино из одуванчиков… В летней кухне старого дома без единого прямого угла. Дома, даже не принадлежащего мне, ставшего временной точкой на трассирующей линии дефисов разделительной полосы шоссе в никуда.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В вымершую деревню Т-ой области мы с подругой начали ездить давно, всегда летом, всегда ненадолго. Проходили пешком ряд покосившихся изб, слеповато жмуривших разбитые окна, бросали рюкзаки на пыльные доски пола летней кухни. С утра до ночи собирали ягоды, грибы и травы, таскали из леса дрова для вечернего костра, купались в мелкой, холодной от родников реке. Я рисовала акварелью просторные дали и прозрачную воду ключей, Ольга вязала и развешивала под потолком пучки зверобоя и земляники. В заросшем саду расчищали только место для очага; подрезали серпом траву у крыльца, чтобы можно было подняться по седым ступеням, рядом с которыми, у завалинки, догнивала скамейка. Соседский дом был крайним, там незаметно доживал последний абориген. Дальше простирались поля, излучиной огибала край земли каменистая Вашана, до горизонта синели леса. Лесной край – Лукино. Моя перезагрузка. Место и время побыть собой.
   Полувековой сруб требовал много внимания и постепенно перешёл под мою единоличную опеку. Сын подруги вырос, они окончательно осели в городе, ближе к Вузам и репетиторам, и мои дети всё реже стремились в уединение. Однако ковид внес свои коррективы – пандемию в уездном городе Т. объявили 17 марта 2020 года, и Ольга отдала мне ключи со словами: «Делай, что хочешь, я там жить не буду» - очень уж запущенно и смрадно было после зимовавшего соседа-погорельца, в одну ночь потерявшего жильё и мать (его жена на страховку поставила «отступную» каркасную времянку в обмен на квартиру на Шаболовке и развелась с ним).
   Отсыревшие обои свисали до пола, всюду тлен и запустение. Но я взялась за реанимацию энергично, и уже к весеннему равноденствию дом был протоплен, отмыт, свежеокрашен изнутри голубоватой водоэмульсионкой по обоям, обит флизелином по потолку, двери распахнуты, стены расписаны, дети и вещи завезены. Во время ремонта нашла в запечье груды пыльных бумаг – как оказалось, черновики и переписка жившей здесь до нас писательницы (пара покетбуков эротического содержания своевременно были спрятаны от детей). С моей страстью к печатному слову на фоне сто раз перечитанного не могла не увлечься, и каждый вечер у окна, при пощелкивании дров и мурлыкании приблудившейся чёрной кошки, разбирала, сортировала по датам и темам рукописи и компьютерные распечатки и не могла не удивляться синхронности наших жизненных событий, общим склонностям и сходству вкусов. Я бы именно так и написала о переезде и освоении земли, как здесь:
Из письма 10 апреля 2017 года:
«Дорогая, привет тебе! Сегодня поутру состоялся наш заезд. Саня на машине довез до пасеки, дальше пешком километр с сумками – донес их и Дашу и уехал, спасибо ему.
   Удивительно ранняя весна в этом году – начало апреля, а уже сухо и снега нет нигде, кроме северной стены дома за обрушенным козлятником. Пока грелся дом, прополола у калитки прошлогоднюю крапиву, нашла бутоны совсем маленькие – ты бы точно определила, что это будет за цветик. Нечаянно наступила сверху – новая загадка: выживет ли? Обмахнула дабл от паутины, досеяла рассаду перцев, разобрала детские вещи, повесила в большой комнате гамак, напротив - «Лесную готику» Васильева, отрегулировала плитку, ободрала обои с потолка кухни, вымыла полы, сделала чаю с мятой, и батарейки мои сели. Лежала, мучилась головной болью, пока не поняла - это мясо в холодильнике, пролежавшее с осени и решившее оттаять… отравились обе продуктами распада… Позвонила Олечке и женсовет решил, что холодильник нам ни к чему))) С недюжинной силой вытолкала закрытый «гроб повапленный» в козлятник за домом, и мигрень испарилась. Дашенька во всем этом беспокойстве иногда выбирается из своего уголка с игрушками и просит кушать, так хоть и я готовлю и ем (ну, ты знаешь, мне не напомнить, весь день на чае пролетит). Вообще, она удивительно тиха и занята: объясняет куклам, что теперь их дом здесь, что вот тут они будут спать, а горшок будет всегда стоять у стены под книжной полкой – прям как я ей объясняла, повторюшка милая)))»
11 мая 2017 г.
«Не перезвоню, дорогая - связь в деревне хромает, на дворе «берёт», да дождь…
Когда здесь, среди птичьего гомона и беседы двух стариков-пьянчужек, я вижу буквами на экране ноута твоё «экстраполирует», то ловлю интеллектуальный кайф и начинаю немного тосковать. Но беру в руки «Рабочие тетради» Бергмана - и отпускает.
   «Мы живём хорошо, просто замечательно», как дядя Фёдор из Простоквашино. Крестница твоя пропадает целыми днями в полях, издалека отлично виден ее-твой дождевик в расцветке Леди Баг – оранжевый с черными кругами. Я кручусь по саду. Пионы выпустили красноватые листья уже почти по колено, плотные бутоны с крупную горошину прячутся и набухают. Сливы зацвели. У меня с молодыми деревцами договор: кто не цветёт – вырубается, чтобы можно было пройти к соседскому забору на ежевечернюю перекличку:
– Аааууу, соседка!
– Иду, сосед, идуу!
– Завтра с утра в поселок поеду, тебе надо?
– Ой, да, дядь Гриш! Спасибо!
– И Дашеньку с собой возьми, совсем одичала у тебя девчонка, пусть хоть людей повидает. Я её конфеткой угощаю – смотрит исподлобья и руки за спину прячет. Ты ее кормишь вообще? Пусть заходит, у меня и майонезик есть! Ты-то, смотрю, одну капусту из магазина тянешь.
Смешной старик)))
    Вишня войлочная заневестилась, всюду в траве желтеет дикая примула (видишь, какая я прилежная ученица? запомнила все названия, которые ты мне прислала по фото, только не латинские, конечно))) и цветет луговая клубника, та, знаешь, круглая и сладкая, что спелой отрывается от веточки со звонким чпоком. Соловьи весь день. Печь тоже. Бормочет и отказывается разгораться, думает: весна, тепло. За рекой томится одинокий вяхирь. Всюду жизнь. Только Алёши нет…
   Май заливает дождями. В любой ясный час выбегаю «всадить» в грунт изобилие рассады, а возвратные заморозки методично добивают и не могут добить бахчевые под колпаками обрезанных пятилитровок в гнездах из прополотой травы. Всё, до связи, мчу – жизнь ждёт!»
28 мая 2017 г.
«К нам сегодня лето пришло: с утра жарко, зелень прёт во всех смыслах, утренний обход владений приносит то листик рукколы, то распустившийся цветок, то новые голоса птиц: сегодня утро чаек.
   Валяюсь в гамаке, как бабушка из песни Сукачёва курю трубку – тёмный донской табак. У меня тут в распоряжении целая вечность. Очень в тему Водолазкин, помнишь, из «Авиатора» про рай, отсутствие времени и несобытия в вечности. Все времена перепутались в моей полной весеннего ветра голове, и все жизни: моя, твоя, друзей, близких, живых и мертвых, что живут под кожей… Алёше бы здесь понравилось – стучал бы своими стамесками, рыбачил, возил Дашу на плечах… Тоскую жутко и плачу каждую ночь… Иногда кажется – вот он, рядом, положил на меня свою руку, как обычно во сне, даже тяжесть эта знакомая давит и душит как раньше – только не вывернуться из-под неё, не сбросить, не издать ни шёпота, ни крика… страшно здесь бывает по ночам, мрачным из-за постоянной облачности и безлюдным.
    Несколько первых ясных дней были затянуты туманом круглосуточно – столько выпало осадков и так долго пришлось испарять их. Разбила грядки возле облепихи. Северные рубежи пока млеют под паром. Под сосной «отродясь» ничего не было, и вдруг - оранжево цветущая айва, потом крыжовник, крепенький и толстый. Дары. Вообще, залюблены мы тут с Дашенцией судьбой. Любви через край, так что хочется делиться - у соседа взяли котенка, назвали Уголёк, и зажили все вместе еще лучше. Витька-хохол, забойщик с фермы, помогает мне: копает под картошку, строит новый дабл (старый размок и совсем завалился), таскает тяжести и воду с родника, пускает нас с Дашей в душ и стирает наше постельное белье в стиральной машине в своем вагончике. А если б не Григорий, ходить нам за едой в посёлок пешком с рюкзаком через лес, 4 км туда и 4 обратно... только плату за поездки берёт он Дашенькиным обществом, постепенно приручает, а я не давлю на неё, не командую – сама разберётся, общаться ей с ним или нет, в 5 лет это вполне состоявшийся человек, личность. Вот увидишь, как она здесь расцвела. И вся весна в целом славная, шумная, щедрая на всё. Одной тебя не хватает))) Приезжай!»
***
Постепенно я разобралась в записях бывшей жилицы и поняла, что узкая зелёная полоска на стене гостиной и есть репродукция Васильева, абориген-погорелец и сосед Григорий – одно лицо, а приблудная кошка в ходе экспериментов отзывается на кличку Уголёк. Многие лайфхаки, например, о протопке печи, пригодились и нам, но захотелось узнать подробности: что стало с писательницей и её дочкой Дашей? кто такой Алёша? и на ферме ли ещё Витька-хохол? Ольга была вне зоны доступа, а сосед - через забор, так что расследование при случае решено было начать с него.
   Но в первую очередь предстояло найти в саду первоцветы, айву, крыжовник, послушать чаек и отыскать следы безграничной любви ко всему миру, разлитой по страницам рукописей и по округе.
***
Заброшки мон амур, но жить без душа и стиральной машинки нет никакой возможности, так что пришлось эвакуировать детей к бабушке с дедом. Проводив всех, я предвкушала остаться одна, сходить в баню, почилить и продолжить разбирать бумаги. По пути с фермы, откуда отъезжали мои все, заметила низкую фигурку, кустами пробирающуюся следом. Подойдя к дому, обернулась – на дороге стояла девочка лет шести с развевающимися на ветру светлыми локонами и почти прозрачными, какими-то рыбьими глазами. Не стала закрывать дверь веранды и через минуту услышала легкий стук резиновых сапожек по доскам, заглушенный комьями жирной грязи.
- Здрасьть, а вы кто? А куда уехали ваши девочки? А можно мне хлебушка с маслицем?
    Это была дочка фермера, Анечка, и вскоре мы уютно сидели на диване в зимней кухне, она дула на чай, грызла сухари и болтала обо всём, кроме того, что меня интересовало. Я косила взглядом в запечье, вздыхала и размышляла о способах избавления. Неожиданно за дверью раздался грохот кирзачей и зычное: «Хозяйка!» Анечка испуганно зашептала мне в ухо: «Это папа! Ругать будет! Скажите, я от дождика у вас спряталась, совсем недавно!» Так я познакомилась с фермером, узнала, что забойщик давно уволился, и уже через пару минут углубилась в очередной лист распечаток:
30 июня 2017 г.
«Хорошо, что ты, дорогая, не приехала: вчера на обед было 2 грозы с градом, перемена направления ветра и падёж температуры. С 6:35 окашивала серпом участок, чтобы согреться, и в 12 уже сбежала в дом. Даже не верится, что сутки назад было ясно, солнечно, тепло, и я строила скамейку.
             История одной скамейки.
 Тёплым майским днем, блуждая по саду в поисках новой смотровой, посидев там и тут, опытным путем отыскалось место: в тени слив, вблизи роз, спиной к столбу забора, с видом на дом и сосну. Бревна и доски, пила, топор и пара гвоздей подлиннее – что, казалось бы, может быть проще? «Пилите, Шура, пилите» (с), потом, конечно, «копайте» и наконец водружайте себя на место. Один опорный столбик выше другого, скрип и треск штакетника позади, грязь под ногами… А, ерунда! «Красиво слева, красиво справа», как пели «Маркшейдер Кунст». В чем и предлагаю незамедлительно убедиться.
   Усядьтесь на занозливой доске поудобнее… поёрзайте ещё, ага! Чувствуете, как ведет под уклон? Ощущаете простор, рассчитанный строго на одного? Настоятельно не советую откидывать назад – от забора уже две штакетины отвалились…
   Взгляните направо: в небе листья, ниже тень. Тропинки, укрытые сеном, ведут на следующую смотровую (с твоей легкой руки по фото названной Око Земли и украшенной в центре круглым сенным диваном, ожидающим гостей – да, да, намекаю!)).
   Всё еще пытаетесь не съехать с чудо-скамейки? Тогда взгляните налево: перед вами раскинулись живописные останки соседних домов, вид на гамак и аромат розы, найденной тут же и, видимо, посаженной прежними хозяевами лет эдак 20 назад.
   Май переходит в июнь. Батистовые сарафаны или шорты? На этой скамейке ни то, ни другое! Занозы вынимать с тыльной стороны себя крайне неудобно. А вот тонкая подушка – отличная идея… для осени, не в летний зной. Выбор есть всегда. Как и газон под ногами.
   Прямо напротив скамейки наш дом. Весной он прекрасен на фоне лазури небес и золота вездесущего одуванчика. В мае перед ним тюльпаны сорта Deep Purple, 3 штуки. В июне его омоют мыльнянка и колокольчик (больше в округе такой нигде не встречается). Грядка с голубоватыми пряными травами участвует рукколой, огуречником, полынью. Из-за дома выглядывает королева-сосна.
   На моей новой скамейке тесно вдвоем, шершаво и криво, так что не приезжайте и не сидите на ней. Смотреть фото куда приятнее. За сим откланиваюсь до следующей экскурсии (напиши, нужна ли она?)))»
***
После заката снова появилась цыганка с пасеки. Иногда в монологе её глаза стекленеют, она словно впадает в транс и, поднимая к плечам развернутые вверх ладони, повторяет как мантру: «Домой! Вернуться домой, к Богу!»
    Она планирует побег от страшного, преследующего ее комплементами фермера – побег со своим возлюбленным, черноглазым юношей с восточным лицом. Задержка только в дочери - ей нравится на ферме, нравится играть с детьми, а быть вечно в пути без цели и приюта надоело. Да еще проблема с пони, который к ним привязался и грызет всех незнакомцев, включая хозяек, маленьких фермерш: пони в машину не поместится.
    Быстро отговариваюсь делами и прощаюсь. Какой долгий день! Похоже, всё, что меня сегодня по-настоящему волнует – это потрёпанные запечные бумаги. Да с этой ночи ещё невозможность перейти речку: разлив затопил мост, последняя машина с фермы ушла вчера и не вернулась. Мы отрезаны от большой земли. Не известно, надолго ли. Иногда от воды слышен грохот прорывающихся ледяных заторов, треск утаскиваемых обломков деревьев. Первый подснежник распустился в саду. Печь уже не остывает до утра. Земля мягкая и пушистая от дождей, тепло с водой проникает всё глубже, к корням. Ночь за окнами наполнена бурлением реки на перекатах и гудками филина.
    Бесконечная ночь. Прибегала цыганка, стучала в окна, дико сверкая белками глаз в свете телефонного фонарика – искала свою дочь: «Потерялась, пропала!» Почему-то обежала все комнаты и унеслась куда-то в поля, обезумевшая от страха. Мне это очень понятно – бояться я стала, только когда появились дети, за них, не за себя. Так знакомы иррациональные скачки пульса и давления - здесь при необъяснимых шорохах на чердаке, вкрадчивого «ууу!» и царапания тонких коготков над головой, когда спишь. Писк задушенной мыши легко объясняется охотой домового сыча, поселившегося наверху еще до нас и с трудом выносившего недолгое соседство моих шумных детей, но сейчас, когда их нет, мне приятно считать сыча не домОвым, а домовЫм – всё не так одиноко по ночам. Однако пропажа девочки заставляет меня ворочаться без сна, перед утром встать, собрать необходимое и отправиться на излучину при первых смутных просветах между деревьями. Ночь полна невнятных шорохов и запахов сырости, прели, чего-то хлебного, словно муки. Бреду по бесконечному полю, минута за минутой, с почти закрытыми глазами – всё равно тут не на что смотреть, ни зги не видно. Приблизившись к обрыву, успеваю отпрянуть, потому что там, где еще недавно тропинка круто спускалась к прибрежному рогозу, несётся вода, бурая, вздувшаяся, как брюхо огромной змеи, постоянно перемещающейся под тускло блестящей, туго натянутой кожей. Мерещится шум водопада и далекие людские голоса. Стихия впечатляет, вызывает невольное благоговение и трепет. Или это вибрация передается через берег в ноги? В любом случае, медлить некогда: достаю из кармана чекушку и переливаю её содержимое прямо в тело змеи. Туда же отправляются последний кусок хлеба и крошки табака от бычков, вечно болтающихся в карманах куртки (рука не поднимается бросить на землю окурок, а пустые пачки вечно переполнены, из них и сыплется). «Батюшка Водяной, просыпайся в добром настроении! Будь благосклонен к нам, сирым и убогим, будь жалостлив к нашим детенышам, просто – будь! Твоё здоровье!»
     Прекрасно понимаю, какую чушь несу, но в ядре каждой моей клетки несутся те же частицы, что в талых водах, утреннем слабом ветерке, клубящихся тучах, и я осторожным усилием воли открываю себя, ручьи, пашни навстречу весне, с искренней, до слёз благодарностью кому-то неназванному за то, что я есть, что жива, могу радоваться и быть сопричастной грандиозному происходящему. Мир и покой в моей безмысленной голове параллельны чёткому алгоритму действий, выполняемых руками: достать разноцветные атласные ленты, намотать на пальцы, переплести и бросить в воду, перед внутренним взором удерживая образы простоволосых золотисто-зелёных девушек, скользящих меж темными водорослями и круглыми цветами кубышек, засиженных синими бархатными стрекозами. Я не знаю, откуда я знаю, что это называется кормлением водяного и одариванием русалок, но помню, что примерно в начале апреля празднуется Никита Водопол. Всё так же в полусне бреду обратно, умываюсь ледяной водой в ожидании, пока кофе поднимется в турке, ароматной густой струёй переместится в чашку, пока пальцы зябко сожмут шершавую нагретую керамику, и расширяя ноздри, нюх поведёт меня из дому, по траве, на восток, к дальней границе сада, под исполинскую сосну, скрывающую низкими ветвями гамак, в котором - здравствуй, чудо – мой забытый с вечера спальник разродился девочкой лет девяти, с недоумением высунувшей лохматую головку из пухового тепла в изморозь розовеющего восхода. И можно даже не сразу звонить на пасеку, а сначала выдать баранку и кофе с молоком, и еще подождать бегущую навстречу мать, медленно ступая по заиндевевшей хрусткой траве, на деревенской дороге, за руку с ребенком.
***
Апрель пролетел незаметно. Вода спала почти через неделю, к майским вернулись дети, но в промежутке произошло множество прекрасных и удивительных растительных событий в саду, подробнейше описанных в моем новеньком дневнике, сделанном из общей тетради писательницы, с обратной стороны, навстречу бывшим черновикам. Читать её опусы мне было некогда, если и находилось время, то оказывалось, что у неё и у меня – всё об одном. Синхронизации продолжаются, и по прошлым записям с почти полной достоверностью можно предугадывать будущее – наверняка мне тоже придётся вырубать сливы и отдыхать на полуистлевшей скамейке с видом на заросшее Око Земли. Кажется, уже путаюсь, где она и где я. Совершенно точно я это я, когда рисую, хотя выбраться на пленер довелось всего пару раз. Покосы серпом дарят несметные богатства ягодных кустов, луковичных и холоднорастущих злаков, арт-объектов и инсталляций то в виде горки черепов животных, то башни из камней. Сажаю зелень, овощи и цветы, ведь неизвестно, сколько продлится карантин и когда закончатся мои припасы. А пополнить их здесь не на что, хотя держу в голове ферму. Анютка приводила знакомиться сестёр, совсем крошку Лизу (лишь однажды) и старшую, пацанку Ульянку. Но моим детям не нравится конкуренция – ходили в лес «только своей семьёй», оставляли на пеньке часть взятого с собой перекуса для Лешего. Вечерами у костра уютно и жутковато слушать истории о бабайке, кикиморах и дриадах, знакомых мне по истории религий и мифологии. Регулярно отправляю детей на родник за водой – босиком по камням через струи. Далеко разносятся родные голоса, смех и тихий загадочный говор, и кажется, будто мелькает среди них плащ-дождевик божьей коровки Даши. Мне спокойно за них в этом безлюдье, ведь мы всё делаем правильно, хоть это и не гарантия защиты от злых и глупых людей.
*** 
В День Победы у соседа было шумно: приехало несколько машин, заорала музыка, гогот молодых голосов перемежался звоном стаканов и чадом шашлыка. Гулянье длилось всю ночь, а утром на роднике обнаружилось спящее тело, которое никак не могла разбудить девушка, тянущая и толкающая с нытьем: «Ваня! Вставай! Иди домой! А то папе скажу!» Ваня лет тридцати невнятно мычал и пригоршнями глотал ключевую воду, однако встать не мог и ползти вброд по ледяной воде отказывался, а катить костлявое туловище девушке, видимо, не под силу. Застыдившись незнакомой старухи, Ваня с усилием привел себя в вертикальное положение, через пару шагов-таки искупался, отчего задвигался резвее и в нужном направлении. Девушка молча потрусила следом. Интересно, кем они приходятся нашему соседу? С вечера удалось разглядеть его: обрюзгший старикан жестикулировал с визгивым бабьим дискантом, что-то безумолку доказывая гостям, кажется, настаивая на ночёвке. И то верно – куда ехать спьяну, и зачем? Хоть и противный старик, а вроде бы правильный. Поживем – увидим.
***
Первая жилая на постоянной основе весна завершается оглушительным успехом на ниве ботанической археологии - обнаружены гигантский лук анзур и низкие кочки скороды с сиреневыми шарами; толпа жирующих кустов клубники; поросль луговой мяты, проглядывающей из травы к началу июня, и пресловутая айва, и конечно крыжовник. На грядах Ока Земли (определены по сгнившим доскам, их ограничивавшим) посеянные мной салаты, петрушка, кинза, укроп и листовая горчица радуют и уже кормят. Дети смеются: «Опять салат из салата?» Листья, спрыснутые соусом из соевого, горчичного масла и приправ, тазиковыми объёмами готовятся к обеду каждый день. Иногда я опускаюсь на четвереньки и ем зелень прямо с земли, откусывая и распознавая сочные стебли с закрытыми глазами. У калитки нашлись алые тюльпаны, синие ирисы и разносортные нарциссы: от самых ранних пятисантиметровых ярко-желтых малюток, через высокие, плотные, с длинными белыми хоботами, в которых шмели пропадают целиком, и до самых поздних, с огненной оторочкой мелкого венчика и густым ароматом. Шмелям же оставлен на прокорм недопрополотый клевер под низкой кривой яблонькой, откуда луговина пробирается сквозь решетчатый забор в полной иллюзии открытого выхода в бескрайние поля. В тени слив сидит мята узколистная, перечная и неопределенная, фиолетовая и ядрёно-ментоловая. Колокольчики крапиволистный, карпатский и тонкий, мыльнянка и даже дивно пахнущая кустовая роза отыскались во время прополки вдоль южного фасада, как и предсказано. Флоксы, с листьями светло-зелеными и бордовыми, подселились к калитке от соседней заброшки, в ногах пионов отцветают мускари и на бутонах турецкая гвоздика. В память о писательнице, вырывшей внушительную яму под пруд прямо перед крыльцом, на западном углу веранды в замшелом куске цемента появился мини-прудик, обрамленный осыпью известкового гравия из-под молочая кипарисового, склоняющегося к воде репликой горных елей из страны троллей. Бывшая яма-псевдо-пруд засыпана обрезками сливняка, сеном и кирпичным боем, выровнена остатками цельных кирпичей и трансформирована в новый очаг, чья площадка окружена толстыми поленьями и бревнами, на которых удобней сидеть, чем на пенках. Фиалки, фарфоровый ландыш и медуница, принесённые из леса в корзинке, подбиты барвинком, лиловым и густым. Розовая каприфоль, бордовый барбарис тунберга и молочно-белый чубушник расположились у штакетника. Заселение началось: к местным видам точечно добавляются принесённые ото всюду, к диким – сортовые. Захотелось больше роз, и появился шиповник с поля, голенастый, простой розовый цветик, быстро облетающий, но обычно долго по осени радующий веретёнами ягод; размножилась прикорневыми отводками душно-парфюмная кустовая роза (столепестковая?); приехала на тачке от соседа колючейшая собачья альба; нашла приют горшечная, комнатная розочка, привезенная с собой из города и всегда цветущая ровно одним аленьким цветком – приплюснутым, чётко геометричным, бархатным, почти черным в тени.
   Сенной диванчик, упомянутый в переписке с «дорогой», восстал из праха – масштабный покос триммером сразу изменил вид сада с дикого на культурный, ландшафтно-дизайнерский. Появились газоны (у нас теперь есть газон! и не один!) и широкие извилистые тропинки, круглая площадка посреди лучами расходящихся клумб возвышается стогом еще непросохшей травы, сидеть на котором и смотреть в любую сторону света теперь моё любимое занятие. Сосед окашивал свой участок, и я упросила поучить меня управляться с бензо-косой, жалуясь, что серпом на корточках долго и утомительно. Так и познакомились. Зовут его действительно Григорием Зайцевым, а вот о бывшей жилице удалось узнать только имя – Алла, и больше никаких подробностей. Наличие дочери подтверждено, однако от этой темы сосед незаметно, но упорно уводит разговор. Кстати предложил ведро оставшейся посадочной картошки. Аллилуйя! Всадила за пол дня, сбегала на реку искупаться, и вечер свободен.
   Пока обсиживала новый диван, играя на своём дан-мои, прибежали Анюта с Ульянкой:
 – А это у вас что? А можно мне попробовать? И мне! А где ваши девочки?
– Девочки в доме, варган не дам, а лучше поболтаем. Что нового?
– Мама с папой велели передать (суют в руку измятую бумажку с номером), просили позаниматься с нами летом уроками, а то мы всё забудем – будете нашей летней учительницей?
Вот так удача! Деньги катастрофически быстро заканчиваются, а до первого серьёзного урожая еще минимум месяц. Непременно предложу ещё и пленер, и стори-теллинг.
– А вы слышали про бабку Гренни? Нет? Ульянка говорит, что опять видела её у пасеки. Опять – потому что уже видела её в детстве, сама, своими глазами! Издалека. Правда-правда! Ну, так слушайте: живет бабка Гренни в заброшках, ходит вся в сером, волосы длинные, серые – ну, седые, вот совсем как у вас, только распущенные и спутанные, - в руке у неё дубинка, а на губах КРОФФЬ, КРОФФЬ!! (пучит глаза, и мелкие пузырьки слюны вздуваются в уголках губ) И это было на самом деле – Уль, скажи?
   Ульяна отворачивается, жмурится, как кошка, застигнутая за хищением сметаны, невнятно подтверждает информацию кивками и хмыканьем, незаметно сканируя выражение моего лица – за этими взрослыми нужен глаз да глаз: верят или высмеивают?
– А зачем ей дубинка?
– Ну, тётя Геня, ну убивать конечно! Она всегда голодная («прям как ты» - отмечаю про себя, изо всех сил стараясь не улыбаться), и ночью нельзя гулять, потому что она утащит в заброшку и съест, так что даже костей не останется! Ой, папа идёт – скажите, что согласны, ладно? Работать у нас. А мы вам еще молока и яичек принесем!
    Так я нанялась на ферму и избежала семейного голодомора. Действительно, везение бродит по этим местам, как старуха в сером.
***
Грядёт солнцестояние. Всё посажено, время отдыха, а я не налюбуюсь садом. Старая ракита за околицей придаёт ему возраста, солидности и протяженности. Под неё уходят в даль уже увешанные зелеными плодами сливы с изящно изогнутыми стволами (следы морозобоин) – в лунные ночи от них змеятся по газону тени, и я начала графическую серию «Танцующие сливы».   
    Зонтики купыря – воздушность и ажур. Серебро полыни и бледное золото облачного василистника. Грязновато-розовая пена мыльнянки омывает ржавый кортеновый бок дождевой бочки, пустующей за отсутствием дождей.
    Дни напролет апоплексическое Fat Old Sun жбанит беспощадно прям в темечко, выжигая цвета и желания. Засуха после весенних ливней заставила меня усомниться в собственных силах: носить с реки воду каждое утру, конечно, отличная зарядка, заодно закаливание обливанием родниковой водой, но всё же… нет воды – нет сада.
    В скетчбуке множатся карандашные наброски: черно-белые вертикали тысячелистника и колоновидного крыжовник – светлые плоские соцветия и темнеющие круглые ягоды. Что насчёт черно-белого сада?
    Отцветающую турецкую гвоздику, в конце месяца порвавшую мои глаза и окрестную зелень фуксиево-малиновым, уже потянуло в охру и коричневый; семенящиеся колокольчики туда же. Или срезать и иметь аккуратный вид сегодня, или оставить сеяться и заполнять пустоты в следующем году.
    На южном луче-реснице Ока Земли мак калифорнийский яркими шелковистыми мотыльками призывает осень, как и тагетис - благородный бордово-коричневый с оранжевым кантом одного тона с махровой календулой. Я не люблю этот колорит, но цветы любые прекрасны, а против солнца всё равно почти и не видно ничего кроме абриса.
    Блю бордер северной лучевой грядки выдал первый василек, и синий и бордовый на одном стебле. Нигелла нежно голубеет над резной листвой – «невеста в зелени». Лейтмотивом цикорий повсюду в полях – слишком колючий для коров, слишком вкусный для пчёл. Секрет лиловости цикория в самих полупрозрачных лепестках, а у синяка – в ярко-розовом язычке тычинок по центру каждого из многочисленных индиговых цветков: глаз перемешивает эти оттенки, и издали получается сложный морской. Ветер гнёт травы, будто волны ходят – сложнее всего рисовать движение. Морочу себе голову непростыми задачками: как изобразить светящуюся изнутри тень? А течение в прозрачном роднике? И постоянно на пленерах и в садоводстве держу в памяти слова Левитана: «Природу украшать не надо, но надо почувствовать её суть и освободить от случайностей». Ибо есть за мной грешок – любую случайность считать очень важной и отказываться расставаться с каждой, даже засохшей любимой травинкой, отчего путаются планы, фон вылезает вперед, а передний план провисает. Объяснения ученицам, как всегда, помогают и мне самой. Вот бы в жизни ещё выбрать главное, и как танк, не видя препятствий, мчаться к цели. А то для меня главное – мелочи жизни, красивые и тёплые, и мой путь самурая диктует движение лишь «в гамаке и стоя».
     А расследование не забыто. Интервьюировала соседа в целях поддержания коммуникации. Теперь владею топонимами. Напротив крыльца, за полем и рекой, прикрывает деревню с юга гора Обариха-молодая, вся в орешнике, с березняком по гребню и редкими вкраплениями сосен. Левее, там, где нынче всходит полная луна, за Гремячим ручьем (именно его я слышала по весне, в Водопол – тогда он превращается в водопад и гремит на всю округу), высится более пологая Обариха-старая, в дубах и липах. Интересно предположить этимологию от слова «обори-ка», в смысле «попробуй, преодолей». Березовая роща на обрыве над излучиной зовется грубым словом Виндовище, потому что когда ветер несёт туда с востока дождевые тучи, перед обрывом они крутятся винтом, разворачиваются и уходят обратно.
    Стала наблюдать за ветрами.
    Здесь есть ветер по имени Грибовский. Он приходит с запада, где когда-то была деревня печников Грибово, и приносит дожди. В межсезонье может дуть бесконечно неделями напролет, то резкими порывами, то ровно и сильно, так что трудно дышать, прячешь в ворот лицо и не можешь открыть глаз на закат. Судя по розе ветров, преимущественные здесь – именно западные. Восточные ветра слабые и недолгие, а с севера только приходит зима, снегопады и тишь, но тылы наши прикрыты дальним лесом, черно-белым от елей и берез. Я уже говорю «нашим», я уже почти местная даже для местных. Вчера в поселке, куда мы ездили вместе с Григорием на его джипе, продавщицы не удержались и стали расспрашивать, свои ли у меня волосы или окрашенные. Григория расхохотался и перебил: «Свои-свои! У нас всё свое в Лукино, вот даже ведьма своя завелась!»
    Южный ветер, южак, приносит самые большие катаклизмы – ураганы, грозы, потопы, редкие, но очень яростные. Довелось наблюдать лентикулярное облако, медленно накрывавшее весь южный горизонт. Оно бледнело и шевелилось изнутри фосфорически голубым неоном, и такой грозы ещё не бывало. Сосед носился по саду, подбирая инструмент, и квохтал: «Ща как вдарит!», видимо, вспоминая тот самый пожар, когда молния попала в его дом. Вспыхнуло тогда, по его словам, как-то необычайно скоро и споро, он еле успел вынести «лежачую» мать, вызвать врачей и пожарных, и стоял и смотрел, как догорает эпоха – его детство, родительский дом. Старый сруб бабки-Зайчихи так и вековал посреди деревни, держась на честном слове и «на шифоньере», как шутили когда-то местные, прекрасно понимая, что стропила держит русская печь, а вовсе не хилый шкаф. С начала лета я трижды в неделю хожу по утрам работать на ферму, а мои дети встречают меня в середине деревни, у пасеки, и мы любим прятаться в полуденной тени заброшенного Зайчихиного сада, собирать в горсть черничные веретена осыпающейся жимолости и кое-где поспевающий крыжовник, любоваться сухой кладкой каменной подпорной стенки, гладить седые округлые стены и сидеть под березой, посаженной в год рождения старшей дочери Григория, Алёнки (сын появился на 10-летие позже). Наверное, её я видела с Ваней на роднике на майские – спрашивать у соседа не стала, чтобы не выдавать загулявшую молодёжь.
***
Сегодня после заката жду на празднование Лета-Литы цыганку с пасеки – письмо с приглашением заранее передали ей маленькие фермерши, а ответ я нашла поутру на крыльце под бутылкой молока – данью от пастуха, чью потерянную корову на днях отогнали на ферму мои дети. Которые уже умчали к бабушке с дедом, отметив день рождения старшей. С (п)шиком к именинному столу были открыты первое, молодое одуванчиковое вино и трехдневная сурица, настоянная на родниковой воде, цветах и солнце; в тени летней кухни до крошки съеден был высокий бисквит, украшенный взбитыми сливками и клубникой; успешно завершены поиски подарков по карте в саду. Родители во второй свой приезд, кажется, смирились с нашей неустроенностью – летом всё выглядит намного привлекательнее сырой и серой весны.
    Но первым к моему костру является совенок, с ракиты зовущий родственников, которые прилетят, когда ещё чуть стемнеет, и уведут его за Обариху учить охотиться. Сейчас любопытный птенец сидит надо мной на проводах, и светлое исподнее отвлекает меня от лицевого диска с черными очками вокруг глаз и седых пухом на макушке с парой выступов «ушей». Он пищит и двигает головой вверх-вниз, внимательно высматривая кормильцев. Слушаю в наушниках голоса птиц в инете и определяю – это болотные совы. И очень-очень нежные.
    Никто не идет, поэтому пишу всё это в своем дневнике. По наитию переворачиваю тетрадь и углубляюсь в чтение рукописи Аллы при свете ночника. Постепенно с ужасом узнаю, что Даша исчезла – и жду хэппи-энда, как в истории с цыганкой и ее ребенком по весне, лихорадочно пролистываю всё дальше, быстрее, но нигде ничего о радостном событии вплоть до обрыва записей на полуслове посреди неоконченной тетради. Вижу словно сквозь дрему, как мечется по полям теперь уже не цыганка, а высокая почему-то блондинка с распущенными косами, в ночной рубахе и босиком, поначалу негромко зовущая дитя по имени, потом пронзительно изредка вскрикивающая, как сова, потом охрипшая и обессиленная, падающая и вновь несущаяся словно над землёй… Бабка Гренни! Вот кого должно быть видела издалека Ульянка, когда была маленькой – Аллу, остальное досочинили неверная память и детские страхи. Но как же причудливо тасуется колода! Прав был Булгаков, тысячу раз прав. Теплый вечер, как бумажный лист, прорывает адский холод, вновь сквозящий из подпола, и я спешу в сад, в поля, к лесу, под его защиту. Мне невыносима догадка, что произошло непоправимое, что я не могу задобрить кого-то, чтобы изменить прошлое или уберечь будущее. Или могу? Беспомощность – то, что я просто ненавижу, против чего возведена стена ритуалов и игр в детектива, чем, как тощей доской, я пытаюсь прикрыть космический вакуум без кислорода, без жизни, без хотя бы минимальной власти над своей судьбой. Пусть объяснения богами и духами «вилами на воде писаны» - с ними спокойней, понятнее, приземлённее.
    Вдоль опушки бредет призрачная фигура, и пропустившим удар сердцем узнаю цыганочку. Мы отчего-то молча бросаемся в объятья друг друга, как в спасательный круг рук и волос, чёрных и белых. Молча, бок о бок спускаемся от Виндовища к реке. Она снимает с головы венок из ромашек, вешает его на ветку березы, и мы все так же беззвучно и аккуратно троекратно целуемся в обе щеки сквозь венок. В полнейшей тишине бросаем его в Вашану. Значит, она тоже знает кумление и согласна быть мне сестрой. Ни словом не обмолвившись, возвращаемся в деревню, проходим через калитку и садимся у очага. Обеих колотит дрожь, но постепенно мы оттаиваем, попивая чай из термоса, она поет а капелла, я тихонько подыгрываю на варгане. Потрескивает костёр, вокруг сгущается такой плотный туман, что звуки распространяются как в банке, близко, на ушко, а издали доносятся так явственно, словно ночные птицы кричат за плечом. Мы болтаем, вспоминая известные обряды этой ночи, прыгаем через костёр, валяемся в сырой от росы траве и сохнем у огня, а потом она уходит в туман, и напев её отрывками слышен весь километр до пасеки. Мне почти удалось забыть кошмар начала вечера, до очередного вскрика птицы или женщины где-то в сумраке, близко и так далеко, давно. Уже 4:40, светает, холод невыносимый. Прячусь в доме, заворачиваюсь в плед, глазею в сад сквозь плетёную старинную тюль, и кажется, что кто-то стоит снаружи у стены и тихо всхлипывает, шуршит, цокает коготками по раме – или это капли срываются с крыши в пустую бочку? Нет, спать-спать. Как в омут головой.
***
К июлю засуха растрескала почву так, что детская нога проваливается. Дождей нет четвёртую неделю, и если бы не близость реки и туманы, мой урожай было бы не спасти. Прошлой ночью видела падающую звезду – долго летела, ярко, в сторону Большой Медведицы. Млечный путь перекинул своё коромысло поперёк дома – в ночь Персеид пусть будет ясно!
    Сейчас грибовский тащит на нас меловую, почти снежную тучу с угольным подбоем. Парит, солнце жжёт кожу, надо распустить волосы, плечи сгорят. Грядут ли дожди?
    Большие ветрА пришли. А дождя всё нет. Причем только здесь – округу через день заливает.
    Третий день дует грибовский, но не приносит долгожданное. Лишь гремит и сверкает на горизонте. Воробьиные ночи. Добавился бы южак – славно б пролило!
Забегали Анютка с Ульянкой:
 – Здрасть, тёть Гень, мы к вам по делу. Будем вызывать пьяного ёжика.
– ??
– В общем, надо, чтоб было темно, а это у вас в доме. И блюдце, и в него налить какой-нибудь алкоголь, вот тут его поставить, а на кроватях сесть, поджав ноги, и не смеяться, и хором говорить «Пьяный ёжик, приди!» три раза – пожалуйста, давайте с нами!
    Целый час сидим в тишине, изредка хором вызывая – почему именно это животное? Помнится, мы в детстве были более антропо-ориентированы: Пиковая Дама, суженый-ряженый… Вслушиваемся, в надежде разобрать – что? Топот ножек по полу? Звук лакающего языка? Ничего не выходит, и чтобы не разочаровывать гостей, вывожу их в сад, на диванчик, вручаю по кружке земляники и рассказываю сказку про русалку, якобы виденную мной на роднике.
– А как вы поняли, что это русалка?
– Сначала, конечно, я предположила, что это Иришка с пасеки – волосы чёрные, всю спину закрывают, расчёсывается сидит и что-то напевает, вылитая мама. А потом она бултых в воду – думаю, купаться, подхожу себе потихоньку, а никого и нету. Я помню, они с мамой любят плескаться без купальников, а завидев меня, наверное, под ракитами одежду подобрали и ушли. Только по пути с родника встречаю пастуха, разговорились, он и обмолвился, что уехали они – это правда? Уехали насовсем? И не попрощались…
– Нет, Иришка осталась! А мама с женихом просто в город поехали, выбирать платье к свадьбе, а ему костюм, и подарки, и угощение, они завтра вернуться, им же надо побыть вдвоем – у них ведь любовь!
– А откуда вообще беруться русалки?
– Я читала, что это утонувшие детки или утопившиеся от безответной любви девушки.
– Ааа… А можно мы с вами вместе пойдем русалку смотреть? А она покажется?
– Не знаю, я ведь рано утром хожу или ночью, а вы в это время спите…
– Мы не будем спать! Мы придем, из дома сбежим, в окно, только возьмите нас собой!
– Ни в коем случае! Мне потом папа ваш голову оторвёт. Вы лучше вот поедете с родителями с палаткой на ночёвку, там и приглядитесь – ночью будто в туалет вылезли из палатки, только близко к воде подходить нельзя – утянут за собой русалки, водорослями ноги-руки спутают и на дно, даже если плавать умеете, не поможет…
– Откуда вы всё это знаете? Придумали наверное, нет никаких русалок.
– Бог, значит, есть, а русалок нет? Почему им не быть? И водяному?
– И водяного вы тоже видели? (глаза опять по пять копеек) Да, конечно, мы тоже видели – дядь Гриша вон вылитый водяной: раздутый, пузо болтается, и усы до подбородка как у сома.
    Хохочут. Григорий, услышав своё имя, подходит к забору, видит девчонок и вдруг тихим, придушенным шёпотом начинает слать их по матушке к батюшке. Маленькие негодницы с визгом бросаются по дороге домой, а я в недоумении смотрю, как неряшливая туша удаляется вглубь лиственной чащи, крепко сжимая в руке тяпку и гневно потрясая ею. Меня он словно не заметил, но мне почему-то приходит на ум, как после работы мои дети дожидались меня не дома, а у Зайчихи – неужели они там сидели там все два часа? Вспоминаю, что никакие дети ни разу не обсуждали при мне соседа, здоровались с ним только столкнувшись и никогда не стремились залезть на его участок, где огород был не в пример ухоженнее и изобильнее моего. Я верю в детей, у них в целом отличная чуйка на добрых-недобрых людей, и если вежливостью и воспитанием не забивать интуицию, она помогает избегать неприятных персон и ситуаций. Однако, когда мои вернуться, обязательно расспрошу их о том, что они думают по этому поводу. Однако! Григорий неожиданно перестаёт казаться мне добродушным старичком и заставляет внимательнее приглядеться к штампам и понятностям в моей голове. Этого водяного не задобрить, от призрака неясной угрозы детям не спрятаться в магическом мышлении, не отложить проблему доверием зрелой личности. Эти мысли, словно принесенная грибовским гроза, накрывают и душат как рука мёртвого Алёши, как домовой, своим «ууу!» непонятно предупреждающий: «к добрууу» или к «хууудууу».
***
Несколько дней спустя к калитке соседа подъезжает старый раздолбанный жигуль, из него с трёхэтажными конструкциями вываливаются пара забулдыг, помоложе и совсем седой, с шикарной кучерявой шевелюрой. Они громогласно призывают хозяина и шумно вваливаются к «другу детства» с кучей пакетов и очевидным настроем на запой. Спустя полчаса Григорий зовет меня в гости и знакомит с Петей (младший) и своим другом Ёжиком(?!), Сергеем Ёжиковым, чей дом заменила пасека и чьи живейшие воспоминания о колхозном прошлом со временем повторяются слово в слово, сопровождаясь кривоватым, указующим в небо перстом. В течение вечера мы с Ежом часто выходили покурить, и так я узнала, что дочь Григория, Алёнка, утонула в Вашане четырех лет отроду, а следовательно, никак не могла быть той девушкой, что грозила на майские Ване: «Я папе скажу!». Аллу с Дашей Колючий не знал, т.к. в то время работал «дальнобоем» и вдовел, но что-то слышал в посёлке о пропаже ребенка и видел машину Лизы Алерт, впрочем, каждый год появляющуюся в округе. Но, чёрт возьми – Ёжик! «Пьяный Ёжик!» - повторяю я вслух, всё заливистей смеясь по мере того, как хмелею от не переводящегося в стакане вина. Он, глядя на меня, всё чаще и громче бубнит как бы в сторону: «Какая красивая!» и пробалтывается, что Гришка давно и безуспешно звал его в гости, а тут на днях зацепил, мол, завелась в Лукино соседка, совсем сумасшедшая, так появился повод приехать-посмотреть: «А ты, я гляжу, ничего, нормальная. Ну, Грииишка!» Так мы и дымили, стоя на крыльце, под пулеметную дробь кузнечиков, глядя то на Обариху с зацепившимся тонким месяцем, то друг на дружку, и повторяя: «Ёжик!» - «Ну, Гришка!» - «Какая красивая!» В голове крутился «пирожок» - поэзия в стиле «Наивно. Супер»:
не разбавляя чистый космос
у речки пили в шалаше
ночь тишина и только звёзды
слегка хрустели на зубах(с)
   По возвращении домой в предрассветных сумерках мне удалось записать лишь одну короткую байку Колючего, так приятно контрастирующую с душной летней ночью: зимой в деревне снегу наметало до окон, выйти из избы невозможно, пока мужики чистят тропинки, бабы собираются в одном из домов выпекать хлеб на всех. Раз проснулся в одиночестве маленький Ёжик на печке – низкое зимнее солнце отражается от февральского наста, слепит и заливает хату, а в окошко кто-то давно и настойчиво стучит. Кубарем с печи, к стеклу носом – а там заяц, живой русак лапой дергает, и стучит она о подоконник снаружи, и не прекращает. Снега до горизонта, недели до весны, до приезда друга из Москвы – а весточка, вот она! И сидит прозябший мальчик на лавке, прижавшись к окну, и счастье дрожит внутри него, и вся жизнь впереди как на ладони, чудесная и залитая светом…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

     Льёт… Тёплый, летний, бесконечный.  Сегодня ехать встречать детей на станцию Ясногорск. Так и представляется: кучер, накрытый попоной, с утра под ливнем осматривает тарантас посреди двора, тихо матерится, курит в кулак. Мальчишка смазывает колеса дёгтем. Лошади нетерпеливо переминаются и ржут в стойлах…
     Теплынь. До 6 спала как мёртвая, встала, выглянула под дождь и поняла: это будет день солёных огурцов! Насолила 3 трехлитровые банки – интересно, по приезде детей, продержатся ли припасы хоть неделю?)) Выезжать в 10:30.
      Хорошо бы на обед протомить в печи (мультиварке) какие-нибудь жирные щи… нет, жирные - это слишком по влажной духоте. Ботвинья? Чечевично-томатный? Пусть дети выбирают.
      После дождя цвета стали насыщеннее, но сдержанней, сложней. В дождь приходит на ум осень. С мыслями об осени подкатывает к горлу тошнотворное воспоминание о городе и работе. Я не хочу вот это всё. Хочу свой дом: покачиваться в кресле-качалке, смотреть из окна на заметающий поле снег, такой белый и стремительный на фоне голых деревьев у реки. Пусть – рисовать, читать, пить чай, вязать, дремать под пледом и сплетать слова в книжицу. Сбудется, моё слово крепко.
      Пора одеваться. И курить заранее, а то кучер (Григорий на своей «ласточке») чихает от дыма. ...Растить табак, сушить его на чердаке, вырезать из вишни трубку побольше и набивать ее только трижды в день: утром с кофе, после обеда в сиесту и у костра перед сном. Изредка ночью в звездопад...
      Дивные жемчужно-серые дни. За ночь добрало полную бочку дождевой воды – в душ хоть залейся, и поливать не надо. Туман ползет по вершинам берёз на Обарихе, коровы бродят в нем по полю. Пейзаж напоминает Утриш, создающий облака. Вернусь, приготовлю обед и порисую.
***
Дети привезли от бабушки кукол-кукушек, плетеных из речной травы, именуемой кугой, наряженных в платки и лоскутные платья и живущих по дому своей жизнь: встречаю их то на подоконниках, то в саду под скамейкой, то в дабле. Мне почему-то эти куклы напоминают крест Бригитты, но где Ирландия и где мы. Кажется, обережные амулеты сблизили моих и фермерских – дают друг дружке мастер-классы по плетению кукушек, подключили Иришку с пасеки и бродят яркой, звонкой стайкой вдоль реки, собирая кугу. Кстати, расспросить их о Григории не удается – мои отмалчиваются, только «Фу!», чужие же ругают его его же словами.
    Неожиданное исчезновение цыганки захлестнуло маленькое сообщество противоречивыми реакциями: кто-то из работниц кухни громко возмущался «чтожэтозаматерью», и резкие голоса далеко разносились из-под ресторана по ферме; Иришка то плакала, то увлекалась играми и забывалась на полдня; фермер звонил её отцу куда-то в Казань, и его приезда ожидали к концу недели. Меня почему-то не удивило, что молодые влюбленные выбрали свободу без обязательств, а одиночество Иришки не выглядело непривычным.
        С её отъездом едва образовавшаяся банда распалась, а меня стало чаще тянуть в лес – традиционно к Троице пошли грибы, до Купалы заканчивался основной сбор трав, да и просто уютнее было под гостеприимной сенью дерев, чем в чистом поле вокруг деревни, нагретой солнцем до полуобморочного состояния. Иногда над полевыми путями вдоль опушек вились небольшие пылевые смерчи, похожие на бредущих странниц-полудниц, но я уже старалась не вглядываться слишком внимательно в мороки Лукино. Спешила под низкие колючие лапы елей, скользила в душном и душистом полумраке из светлого пятна в темное. Думала о маленькой девочке Даше, возможно, заблудившейся где-то здесь и растерявшей свои тонкие косточки между совиными погадками и вороньими пиршествами. Высматривала округлую форму черепа среди мелких птичьих и продолговатых ягнячьих. Снова и снова вопрошала лесного хозяина – не вернёт ли девочку? Девочку ли вернет? Если и уцелела – кем стала за годы? Женою хозяина? Кто ж жену вернет… Да и захочется ли возвращаться к людям из этой уютной глубины… А вернётся – как различить ту прежнюю и новую, иную, ведь странная серьёзность и сосредоточенность была в Даше всегда, если верить её матери. Принесет лесовица с собой тоску по глухим чащобам, зелёный шум, зов мрака; заразит деревню; потянутся в лес девицы по одной – ищи-свищи потом ветра в поле… Покидала лес я всегда неохотно, всплывала из погружения долго, медленно. Никак не отпускали мысленные беседы с лесным батюшкой, ленивые часы на моховых коврах в шелковистых гнездах из заплетенных косами осок… Но - на опушке прощалась, благодарила за щедрость и уже резво, на ветерке, катилась домой под горку, через луг с гигантскими катушками сена, вниз, к реке и домикам под Обарихой. Не просила вернуть прошлое, дабы не лишиться будущего.
     Летом день за два - жить можно по росе да в сумерках. Сиестами снова взялась вести дневник:
     "Одно утро: свежий, весь в росе, сад - мыльнянка против солнца; расчерченные полосами света и тени газоны; кофе на пеньке. Один вечер: туманы, бордовые молодые вейники, на фото неожиданно аккуратный и изящный серебристо-бело-розовый сад, и огромное светящееся облако, тихо плывущее с востока над полями, рекой, надо мной… И как столько счастья вмещается в один долгий летний день?
      Июльские «жАры» стоят. Макушка лета. Коростели скрипят всю ночь, днями кружат и кричат в небе ястребы.
Сборы пополнились роскошным, царским подорожником, растущим прямо вокруг дома. Иван-чай под северной стеной зацветает, тогда как в полях отцвёл. Надо на опушку за зверобоем, там его больше, чем здесь. Манжетки вдоль тропинок осталось совсем мало после моих июньских подвигов. И как я залипала на липе у старой Зайчихи! Бумажных пакетов с чаями на столе в зимней кухне всё больше.
     Вчера опять была в лесу. Земляника в траве кровавая и высокая, так что слизни стоят вертикально, точно змеи, и едят ягоду навесу.
      Купала как никогда совпадает с растениями в этом году. На солнцестояние не цвели те, сбором которых теперь занимаюсь целыми днями. После леса плаваю в затоне и отмечаю, что река мелеет с каждым днём.
       Грозы по расписанию: после обеда ежедневно. Иногда это две капли, порой получасовой редкий ливень, сейчас еле крапает, ветром заносит край тучи и лишь слегка смачивает поверхности, по науке замульчированные и удобренные. Наливаются сливы – меняют цвет, увеличиваются в размере. Огород ломится от изобилия: огурцы, кабачки и горошек, первые томаты обцелованы птицами, первые перцы и баклажаны еще не сфотографированы. Войлочную вишню накрыли старой рыболовной сетью и наконец лакомимся вволю мы, а не воробьи. На чердаке сушится всё та же бесконечная вишня, чёрная смородина, земляника, крыжовник.
***
До первых заморозков будут слышны в моём саду голоса птиц и животных: кошкин мряв и мяуканье иволги, заячий визг, тонкий, как у скопца, с восходящими интонациями (верещит, когда чует за собой вину), и глухой, низкий как у шмеля, ежиный гул, лишь изредка повышаемый как бы от удивления. Они «в отношениях»:
– Наши отношения возобновились только сейчас, - щуря масляные после долгого сытного ужина глазки, вещал как-то вечером Заяц. – А ведь мы с 5 лет лучшие друзья, всё детство голозадое вместе… Колючий, ты ведь дашь мне денежку на пиво? И на бензинчик.
     Иногда Заяц манерно капризничал, тряс от возмущения совершенно женской грудью, жаловался мне: «Он такой грубый!» и строил планы хозяйственных покупок на ежиные, разумеется, деньги, т.к. сам жил на пенсию да за счёт бывшей жены. Ёж упорно стоял на своём - сидел, пил и командовал, даже хлеб порезать отказываясь под тем предлогом, что он гость. Тихо признавался мне: «Я мечтаю о… ещё одном телевизоре. В туалете».
      Представить среднестатистического русского мужика – рыхлого, платинового Зайца с щеткой желтоватых усов, с крошечными, вечно мутными очками на кончике круглого розового носика, или сухого, то кучерявого, то лысого Ёжика с шоферским прищуром и характерной посадкой на ногу прям на земле в любом месте в любую погоду - представить их любовниками просто нелепо. Но отношения были, и как в любой паре были они сложны и запутаны, строились на общем прошлом, недомолвках, шутках и намёках, недоступных любому извне.
Они и дальше будут спать в соседних комнатах, дни и ночи напролет гнать самогон, пить и стряпать, наперебой хвастаться детьми и внуками, которые даже не звонят, скандалить и мириться. У них разные огороды и машины, но общий кошелёк и вечерний телевизор, который «одному смотреть скучно». И ещё они жалеют меня, убогую, ведь у меня никаких отношений нет.
      Звук крадущегося дождя, редкие капли на этой странице. В гамаке, под сосной. Закрытые зонтики морковника, солнечное сияние лепестков подсолнуха и топинамбура в пасмурный день - вот с чем я в отношениях. Это полноценная любовь, причем взаимная. Дарить всё вокруг заботой, быть в ответ одаренной плодами, тончайшими оттенками и ароматами, птичьими трелями и звоном насекомых, закатами и рассветами, тенями и лучами. Нет среди людей никого, способного создать со мной союз счастливее, богаче, глубже, чем этот – с природой, с собой, с витающим повсюду со-знанием.
***
Как-то днём, в отсутствии Ежа, сосед позвал меня подсобить ему в сарае, и я увидела на двери замок, который давала ему «на время» по весне.
- Гриш, давай ключ-то, заберу замок! С весны меня заждался.
- Да пошла ты… Не отдам. Он мне понравился. Мой теперь будет.
     Я в недоумении опустила протянутую руку, спрятала полные испанского стыда глаза и молча развернувшись, понеслась к калитке, запинаясь и оборачиваясь:
- Это Ольгин замок! Не мой!
- Иди, иди, куда шла!
- Точно решил? Не передумаешь? Зря ты так… Себе дороже выйдет…
      Бормоча под нос упрёки, в невыносимой беспомощности, я чуть не плача добрела до дома, где обнаружила давно не виданных гостей – Ульянку с Анечкой. Почему-то рассказала им, поделилась, чтоб не тащить одной – а Ульянку как с цепи сорвало:
- Ах, он гад! Да я ему сейчас пойду всё выкажу! Пусть возвращает!
- Не надо, милая, поверь, всё само управится - убеждала я, сама себе не веря. Но этот человечек не был пацифистом, и от немедленного восстановления вселенского равновесия Григория спас только внезапный приезд сына, на машине, с женой, детьми и тёщей. Всё время (а это пара часов), пока родственники жарили дежурное мясо и пытались общаться, неуёмная Ульяна без устали била молотком в ржавую консервную банку и орала: «Вон отсюда! Пошли! Убирайтесь», так что я не только сто раз пожалела о длинном своём языке, но и заработала мигрень. Однако, когда Ульянины старания принесли результат и машина отчалила, вдоль моего забора засеменил пьяненький сосед с тарелкой шашлыка:
- Соседка, иди угощу!
- Спасибо, сыты, - твёрдо развернула я его обратно, решив никогда больше не связываться.
       А около полуночи из постели меня выдернул нечеловеческий вой и причитания: «Ваня, сынок!» и барабанная дробь в двери. Гришка прибежал рассказать, что Ваня, уехав от него, оставил семью у тёщи и решил с друзьями догнаться алкоголем, продающимся ночью только в 20 км от посёлка. По пути им на хвост подсела полиция, Ваня захотел похвастать новой тачкой и уйти от погони, выжал под 200, полиция начала палить по колесам, машину занесло и выбросило в поле, перевернув столько раз, сколько нужно, чтобы водитель и пассажир на передних сидениях сломали шеи. Всё это старик узнал на месте аварии, а вернувшись, понял, что не может оставаться один. Я сидела, слушала и холодела от жути: справедливость есть, она неизбежна, как налоги, и уйти нельзя, и изменить она ничего не может – Григорий как был гадом, так и останется, ничему его жизнь не научит. Ваню искренне жаль, нет, даже не его, а молодуху с двумя малышами, да и не её, эта вырулит, а именно светлую девочку и насупленного пацанёнка, вечно вдвоём путешествующих по джунглям огорода и выхватывавшим от деда: «Опять лук мне потоптали! Ваня, забери их!»
     Появилась потерянная бывшая жена Григория, лишившаяся и второго ребенка – выходила ночами в поле и страшно кричала. Люто стало на нашем краю, хотелось оградить детей от этого кошмара, да и август начинался, пора была искать квартиру, входить в обычную городскую рабоче-школьную колею.         
     Покинули мы деревню в одночасье, как тут видимо принято – так исчезла писательница, цыганка и я. Но каждый выходной меня гнало сюда непонятное беспокойство, а ночь теснила в дом, к печи. Кормить кошку – так обозначалась цель заезда, а потом – ловить кошку и везти её в город. Я оставалась совсем одна, с фермы светили в кромешной тьме фонари, как глаза волков, и больше не приходили маленькие ученицы, переехавшие до каникул в православный пансион. Как только заканчивались дела, я забивалась под плед, и сама собой в руке оказывалась недописанная общая тетрадь с нескончаемой ручкой между страниц, которые я старалась переворачивать теперь только вперёд.
***
"Привет, Мабон! Лету писец. Осеннее равноденствие, ровно половинка года здесь, в Лукино, почти бесперерывно. Снова светящиеся круглосуточные туманы, облекающие в радужные капли ветви голых слив, снова сочные, неяркие цвета – но как всё иначе! Урожайный год оканчивается припасами картошки, тыкв, кабачков, сушеных грибов и ягод, ротой бутылок золотистого вина из одуванчиков, банок клубничного и малинового варенья, маринованных томатов и лечо, пакетами мороженого горошка и стручковой фасоли, зелени и чайных трав себе и на подарки. Так много всего, что пришлось углубить подвал – там пол оказался не просто мусором завален, а земляной. Много не выкопала, но пара стопок дополнительных ящиков с вином поместились до окончательного переезда. К осени подустала от садовых забот, а пуще от вселенского равновесия и причудливости тасовки колоды... "
***
     " Весь октябрь приезжаю по выходным на пленер и одновременно практикую «переживание неопределенности, неоднозначности и ненадежности» (не помню, откуда цитата): выйти из автобуса в посёлке, вихрем промчать по полям, сквозь лес, мимо фермы, деревни и пасеки - в калитку, вбросить в летнюю кухню рюкзак, схватить этюдник, стакан воды, встать посредине ока земли и забыть обо всем кроме золота, и перламутра, и пурпура, и изумрудов. Мельком заметить не сводящего с меня глаз мужика в машине, ехавшей мимо, да так и застывшей посреди поля. Рисовать до сумерек, пока видно, пока не замерзнут руки и не выпадет из бесчувственных пальцев кисть. "
 ***
      " В ноябре в лесу славно! Тихо, светло, снежно. Множество приятных мелочей торчит из сугробов, порхает в воздухе, пищит в ветвях. Так бы и стояла, и смотрела, и слушала «всю свою биографию» (с). Однако, зима: холодно и сыро. Спешу к дому, протаптывая первые следы от калитки крыльцу. Топить печь, заваривать летние травы, греться кошкой, покусывать печеньку, смотреть в окно на метель, скрывающую лес и поле, поддаваться усталой дрёме, слушать мурлыканье и треск… Вечность. А городское суетливое «здесь и сейчас» так далеко и нереально.
      Я впадаю в зимнюю спячку, в которой буду работать, растить детей и встречаться с друзьями, но всегда знать, что всё это мне снится, а сама я – у деревенского окошка, на коленях кошка, и надо встать и подкинуть дров, вот что всерьёз и по-настоящему.
Не будите меня до весны! "
***
      " Особенное - засыпать тут днём. В грёзах - летним, жарким и душистым, с вольно распахнутыми на все стороны света дверьми, в реальности - зимним, холодным и кратким, опасным близостью вечной стужи, дыма по углам из-за не вовремя задвинутой печной заслонки и +12С. И никак не выбраться из-под всех одеял и спальников и дублёнок. Словно под взглядом Ледяной Девы Туве Янссон – не смотри в глаза, зажмурься, усни, упади, провались в сон. А если и проснешься – голова раздута как шар, мозг отёк, но кажется есть еще в кармане пачка сигарет… а сил пробудиться, встать и пойти покурить нет.
     Окончательно разбудили меня сороки и ещё, кажется, трактор. Чем и спасли. Угорела. Видела во сне жену соседа, баюкавшую на коленях мокрую девушку, потом, кажется цыганку с пасеки, расчесывавшую волосы то ли себе, то ли дочери, бегущую по полю бабку Гренни… и все они невыносимо трещали, как теперь - моя голова.
     Наверное, не стоит больше оставаться – уже начало декабря, слишком холодно становится. Следующая ночь будет последней – если не дождусь-не дозовусь кошку, поеду зимовать в города без неё, ведь как-то без нас она тут выживала с 17 года, на ферме, должно быть. Решено: посмотрю ещё раз деревенские сны и пора прощаться. Невозможно всё носить с собой, не стоит ни к чему привязываться. Ни у кого не получилось, как бы тут кому не нравилось. Мы ещё отделались лёгким испугом, и плата не велика. Хотя совесть моя будто стала нечиста из-за той истории с замком, будто я виновата в смерти Вани. Томит меня и гонит что-то вдаль, в поля, а об эту пору там замерзнуть недолго. Всё, полночь, откладываю тетрадку."
***
Внезапно проснувшись, еще не размыкая век, я ощутила, что до рассвета далеко: тишина, темнота и дыхание спящих ровно обволакивали дом, пропахший травами и мёдом. Изогнувшись, вытянула ногу из-под простыни, нащупала гладкие доски пола, села, сморщившись от лунного луча, застрявшего между ресниц, и уже пружинисто, бодро развернувшись, прошлёпала по дробным клавишам света и тени к двери в сад. Вернулась продрогшая от росы, внутренне улыбаясь увиденному или пригрезившемуся в тумане, и присела к столу у окна летней кухни. За треснувшим стеклом голубоватые клубы скрывают поле. Щелчок кнопки бра, и в теплом круге на скатерти проявляется кружка остывшего чая, подернутого зеркально-радужной пленкой. Пижама пахнет табаком и речной водой. В распахнутой двери застрял резкий скрип коростеля.
       Я думаю о страхе, его природе и симптоматике: замечаю, что невольно поджимаю пальцы ног и затаиваю дыхание. Понимаю, что никогда ничего не боялась до тех пор, пока не появились дети. Боковым зрением отмечаю скользнувшую из сада тень: "Должно быть, кошка вернулась с охоты". Внезапное движение воздуха рассыпает мурашки по рукам, когда на кресле, куда запрыгнула кошка, начинается расширение тьмы, подходящей как тесто, всё ближе к столу. "Это не кошка" – задыхаюсь, придавленная канонадой сердца. - "Ну, здравствуй, кто бы ты ни был!" Кровь мощно струится по мышцам, корни волос напрягаются и янтарный свет моргает моими веками, возвращаясь чуть менее ярким, чуть более размытым. "Что ты хочешь?" - прислушиваюсь кожей. Тьма проводит мохнатой лапой вдоль спины, роняет сердце в пустоту желудка. Обволакивает голову, проникает в глаза и бешено крутит калейдоскоп картинок из типовых хорроров: кровь по стенам, обрывки мяса... Шепчет из-под пола вкрадчивыми интонациями психологинь: "Признай меня, впусти, долюби! Согласись, я тоже нормальность! Похвали себя, что справишься и с этим... Рассмейся мне в лицо – так победишь неизбежно! Узнай меня получше, рассмотри в деталях, опиши в самых мелких подробностях... Воплоти меня, оживи, впусти, чтобы было перед кем заискивать, с кем пытаться подружиться и кого убить в конце концов... Рационализируй! Общайся со мной строго от 4 до 6 утра, ежедневно и натощак... и беспокойся, тревожься, томись реальнее и сильней - это круто, это отважно и честно, это хорошо и необходимо для тебя, это так по-взрослому, ответственно, осознанно..."
       Соленый вкус прокушенной щеки наполняет рот, и приходится бежать к двери, чтобы выпустить густую стрелу тёмной слюны в непролазные заросли ежевики. Справа на периферии внимания снова что-то мелькает, и на крыльцо впрыгивает черная кошка с мертвой птицей в зубах: утробно урча, занялась разделкой тушки, предварительно проверив миску и вылакав наградные 100 грамм молока. Докурив, с чуть кружащейся головой возвращаюсь досыпать, как вдруг из угла за креслом, из тьмы, слышен мужской юный голос: «Тёть, табачком угости, у меня кончились». Умывшись холодным потом с макушки до пят, твёрдой рукой прикрываю уже распахнутую было дверь в дом, к спящим детям, и протягиваю вперед пачку, словно закрываясь ею: «Вот сигареты, Ваня. Покурим. Рассказывай.»
***
Опять проснулась, и опять. И снова из сна в сон.
А зачем мне в реальность…в такую реальность.
Лежу. С головой под одеялом. Дышу. Холодно. Очень.
Распаковываю файлы сновидений. Ваня всё говорил, говорил… Какие-то дети мелькали…Стоп, а Григорий там откуда? И откуда этот мерзкий запах? От меня, что ли? Может, я сдохла? Щиплю себя – нет, живая. И даже голова не болит, вчерашний угар выветрился в худые окна, сквозь неутепленный потолок. Верно, Ваня помиловал, не увёл за собой. Значит, не винит.
     Не хочу вставать. Невозможно дольше откладывать завершение расследования. Больше нет возможности закрывать глаза на мои догадки, подтвержденные Ваней во сне. Остался один звонок. Высовываю руку из-под одеяла примерно в сторону стопки книг на окне (какой мерзкий жидкий свет течет из него – это он так воняет?), нащупываю сначала очки, потом телефон. Набираю Ёжика – сегодня воскресенье, должен не работать.
- Здорово, Колючий! Как сам?
- О! Сколько зим! Да вот болею (голос сиплый). А ты где?
- В Лукино, закрытие сезона. Сейчас домой буду собираться. Слушай, а куда Григорий делся?
- А ты не знаешь? Посадили Григория. В ноябре суд был. 12 лет дали.
- Да ты что?! Как? Статья какая? Что-то много…
- Давай в посёлке встретимся, не телефонный разговор. Я сам не верю – это ж Гришка, мой друг детства… Эхх… Короче, сейчас приеду за тобой на машине, сигарет привезу – кончились, поди. У тебя во сколько автобус?
 
      Через час чай заварен, обогреватель работает на всю, рюкзак упакован, Ёж напротив, а я слушаю такую дичь, что ни смотреть на белый свет не хочется, ни жить эту жизнь дальше – не понятно, как? Как мы не видели? Как я не поняла, не догадалась? Почему не верила необъяснимым страхам, интуиции? И рядом были мои! Что отвело, кто позаботился, выполняя мою работу – хранить детей? Ведь не куклы же из трав, не бог и не лесные духи…
      Невестка Гришки, оставшись вдовой, вышла на работу, а с малышами взялся сидеть дед. Однажды маленькая Соня спросила маму, играет ли дедушка Гриша с ней в такую же игру – и перед девушкой открылась бездна. Григорий попытался нанести превентивный удар: пригрозил наркологической экспертизой и оформлением опеки на себя, однако молодую мать словно вело что-то за руку: «Ваня помогал», говорила она позже. Полиция отработала внезапно быстро и чётко. На следственном эксперименте свекровь сидела в кухне, открыв краны на полную, чтобы не слышать, и зажав обеими руками рот, а свёкр показывал на кукле, как он купал внучку. Адвокат крайне рекомендовал признать вину, но старый хрыч упёрся, то ли играя роль непонимания, то ли рассчитывая вызвать жалость судей нытьем о пожаре и смерти матери, приключившихся пару лет назад. Суд дал максимально, отбывать увезли в Новосибирск.
       Наконец, пазл сложился: дневник писательницы оканчивался где-то в июле 2018, дом соседа сгорел на Петра и Павла, мать его скончалась в ноябре, а зимовал он в Ольгином доме… А девчоночка, Даша? Куда она делась?
 Пока Ёж грузит в машину мои вещи, я снова переворачиваю тетрадь (чуть не забыла забрать её в город) и пролистываю предпоследние страницы:
 «Я знаю, это он! И мать, и жена его покрывают – Алёнку нашли в реке спустя неделю после исчезновения, но я знаю, знаю, что это просто выглядело как несчастный случай, а на деле – он замёл следы! Дашеньки нет уже месяц, и Константин Сергеевич из Лизы Алерт говорит, шансов мало – но раз тела нет, то полиция будет искать, хоть и не бесконечно… я уверенна, это он, он так смотрел на неё, как облизывался, и всё приручал, зазывал в гости – Господи, как же Ты не уберёг? где были мои глаза, сердце как не почуяло, что бежать надо, спасать и спасаться! Только доказательств у меня нет, и никто не слушает, а он просто в лицо сумасшедшей называет, издевается. Значит, сама. Значит, Бога нет, а спички есть, и жидкость для розжига у него всегда рядом с мангалом. Меня не найдут, но и они не уйдут безнаказанными»
      Так вот о чем этот бред! Алла, бедная! Но девочку ведь так и не нашли… Да что ж это тут так воняет… и послевкусие сна, всей открывшейся правды – как гнилой земли наелась… Чёртов подвал, крыса там разлагается что ли? К весне будет та же история, что с мясом в холодильнике, о котором писала Алла подруге, только подвал из дома не вытолкаешь. Кричу в двери:
- Ёжик! Давай я на следующем поеду – помоги мне, тут, кажется, что-то…
- Пусти, я сам. Рыбу что ли забыла? Рыбой воняет, испорченной. Дай фонарик. Твою ж мать! Спускайся сюда. Что это? Тряпка? Нет, резина какая-то (узнаю дождевик Леди Баг). Это что внутри - кости? И череп! Какой маленький… Ну, блин, уехали. Звони 112!
 
Пост мортем/скриптум.
    «Здравствуй, дорогая Геневьева! Кланяется тебе систо-цыганочка, как ты звала меня. Знаю только этот адрес, пишу «на деревню бабушке», понимая, что может и не дойти, и до весны размокнуть под камушком на крылечке, но точит меня совесть, что не попрощались - уж прости меня, глупую. Таких странных, припыленных, не от мира сего, сумасшедших и смешных, больных на всю голову, ведьм, дурочек и прочая-прочая общество «нормальных» называет кучей имён, но мы с тобой на них не отзываемся, отказываемся соответствовать любым ожиданиям и приходим не когда зовут, а тогда и куда захотим. Ну ты знаешь, кому я рассказываю!
      Мы с любимым Иришку оставили не без мучений и споров. Знаю, это ты мне вряд ли простила, а она, я надеюсь, простит и поймёт, когда повзрослеет. Её отец очень ответственный, и, что немало важно, состоятельный человек, он хорошо о ней заботиться, я звоню регулярно. Когда я объясняла любимому, что ей в Казани с папой будет лучше, он кивал, но в глазах была боль – его тоже мать бросила, умерла очень рано. Мы собрались среди ночи, за час, и уехали без цели, без плана – но я знала, чувствовала, что иначе меня проглотит это место, как болото, трясина бездонная, и будет не спастись, и никого не спасти там, у вас, в Лукино. Место странное, страшное. Ты же помнишь, поначалу мне очень понравилось: и люди хорошие, и зарплата на ферме достойная, и травы вокруг (только на полынь у тебя одной монополия – не растет она больше нигде, я проверяла!), и простор, и свобода… Иллюзия. Постепенно место открывается. Только в лесу я могла хоть как-то дышать – или пряталась. А потом, зимой, когда болела всё время, не могла уехать и в лес не могла. Понимаешь, ещё одну зиму я бы просто не пережила!
      Поначалу мы гостили в Карелии, у моих друзей, осенью с его друзьями перебрались в Индию, сейчас вернулись в Россию, в Москву, дальше не знаю. Останемся ли мы вместе? Что будет? Всё очень неопределенно, но это-то меня и успокаивает.
      До встречи! Уверена, не в этой жизни, так в следующей мы непременно снова встретимся и узнаем друг друга под любыми обличиями, почувствуем, и это правда сильнее крови, важнее семьи. Но я желаю тебе найти окончательный Дом (ты всегда произносила это слово с Большой Буквы))), ведь дом для нас – не столько капсула тепла и безопасности, сколько преддверие Бога. Нельзя вернуться домой, если ты еще не вышел из дома. Я кажется, нашла Бога с своем сердце, в любимом, а где же ещё Ему быть? Чего и тебе пожелала бы, если б не знала, что сердце твое давно Ему открыто, хоть ты и считаешь себя язычницей. Пусть сбудется твой просто дом, из дерева и любви, для детей и внуков, коз и кошек, для твоего покоя и успокоения – наконец-то, ведь ты заслужила, прекрасная.
     Пока. Люблю неизменно. Твоя я»
                КОНЕЦ