Стеклянные дни

    Лютые морозы опустились на город вокруг Рождества. Прижали к земле дома, загнали жителей под батареи. Восходы цвета бутылочного стекла распускались ясными днями, за мохнатым инеем окон автобусов плыли тени жаждущих согреться. Теплее всего было в библиотеках. Праздничные дни предполагали праздность, потому чаще были востребованы книги с картинками - по архитектуре, живописи, фото или дизайну - поразвлечь глаза. К вечеру неработающие горожане при грошах собирались в кофейнях, а обитатели хрущеб, ради выживания начинавшие пить с утра, в сумерках затягивали песни, и из-за каждой подъездной двери доносилась своя мелодия и свой запах ароматизаторов чая в пакетиках, в честь праздников не вынимаемых из кружек. Закаты в промзонах дотлевали уже нефритовые, каменно плотные, переходящие в темно-синий бархатный, звёздами колющий мрак.
     В подобные безлунные ночи мертвые говорят со мной, но я их не слышу.
     В свитере и шерстяных носках, расплющенная грудой одеял, тяжеленных, как крышка гроба, в шапке и маске (которая греет, а не только отсекает свет ночного фонаря, пробирающийся над трамвайными путями на третий этаж прямо в правый глаз, под ресницы), подсунув под бок теплого ребенка, я долго не могу заснуть, ворочаясь и трубно сопя. Сколько можно спать, в самом деле... по 10 часов в сутки... Чуть провалившись в предсонье, вижу кухню, и стол под торшером, нас трое - Натуся, ребенок и я. Натусино лицо в тени, но я не удивлена узнаванием, ведь только что, засыпая, о ней вспоминала. Дымящийся чай, ягоды-орехи на столе. Рассмотреть повнимательнее зеленые ветви и листья, что ползут по белым обоям, карабкаются со штор на потолок - вполне в натусином духе, размышляю я, но сильно похож и на мой старый дом, покинутый десятилетие назад...  тут я осознаю, что это сон. Слышу, как Натуся заговорила. Различаю её интонации, уютно-домашние и немного сварливые, словно предостерегающие. И широком ластиком стираю занавешенное окно, круг света, стол и нас.
     Сразу оказываюсь в другом сне, в темной комнате, где все так же пытаюсь уснуть рядом с ребенком, который оплел меня ногами, прижался и отодвинул тьму и холод своим костлявым тельцем. Мы болтаем перед сном. Внезапно почти разом включаются несколько телевизоров в изголовье, на постепенно нагревающихся экранах, черно-белых и цветных, извиваются фигуры, сквозь шипенье и снег несутся голоса и обрывки музыки. Мы в ужасе пытаемся бежать, кричать, понимая, что так не бывает, я ползу к двери, но детский довесок сковывает движенья. Из последних сил дотягиваюсь до ручки, распахиваю дверь, вижу в темноте приближающиеся фигуры (хозяев квартиры? родителей?), тянусь к ним с пола, и рука проваливается сквозь призрачные ноги, треники со вздувшимися коленками, тапки, пытаясь схватить и царапая воздух. Кричать, оказывается, можно только из себя, я же пока пытаюсь просто вдохнуть. Немой голос врывается в явь тонким отвратительным скрипом, переходящим в глубокий, как будто последний, выдох, с которым я выпадаю из кошмара обратно в ночь, сопение разбуженного ребенка, косо заглядывающий под съехавшую на ухо маску луч уличного фонаря. С глухо колотящимся сердцем и твердым намерением перед новым нырком - выдержать, не испугаться, выслушать и понять. Ну что страшного могут сказать мне мертвые? Посетовать о том, как неправильно жили? Или о том, как неверно живу я? Напророчить смертей? Это все мне и без них известно, и этого не избежать. А согреть они не могут. Так что сплю без сновидений до следующего пробуждения, когда долго лениво разглядываю светлеющие прозрачные небеса, затканные позеленевшим шёлком, блестящим и холодным, как дыхание мертвых на моих глазах.