День длинного чека

     Он был преподавателем уже не помню чего. Я брала частные уроки, и его посоветовали как лучшего специалиста. Мы встречались сначала в парках на окраинах, а когда выпал снег, сидели в маленьких загородных ресторанчиках и кафе, всегда разных, но неизменно напоминавших рюмочные времён ссср. Там он брал себе 50 коньяка и чёрный чай с лимоном и говорил особенно увлеченно, со студенческим румянцем на скулах, с лихорадочным блеском в глазах. Предмет свой он знал и искренне любил, а это всегда заразительно, увлекает.    
     Любовь не выскакивала перед нами, как перед героями Булгакова. Я мучительно признала ее в себе одной: долгая дорога с урока в автолайне, затерявшемся где-то среди спальных корпусов, роскошные пейзажи в морозном мареве - и полная физическая слепота, только постоянно меняющееся, как пламя, лицо перед внутренним пристальным взглядом, и пропущенная остановка, на каждом метре расхлябанных обочин которой мне всё глубже открывался ужас и безнадежность той глубины, куда я стремительно падала. Стало сложно при встречах неловко прятать счастливые глаза, не позволять им так уж пристально следить за каждым его движением, сдерживать себя руками, сцепляя их в комок под видом захвата салфетки или перечницы, чтобы пальцы не подбирались тихонько ближе. Однажды я обнаружила нас в какой-то совсем не похожей на него квартире, были некие взрослые дети в шапках и пожилой высокий человек с римским профилем, с грустным осуждением качавший головой, и моя робкая радостная идея: "А давай в музей! Там славно, тепло" - радостная от предчувствия красоты и найденного выхода из ситуации. Кажется, он провожал меня в прихожей, во всяком случае подавал шубку, и его руки, не успевшие соскользнуть с моих плеч, и губы, ледяные и неподвижные, как у мертвеца. Он втолкнул меня в пустую сумрачную комнату с единственным окном и заговорил не так, как обычно. Его скулы зажег не чай с коньяком, и то, что именно он говорил, остужало моё дыхание до абсолютного нуля. Слух и память милосердно отключились, остались отблески света уличного фонаря на пустой бутылке шампанского с парой бокалов, его судорожно метавшиеся кисти, и эта дурацкая фраза: "...тебе повезло, что сегодня день длинного чека, но так больше...". И морщина между бровями. И понимание конца. Последней близости между нами не было, да и не могло быть, как и любого другого будущего, кроме расставания. Но зачем же так больно! и так пошло, трусливо и жалко...
     И снова знакомый номер на маршрутке, снова густой снегопад, делавший немым город и умиротворявший мою печаль. Себе я позволила оставить только фразу: "Это было прекрасно, как самоубийство".