Киммерийский берег

    Солнечное приморское утро. В порту пахнет рыбой, шумно швартуются паромы. Теплая пыль ласково обволакивает ступни между лямок сандалий, взрываясь маленькими фонтанчиками из-под подошв.
    В будке-курилке, единственной тени среди посадочных площадок, сидели двое: местный пацанчик с райончика неопределенного возраста, прожженый солнцем и спиртом, и отъезжавшая бледная барышня, очевидно страдавшая жестоким похмельем. Давились сигаретами, молчали, глазели вокруг. Он старался поймать ее взгляд, она тщательно уворачивалась. На солнце носились дети и голуби, взвизгивали металлические тросы, издалека шептали всплески волн и нестерпимо сиял горизонт. Он вдруг затянул хрипло: "И двести двадцать вольт при мысли о тебе...". Она закашлялась, поперхнувшись дымом, отщелкнула в урну бычок, лицо задергалось и некрасиво сжалось, ноги отпружинили от земли: "Время!" Не оглядываясь, она бросилась к таможне, едва накинув на плечо огромный рюкзак - лишь бы не догнал! Лишь бы не увязался провожать!
     Всё уже было сказано и обговорено в эти последние две недели на диком палаточном пляже среди скал и за два крайних дня в древнем портовом городе, то на прибрежных развалинах, то на ступенях какой-то бесконечной лестницы в небо, то вблизи невидимых каменоломен - но всюду с неизменным "бухлом", в окружении стандартных хрущоб и других пацанчиков с райончика. В это самое распоследнее утро молчаливо было пробуждение от того, что он уже внутри, тихо безнадежное струение из глаз - то ли слез, то ли спирта, - невыносима нежность бытия и остывающее тепло влаги под бедром (ужели обоссался?). Вскочить от омерзения с матраса на полу, бегом в грязный душ, без кофе и завтрака, долой отсюда навсегда, мерзость и мерзость, дрожащие руки, шаткая мостовая, огонь с небес прицельно в темя. Скорее! Прочь!
    И вот наконец металлическая палуба, чайки у борта, свежий ветер, нарастающая скорость - и рвущаяся нить между сердцем и жалкой фигуркой на берегу, между любовным жаром и ознобом предчувствия его зимнего визита в ее северный город. Она знала, видела во сне, как всё будет: он приедет, станет пить, яростно любить ее в каждом углу квартиры, всё чаще уходить, чтоб в одиночестве догнаться, то ли стыдясь, то ли чтоб больше досталось. И не любить, так явно не любить ее, а только терпеть до поры до белки. Она понимала, что все плохо кончится, томилась неизбежностью, тоскливо и стремительно неслась сквозь пространство и время, зная свою природу йо-йо, осязая натяжение резинки и заранее предчувствуя возврат в объятья этого до странности похожего на нее очаровательного мерзавца, поссанника любви.